home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

Новгородские пленники были привязаны к идолам на площади, чтобы любой проходящий мог плюнуть в них, бросить снегом или обматерить. Но бить русичей было нельзя – за этим следили вои, приставленные к истуканам. Пленных было так много, что идолов на всех не хватило: пришлось часть новгородцев сковать колодками и посадить на землю посреди площади. Руки их были связаны за спинами, люто стынущие ноги скребли снег, оставляя неровные борозды. Югорские воины, развлекаясь, пинали их под зад, новгородцы в ответ огрызались. Над площадью стоял гомон – чадь, столпившись на улицах, веселилась, предвкушала зрелище. Давно уже югорский край не видел столь славной победы. Под городом, правда, ещё топтались остатки русского войска, но кому было до них дело? Югорцы больше не боялись руси. Они уверились в могуществе своих богов.

Ближе к вечеру, когда слабое зимнее солнце, едва показавшись над окоёмом, уже пропало без следа, из терема показался кан. В ярких одеждах, с черепом лося на голове, он сидел в седле боевого оленя и высокомерно глядел по сторонам. Толпа сразу как-то выдохнула и разразилась ликующими воплями. Непостоянный народ, ещё вчера роптавший на упрямство повелителя, теперь обожал его. Следом за Унху выступил старый пам в узорчатой парке, за ним – двое служек с коробами в руках, и десяток воев с копьями. Последним шёл молодой невольник с мешком за спиной, в котором перекатывались какие-то большие шары. Вождь подъехал к костру, разведённому на площади, посмотрел вокруг и поднял ладонь. Югорцы притихли, готовясь внимать господину.

– Вот и пришёл конец нашим страданиям! – объявил он. – Пришельцы, покусившиеся на Сорни-Най, повержены, богиня вернулась в своё жилище, а её земля спасена от поругания. Взгляните на тех, кто ещё вчера хотел брать с нас дань, а ныне повержен к нашим стопам. Узрите лики их предводителя и шамана. – Вождь подозвал к себе невольника, и тот вытащил из мешка одну за другой две головы. Унху поднял их за волосы, показал всем, чтобы каждый мог рассмотреть мёртвых русичей. Толпа возопила неистово, захлёбываясь от счастья, а новгородцы, не сговариваясь, разразились бранью.

– Волею богов убил я замахнувшихся на наше добро и наши жизни, – провозгласил Унху. – И так будет со всяким, кто осмелится бросить мне вызов.

Толпа взвыла ещё восторженнее, а слуги по знаку кана вынесли со двора два заострённых шеста. Водрузив на них головы Ядрея и отца Иванка, Унху велел воткнуть эти шесты с двух сторон от костра, чтобы пламя подсвечивало растрёпанные бороды новгородцев.

– Смерть, смерть пришельцам! – воскликнул он, и толпа ответила ему новым воплем торжества, плюясь в привязанных к идолам пленников.

К огню вышел старый пам со служками. Открыв один короб, он принялся швырять в пламя пахучие корешки и грибы, а затем, когда по площади поплыл горьковатый запах, стал, надсаживая голос, творить благодарственную молитву Нум-Торуму, Сорни-Най и их брату, божеству войны Хонт-Торуму. Когда молитва была сотворена, пам что-то сказал кану, указывая на колодников, и тот скупым движением пальца велел расковать одного из них. Вои скрутили новгородцу руки, подогнали его к вождю, поставили на колени. Служки шамана, отстранив ратников, повалили русича на землю. Кулькатли достал нож и с размаху вонзил его в грудь воя. Ратник бился и дрыгал ногами, изо рта у него пошла кровь, а пам сноровисто и невозмутимо ковырял ножом в груди, точно выколупывал содержимое грецкого ореха. Наконец, когда русич затих, шаман извлёк ещё бьющееся сердце ратника и поднял его над головой. От сердца исходил пар, оно заливало кровью пальцы шамана и капало на снег.

Упырь Дырявый, привязанный к одному из идолов, не выдержал, завопил что есть мочи:

– Это что же деется-то, братцы? Они ж нас для игрищ своих поганых пригнали, будто мы – скоты бессловесные.

– Не боись, ребяты, – подал голос Яков Прокшинич, тоже стоявший у болвана. – Были мученики и до нас, а ныне пребывают в чертогах Божьих. Молитесь Господу, и обретёте вечную жизнь в раю подобно другим принявшим смерть за веру христианскую.

– В гробу я эту жизнь видал! – заверещал Упырь. – Пустите, окаянные! Глаза б мои вас не видели! Что хотите сделаю, только избавьте от лютой смерти!..

Югорцы же, оттащив бездыханное тело русича, уже тянули к огню другого колодника. То был один из смердов Сбыслава Волосовица. Он извивался, сучил ногами, громко плакал и молил о пощаде, но жестокие язычники не обращали на его крики внимания. Подтащив ратника к костру, перевернули его на спину и прижали руки и ноги к окровавленной земле. Пам вновь занёс свой нож…

Савелий наблюдал за всем происходящим из-за края заплота, окружавшего княжий двор. Его одолевали восторг и ужас одновременно. С одной стороны, ему, непривычному к кровавым обрядам, жутко было присутствовать на этой вакханалии; с другой же, он упивался жалким видом тех, кого считал обидчиками и клеветниками. Раздвоенность чувств обернулась раздвоенностью ощущений. Купца одолевала тошнота, мутившая его рассудок, но вместе с тем ликовала душа при виде страшной участи, постигшей недругов. Понемногу он и сам проникался слепой ненавистью к незваным гостям и впадал в кровавый раж.

А страшное празднество шло своим чередом. Служки сыпали в огонь соль и кусочки грибов, вокруг огня изгалялись плясуньи в медвежьих шкурах, вои били копьями о землю, а с княжьего двора невольники тянули нарты, полные разных яств на глиняных подносах и напитков в бурдюках. Толпа ревела, опьянённая счастьем и дармовым угощением. Югорский кудесник зарезал ещё двух колодников, потом взял поднесённые ему бубен и колотушку, и пошёл камлать вокруг костра. Он то подпрыгивал, поджимая ноги, то пластался по грязному снегу, извергая потоки слов и тряся головой, как бесноватый. К подножию идолов рабы поволокли охапки хвороста.

– Неужто ж спалить хотят? – перепугался ещё пуще Упырь. – Как же это, братцы?..

– Примем смерть спокойно, ребята, – сказал Яков Прокшинич.

А югорцы опять взялись за колодников. Окостеневших от холода, их расковали и отдали на растерзание обезумевшей толпе. Два смерда и три ушкуйника исчезло в колышущемся людском море, успев лишь послать проклятие всей округе. Савелий, не в силах вынести подобное зрелище, рванулся прочь, но человеческое скопище, выплеснувшись на площадь, завертело его и выплюнуло рядом с пленниками.

– А ты что же, Савка, югорцам передался? – крикнул Яков Прокшинич, заметив его.

Савелий растерянно огляделся.

– Вот, значит, кто нас в югорские руки предал, – продолжал боярин. – За злодеяния свои, за пролитую кровь нашу судить тебя будут Бог да Святая София. Вместе с нами предстанешь пред Господом и будешь держать ответ.

– Невиновен я! – завопил Савелий. – Это из-за тебя, Яков, зло случилось! Ты всему причина!

– Бог нас рассудит, Савка, – откликнулся боярин.

Югорские вои, увидав, что пленник разговаривает, заволновались, врезали Якову топорищем по брюху. Боярин выпучил глаза, задохнулся кашлем, корчась от боли. А толпа меж тем снова взревела и в едином порыве опустилась на колени. Савелий резко обернулся. Из ворот княжьего двора служки пама выносили Золотую Бабу. В свете костра облик её окрасился багровым перламутром, огромные глаза отбрасывали блики, словно метали молнии, а сложенные под выпуклым животом руки сияли золотом.

– О матушка-Богородица, спаси меня! – завопил вдруг Упырь. – Владычица югорская, кланяюсь тебе и молю о защите! Грешил, много грешил, но по неразумию и чужому наущению. Неграмотен и тёмен я, но ныне вижу свет твой. Спаси и сохрани, заступница чудская!.. – Ушкуйник ещё что-то лепетал, путаясь в словах и кривясь от рыданий, а Савелий, с изумлением вслушиваясь в его вопли, не мог поверить, что тот обращается с мольбой к статуе богини. Чудовищность происходящего потрясла его. «Что же это деется?» – подумал он. Неужто новгородец и впрямь не отличит языческую идолицу от девы Марии? Но тут же пришло и понимание: ушкуйник молился той единственной, которую только и считал заступницей рода человеческого. Предчувствие близкой смерти пробудило в нём исступлённую веру, а воссиявшая над огнём Золотая Баба привиделась сошедшей с небес Богородицей. Он попросту сходил с ума, и это помрачение могло стать для него избавлением от неотступного страха или, напротив, карой хуже самой смерти.

Края площади осветились пляшущими огнями, и пленники завыли от ужаса. Возле кумиров, стоявших с восточной и западной сторон площади, задымили костры. Привязанные к идолам русичи орали благим матом, а вои, сторожившие их, принялись бить копьями о снег и приплясывать, наворачивая круги возле божков. «Гай! Гай!», – выкрикивали они. Пленники, коим огонь уже лизал пальцы ног, истошно кричали, вои ходили по кругу, шаман колотил в свой бубен, а толпа ревела, вознося руки к темнеющему небу.

– Держись, ребята! – подбадривал сжигаемых Яков Прокшинич. – Мука ваша в раю вознаграждена будет.

Но тем было мало дела до увещеваний боярина. Они стенали в своих верёвках и бились затылками о древесину идолов, спеша разбить себе головы, пока огонь не начал поджаривать их по-настоящему.

Кан спрыгнул с лося, подступил к служкам, державшим над собой Сорни-Най, и преклонил перед нею колени. Потом опять взобрался в седло, взял богиню и поехал с ней вокруг площади, показывая людям владычицу Югры.

– Матушка-Богородица, защити, – твердил как помешанный Упырь. – Матушка-Богородица, оборони…

Савелий чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Ему было дурно, пахучий дым заполнял ноздри, вызывая жужжание в голове, руки и ноги бежали мурашками, а сердце прыгало и бесновалось. Не выдержав, купец тоже упал на колени. Спину его прошибло потом, глаза заморгали часто-часто, а на языке выступил непривычный привкус. Голова готова была разорваться от оглушительного шума. «Не вынесу, не вынесу, не вынесу», – в страхе повторял он, шевеля пересохшими губами. Всё слилось в какую-то невообразимую свистопляску: югорские болваны, костры, топающие ратники, вождь с Золотой Бабой… «Разве можно одолеть эту силу? – благоговейно думал купец. – Безумцы, мы сунули голову в медвежью пасть. Здесь правят иные стихии, и нам тут делать нечего. Сколько бы врагов мы не положили, югорцы всё равно сильнее нас. За них бьётся сама земля. А мне, мне-то что теперь делать? Разве поверит кто, что я сумел уйти от чудинов? Неужто придётся остаться здесь навсегда? Неужто до конца дней своих буду заточён в этом снежном краю?». Лишь сейчас ему вполне стала ясна цена предательства. Отныне пути назад для него были отрезаны. Он пересёк черту, написанную кровью, и должен был идти только вперёд. Таков был итог его поступков. И хоть лихорадочные мысли эти пронеслись перед ним не в виде чётких умозаключений, а разнузданной сворой диких псов, итог был однозначен: он погубил себя. Савелий протёр глаза и огляделся. Взгляд его вдруг наполнился неумолимым покоем. Он смирился со своей судьбой и взирал на мир уже по-новому – как человек, вписавшийся в него, постигший его правила и принявший ту роль, которую ему отвели бессмертные боги. «Однако, это не значит, что я останусь здесь жить, – продолжал он упорствовать. – Все, кто видел меня тут, уже умерли или скоро умрут. Чего мне бояться? Ушкуйников? Сбыслава с Завидом? Я скажу им, что выполнял приказ Ядрея. Они не смогут уличить меня на лжи». Он перевёл затуманенный взор на золотую статую и хищно ухмыльнулся. «Мы ещё поборемся», – подумал он.

Тем временем пам понемногу впадал в исступление и воспарял душой в небеса. Скоро перед его взором предстали знакомые чертоги Сорни-Най. Из терема у подножия русальей горы вышел коротышка в шапке и сурово взглянул на гостя.

– Богиня недовольна твоим вождём, пам. И недовольна тобой, ибо ты не смог удержать его от необдуманного поступка.

– Мне больно слышать эти слова, – ответил Кулькатли. – За что богиня гневается на нас? Скажи, и я сделаю всё, чтобы заслужить её прощение.

– Ты позволил кану воспользоваться её изваянием для обмана русичей. Богиня не простит такого святотатства.

– Но ведь я сделал всё, что в моих силах, дабы образумить Унху!

– Однако не образумил. За одну мысль о подобном кощунстве следует наказать твой город, а уж деяние и вовсе непростительно.

– Что же мне сделать, дабы богиня уняла свой гнев?

– Ты должен уничтожить всех пришельцев, явившихся в югорскую землю. Только так ты сможешь вымолить прощение.

– Но как мне совершить это? Ведь я не вой.

– Ты хочешь совета у богини? – удивился маленький человечек. – Богиня не даёт советов. Она приказывает. Ты исполняешь.

– Богиня слишком сурова. Мы не заслужили этого, – удручённо промолвил пам.

– Хорошо, я передам твои слова великой Сорни-Най.

– Скажи богине, что я выполню её поручение, – поспешно добавил Кулькатли.

– Иначе и быть не может.

Душа его ринулась вниз, к земле. Спускаясь, он увидел свой город, полный радости и веселья, а рядом с ним – разворошенный и полупустой русский стан. Там царили печаль и уныние. Множество раненых, лёжа на лапнике под открытым небом, стонало от боли и металось в горячке, угрюмые молчаливые люди ходили меж них, подбирая обломки, складывая берестяные чумы и поднося занедужившим кипяток в костяных кружках. Слышалась незнакомая речь и скрежет точила. Привязанные к колышкам олени хрумкали сухим ягелем, варилась пища в больших котлах, несколько ратников, стоя на коленях, слушали вдохновенную речь человека в поношенной лисьей шубе и истёртом треухе. Сверкая безумными глазами, человек этот что-то вещал им, размахивал руками и кривлялся.

Пам приземлился и, обернувшись волком, спрятался за бугорком. Шерсть его вздыбилась на загривке, из пасти послышалось негромкое рычание: Кулькатли наводил на новгородцев колдовской морок. Ему хотелось, чтобы пришельцы возненавидели друг друга и вновь сошлись в междоусобной сече. Лишь так мог он уничтожить неуступчивых русичей.

Заклятье его сработало. К вещуну подступил высокий человек в богатых одеждах с длинным ножом на поясе и что-то гневно сказал ему. Вещун отшатнулся, закрывшись руками, затем направил на подошедшего указующий перст и произнёс несколько слов. Ратники, слушавшие его, вскочили, повалили верзилу на снег, начали бить его кулаками и ногами, но на подмогу тому подоспели другие люди. Началась драка. Видя это, шаман удовлетворённо облизнулся – вот она, мощь югорских богов, способная придать сил слабому и лишить разума хитрого. Никто не устоит перед нею. Прячась за сугробами, Кулькатли побежал в ближайший перелесок, чтобы обойти стан с другой стороны и замкнуть кольцо ядовитого колдовства. Но олени, учуяв волчий запах, принялись взрёвывать и бить копытами. Это отвлекло дерущихся. Они расцепились, кинулись на выручку животным, несколько русичей с луками выбежало к перелеску. Шаман досадливо припал к земле. Как он мог забыть о чутком нюхе этих зверей? Непростительная ошибка. Медленно отползая, он попытался скрыться в лесу, но серая шкура на белом снегу выдала его, и скоро вокруг пама засвистели стрелы. Шаман бросился наутёк. В это мгновение распахнулись ворота югорской столицы, и оттуда вымахал отряд воинов на оленях и собачьих упряжках. Впереди мчался сам Унху с лосиным черепом на голове. Русичи, забыв о волке, бросились к оружию.

По своему обычаю югорцы не стали вступать в ближний бой, а просто забросали новгородцев стрелами. Те, совершенно пав духом, отошли к лесу, прикрываясь щитами и бросив раненых. Торжествующие чудины ворвались в стан, принявшись резать раненых врагов и валить шатры. Однако стоило им взяться за оставленных новгородцами оленей, как русичи вернулись и выбили противника с вершины. На склоне холма началась лютая рубка, новгородцы разбивали мечами югорские шлемы и доспехи, чудины поддевали новгородцев на копья, кругом стояли треск и звон, русская матерная брань перемежалась югорскими ругательствами, летали топоры и сулицы, снег превратился в бурую жижу, которую месили кожаные сапоги и меховые ерн-ваи. Постепенно славяне начали теснить югорцев к реке. Самая ожесточённая сеча завязалась вокруг Унху, который, сидя на боевом олене, работал короткой пальмой и воинственными кличами ободрял своих воев. Откуда ни возьмись прилетела сулица, и кан упал, поражённый в левое плечо. Шаман понял, что дальше медлить нельзя. Выскочив из перелеска, он поднял морду к небу и завыл. Югорцы, увидев такое, немедленно обратились в бегство: волк, воющий на поле брани – плохое предзнаменование. А русичи как падальщики набросились на раненого кана и принялись добивать его мечами. Над урёмой сгустились набежавшие из тайбалы тучи, поднялась буря, застлавшая воям глаза. Это Нум-Торум откликнулся на мольбу шамана. Новгородцы торопливо устремились обратно в стан, спеша спрятаться от непогоды в чумах, но чумы их по большей части были размётаны югорцами, и потому русичам пришлось довольствоваться наспех собранными шкурами и кусками бересты. Шаман бегал вокруг стана и выл, выл, подзадоривая небожителя Нум-Торума. Но даже и божьего дыхания не хватило, чтобы заморозить этих проклятую русь. Порыв ветра иссяк, враги как ни в чём не бывало выбрались из занесённых снегом убежищ и двинулись подбирать тела убитых. До чего же живучи эти пришельцы! – с ненавистью подумал Кулькатли. – Ничто их не берёт.

Он опять шмыгнул в ельник и затаился.

На следующий день новгородцы всё же снялись с насиженного места. Их стан был разгромлен, большая часть воев полегла в сражениях, почти все олени разбежались или попали в руки югорцев. Дальнейшая осада не имела смысла. Худо-бедно исправив несколько нарт, они запрягли оставшихся лосей, сложили разобранные чумы, и утром, спустившись с едомы на лёд, отправились в путь. Воины несли на себе огромные тюки с пушниной, впереди шли два разведчика, проверявшие крепость льда на реке. Лоси уныло брели по слуду, стеснённые тяжёлой поклажей. А шаман серым волком бежал по береговой опушке, неустанно взывая ко всем богам и духам, чтобы те не оставляли в покое упрямую русь.

Усилия его не пропали даром. Морок, неотступно довлевший над пришельцами, то и дело заставлял их сходиться в словесных перепалках, драть друг друга за бороды и хвататься за ножи. Больше всех лютовал вещун в поношенной шубе: он то обращался к ратникам с речами, то, воздев руки к небу, творил заклинания. Иногда кто-нибудь из новгородцев набрасывался на него, хотел поколотить, но остальные тут же вставали на его защиту. Спустя несколько дней русичи повязали двух своих и вырубили прорубь в реке. Одного из связанных спустили под лёд, другому перерезали глотку им и подвесили тело вверх ногами на дереве. Сделав это, новгородцы ударились в веселье, начали петь и плясать – совершенно как югорцы после жертвоприношения. Пам ухмыльнулся про себя, оценив весёлую шутку югорских богов: незваные гости, не приемля заклания людей, всё же смирились перед силой чудских духов и решились откупиться от них кровью.

Он не отставал от русского отряда. Новгородцы шли, бросая отстающих, ведомые человеком в лисьей шубе. Наблюдая за ним, Кулькатли невольно проникся благоговением перед прозорливостью богов, соблазнивших этого русича властью над людскими душами. К чему пытаться сломить новгородцев грубой силой, когда можно подчинить себе их мысли, заставить делать то, на что они никогда бы не решились, будучи в трезвом уме? Теперь, когда славяне окончательно покорились чудским демонам, югорцы могли просто взирать со стороны, как, смущённые прельщением, новгородцы избивают друг друга. Всё к тому шло, но пам на всякий случай продолжал твердить заклинания, не давая русичам вынырнуть из тёмного мления. «Пусть захлебнутся ненавистью, – злорадно думал Кулькатли. – Пусть утонут в постоянной грызне. Ни один не должен дойти до Камня. Все лягут здесь, корчуя измену в своих рядах. Так решили боги, и никто не избегнет их кары».

Он до того вошёл в раж, что перестал и скрываться от пришельцев, выбегал к самой кромке льда и выл, желая наслать на русичей новую бурю. Но владыка Нум-Торум отчего-то не внимал его просьбе. Тихо было вокруг, оцепенело стояли пихты, усыпанные белым пухом, и масляно скользил месяц по дымно-чёрному ковшу стылого неба. Новгородцы же, заметив волка, пускали в него стрелы. Однажды чуть было не попали, самой малости не хватило. Кулькатли поджал хвост и должен был спасаться бегством в зарослях тальника. Он бежал, оставляя за собой глубокую снежную борозду, а в окостеневшие от мороза стволы с глухим стуком вонзались русские стрелы, и слышались где-то за спиной голоса врагов. «Что же это? – в страхе думал пам. – Неужто боги оставили меня?». Ему пришлось уходить всё дальше и дальше в дебри беломошника, чтобы ощутить себя в безопасности. Но даже и там, в глубокой чаще ему мерещилась ненавистная славянская речь, будто слова, покинув уста, следовали за ним, подобно злым демонам-пупыгам. Кулькатли кружился и вертелся, как блохастый пёс, пытаясь отделаться от навязчивых голосов, но они не отпускали его, звучали в голове и словно издевались, упиваясь своей безнаказанностью. Наконец, обессилев этой тщетной борьбой, шаман выкатился на луговину и узрел человека.

Это был не югорец. Рваный тулуп и сбитые сапоги выдавали в нём жителя Загорья. На спине его перекатывался тяжёлый мешок, привязанный верёвкой к шее, у пояса болтался нож в дырявом тряпичном чехле. Путник по самые глаза зарос грязной рыжей щетиной, на исхудавшем лице торчали острые скулы. Очевидно, это был беглый раб, который брёл уже много дней, пробираясь на родину. Щёки его туго перетягивали уши собачьей шапки, отмороженный кончик носа кристально белел в полутьме. Увидев волка, он присел и слегка разъял потрескавшиеся губы. Правая рука его потянулась к ножу. Рваный краешек мешка перевесился через бок, и в дыре что-то блеснуло. Пам насторожился. Жуткое подозрение охватило его. Он осторожно двинулся по краю поляны, не сводя с человека пристального взгляда, а тот выставил нож и приготовился к схватке. Пам не был охотником, он не знал, как надо нападать, не умел уворачиваться от ударов. Но волчья природа дала знать о себе, и Кулькатли, оттолкнувшись задними лапами, прыгнул на незнакомца.

Человек не смог устоять, он был слишком слаб для этого. Даже проткнуть как следует ножом волчью шкуру – и то ему оказалось не под силу. Шаман подмял его под себя, потянулся зубами к глотке, путник же задрыгал ногами, отчаянно замолотил кулаками по бокам зверя. Будь шаман поопытнее, он быстро бы справился со своей добычей, но без сноровки паму пришлось несколько раз пропахать мощными челюстями грудь человека, пока тот не обмяк. Обрывки одежды, пропитанной кровью, наполнили рот пама. Он сплюнул, повернул морду к мешку, оброненному незнакомцем. Осторожно подошёл, потрогал его содержимое. В лапу ему уткнулось что-то длинное и покатое. Носом Кулькатли откинул верхний край мешка и оторопел. Перед ним блеснула позолотой часть большого изваяния. Не веря своим глазам, он выгреб статую наружу и захрипел от ярости. Это была Сорни-Най.

Кудесник яростно взвыл и принялся в бешенстве рвать зубами плоть поверженного им человека. «Кто ты? – рычал он, выдирая куски мяса. – Откуда пришёл? Как украл богиню?». Неизвестность страшила его пуще всего. Ведь совсем недавно казалось, что опасность миновала. Разбитые русичи бежали от югорской столицы, вожди их погибли, а оставшиеся ратники погрузились в пучину взаимных распрей, с успехом истребляя друг друга. Так было до сегодняшнего дня. Но случайная встреча в лесу всё перевернула. Она показала паму, что где-то за спиной у него действовал тайный и хитрый враг. Этого врага нужно было отыскать и казнить. Но кто он? Откуда взялся? Неужто в столицу просочились новгородские лазутчики? Многое стоило обмыслить, многое сделать…

Однако додумать шаман не успел – из леса вдруг прилетела стрела и вонзилась ему в левый бок. Он вздрогнул, изумлённо вывернув шею, устремил взгляд в тёмные заросли лозняка, затем почувствовал сильную слабость и упал на снег. Перед глазами всё зарябило, очертания деревьев смазались, кроны, затмившие небо, словно навалились всей тяжестью, сдавив дыхание.

Из чащи вышел лучник. Копна чёрных волос сдвинула ему шапку на затылок, затасканный тулуп зиял прорехами, на ногах красовались новенькие черки с высокими голенищами. Человек подступил к издыхающему волку, покачал головой и усмехнулся.

– Вот мы и встретились с тобой, кровавый пам, – сказал он с лёгким зырянским акцентом.

Потом достал из-за пояса топор и одним махом отсёк волку голову…

Душа Кулькатли вернулась в тело, шаман прекратил свой неистовый танец. Потрясённо оглянувшись, он прохрипел:

– Измена! В городе враги. Они похитят золотую Сорни-Най и навлекут новые беды на нашу землю.

– Что ты несёшь? – недоумённо вопросил Унху, сидя на лосе. Он был весел и пьян от счастья. – Русичи уже побеждены. Кто может покуситься на святое?

– Не зарекайся, кан! Враги повсюду. Ты должен выкорчевать эту заразу, иначе…

– Иначе?

– Иначе она убьёт тебя! – заорал Культакли.

Унху тревожно посмотрел сверху вниз на перепуганного старика, нахмурился.

– Что тебе сказали боги?

– Они сказали, чтобы я закончил твоё дело и уничтожил всю русь под корень.

– Почему они поручили это дело тебе? Разве война – не моя обязанность?

– Потому что Сорни-Най в обиде на тебя. Ты слишком вольно обошёлся с нею.

– И как же ты собрался уничтожать русичей? – усмехнулся вождь.

– Я наслал на них помутнение рассудка, заставив врагов убивать друг друга.

– Наслал? Так значит, драка между ними – твоя заслуга?

Пам непонимающе наморщил лоб.

– О какой драке ты говоришь?

Унху подъехал к нему поближе, понизил голос.

– О той, что разгорелась из-за Сорни-Най, подсунутой мною новгородцам.

– Н-нет, это побоище вызвано не мною. Но я видел грядущее – в нём русичи опять сошлись в смертельной схватке, а ты, кан, снова вышел на бой против них.

– И чем же закончилась это сражение?

– Русичи ушли. Но ты, Унху, заплатил за это жизнью.

Кан вздрогнул, задрал подбородок, глядя на шамана из-под приспущённых век. Затем оглядел площадь.

– Недоброе это предзнаменование, – обронил он.

– Куда уж хуже, – согласился Кулькатли.

– И что же мне сделать, чтобы отвести угрозу?

– Ты должен передать мне иттарму Сорни-Най и убить всех зырян, которых найдёшь в своих владениях.

– Почему зырян?

– Потому что это они похитят нашу святыню.

– Что ж мне – и невольников отдать на заклание? – раздражённо спросил кан.

– Всех зырян, какие есть…

– Да ты и впрямь ополоумел. Люди восстанут на меня за такой поступок. Как им вести хозяйство без рабов?

– Они нахватают новых. Не заботься чувствами людей, думай о желаниях бессмертных.

– Ты обезумел, пам. Надо ли торжество сдобрять кровопролитием?

– Надо, если так хотят боги.

Унху коротко подумал, рассеянно поглаживая шею лося. Потом медленно произнёс:

– Ладно, будь по-твоему. Но я не хочу принимать в этом участия. Сам веди народ на резню.

Пам окинул взором площадь. Костры перед идолами полыхали вовсю, окутывая привязанных полураздетых пленников серым дымом. В тёмном небе играло разноцветное сияние. Мечущиеся языки пламени превращали закопченные лица в жуткие маски. Тени танцующих воев походили на чёрных духов из нижнего мира. Казалось, сам Куль-отыр выполз из своих недр, чтобы отметить победу югорского кана.

– А как же русичи? Разве ты не принесёшь их в жертву Нум-Торуму? – спросил Кулькатли.

– О нет! Я возьму за них выкуп или сделаю рабами.

– Зачем же ты зажёг эти костры? Чтобы подразнить бессмертных?

Унху снисходительно поглядел на шамана.

– Ты – хороший пам, Кулькатли, но ты – всего лишь пам. А я – правитель, и должен думать о своём народе. Люди моего города утомлены осадой и битвами. Им хочется забыться, повеселить сердца зрелищем. И я даю им это зрелище. Пускай тешатся, глядя как русичи плачут от дыма, который разъедает им глаза. Пускай насладятся унижением своих врагов. Они заслужили это.

– Так значит, ты живёшь обманом?

– Если б я жил только правдой, новгородцы покорили бы мой город и разрушили святилища.

– Ты – коварный человек, кан!

– Я таков, каков мир, созданный богами.

– Не богохульствуй.

Унху рассмеялся и, отмахнувшись от пама, ударил пятками по бокам лося. Подъехав к костру, за которым виднелось измученное и потемневшее от дыма лицо Якова Прокшинича, Унху весело сказал:

– Ну что, русич, не удалось тебе поживиться нашим богатством?

Боярин молчал. Медленно перекатывая голову, он сверкал белками глаз и, казалось, ничего уже не соображал. Грудь его то и дело сотрясалась кашлем, всклокоченная борода с застрявшими в ней пепельными хлопьями скребла по разорванной рубахе.

– Гляди не умори его, – предупредил кан слугу, шуровавшего палкой в огне. – Он нужен мне живым.

– Слушаюсь, господин, – поклонился тот.

Почему-то у кана упало настроение. Чего не хватает этому старику? – недовольно подумал он о Кулькатли. Русичи повержены, богиня возвращена в город. Чего же больше?

Он услышал за спиной звук шаманской колотушки и развернул лося.

– Слушайте, жители города! – сипло закричал Кулькатли. – Боги открыли мне ужасную тайну!

Разгорячённые празднеством люди оборачивали к шаману зарумянившиеся лица, свистели и махали руками. Что нового мог поведать им этот человек? Какую правду открыть? Небось, захотел исполнить ещё один обряд, чтобы ублажить бессмертных. Так думали югорцы, не очень вслушиваясь в слова пама. Но служки и вои, стуча палками и копьями по земле, вынудили их притихнуть.

– Тайна в том, – продолжал Кулькатли, – что среди нас затесались изменники. Пока мы сражались с русичами, предатели проникли в наш город, вошли в наши дома, говорили с нашими людьми. Они выглядят безобидно, но на деле это враги пострашнее новгородцев, ибо нападают исподтишка. Их цель – выкрасть золотую богиню. И они сделают это, если мы не защитим её.

– Кто эти злодеи? – послышались выкрики из толпы. – Скажи, и мы растерзаем их.

– Это – зыряне, – ответил пам. – Люди из-за гор. Убейте их, и вы спасёте Сорни-Най.

Раззадоренные пьянящими дымами и убийствами люди плотоядно взревели. Там и сям среди собравшихся началось движение. Задние ряды ещё не взяли в толк, что происходит, а передние уже повалили с площади, извергая воинственные кличи.

– Убить зырян! Выставить их головы на стене! – рычали горожане, устремляясь к своим домам, чтоб растерзать пермяцких невольников.

Площадь начала пустеть. Не только простые жители, но и вои бросились избивать зырян. Унху с какой-то безнадёгой взирал, как его бойцы исчезают в темноте улиц, спеша вкусить крови беззащитных рабов и торговцев. А посреди площади, между шестов с головами русских предводителей, бесновался и кричал Кулькатли, упоённый видом одурманенного народа.

– Убить, убить! – верещал он, корчась от конвульсий. – Вырвать глаза и сердца, выдрать кишки, скормить мозги псам! Чтоб и следа не осталось от проклятого племени! Уничтожить под корень, вырезать всех до единого!..

Он голосил, думая, что исполняет волю богов, но на деле хотел лишь спасти свою шкуру, ибо хорошо помнил, что стрела, поразившая волка, была пущена зырянином. И теперь, призвав истреблять пермяков, он ликовал, уверенный, что избавил себя от преждевременной гибели.

Кан же, с омерзением взглянув на него, удручённо опустил голову и тихим голосом приказал слугам:

– Отвяжите русичей и отведите их обратно в затвор.

Первым освободили от пут сомлевшего боярина. Подхватив его под руки, югорские невольники поволокли Якова к стоявшим невдалеке нартам. Затем отвязали остальных новгородцев. Славяне были измучены голодом, холодом и едким дымом. Кто-то пытался идти сам, но большинство валилось с ног. Слышался резкий кашель, стоны, ругательства. Рядом с каном вдруг вырос Савелий.

– Господин! – испуганно залепетал он. – Неужто ты хочешь отпустить Якова Прокшинича?

Вождь скосил на него небрежный взгляд, выслушал толмача и кивнул.

– Да. Твой народ хорошо заплатит за него.

– Не делай этого, господин! Ведь боярин, вернувшись домой, будет пылать местью и обязательно наберёт новое войско, чтобы покорить Югру. Я знаю его – он не успокоится, пока не добьётся своего. Либо ты убьёшь его сейчас, либо он убьёт тебя потом. Клянусь тебе!

Унху с сомнением поглядел на него, пожевал губами.

– Что-то много советчиков развелось кругом.

Он тронул лося пятками и с показным равнодушием проехал мимо купца. Тот дёрнулся было за ним, но на пути Савелия выросли суровые чудинские ратники.

– Господин, – громко заныл Савелий, отбросив в сторону осторожность, – он убьёт тебя. Убьёт нас всех. Это – жуткий человек, сущий демон. Не отпускай его, умоляю!..

Русичи услышали его вопли. Упырь Дырявый, тоже лежавший на нартах, приподнял голову и прохрипел заиндевевшими губами:

– Ишь ты, душегуб какой! Всё ему мало…

А Савелий, не слыша его, тащился позади лося и повторял:

– Убей Якова, господин! Убей кровопийцу! Не даст он тебе покоя, покуда жив…

Предчувствие того, что боярин спасётся от неминуемой смерти, затопило купца страхом. Его пугало даже не возмездие, а худая слава, которая разнесётся о нём, если Яков вырвется из Югры. Остальных пленников он не боялся – кто поверит чадину, очернившему житого человека? А вот боярское слово имело вес, его непросто было перешибить присягой, пусть и сдобренной серебром и златом. И потому Савелий влёкся за уезжающим каном как попрошайка и умолял, умолял… Наконец, Унху сдался.

– Ладно, – сказал он, поворачивая лося к Савелию. – Будь по-твоему. Но за смерть этого человека твой бог взыщет с тебя.

Он дал знак слугам, и те снова потащили боярина к идолу. Остальные русичи, бывшие рядом, ухватили было Якова за ноги и за шиворот, чтоб не отдать на заклание язычникам, но куда им, голодным и обмороженным, было тягаться с воями кана!

– За всё с тебя бог спросит, Савка! – прокричал кто-то из новгородцев. – Будешь держать ответ перед Святой Софией…

Яков был уже без памяти. Его прислонили к идолу, обвязали толстыми верёвками.

– Жги! – махнул рукой Унху.

Сам он не хотел смотреть на смерть боярина и погнал лося к терему. Вои двинулись за ним, волоча нарты со сваленными на них вповалку русичами. На площади осталось лишь несколько слуг да два бойца, присматривавшие за порядком.


На следующий день, вечером, когда русские пленники, проглотив скудный ужин, помолились на ночь, двери их узилища вдруг раскрылись, и внутрь ступили два югорских ратника. Прищурившись в тёмной затхлой избе, едва освещённой одной-единственной лучиной, они высмотрели в скоплении сидящих на шкурах людей Упыря Дырявого и решительно затопали к нему.

– Вы чего это? – пролепетал тот, сжавшись.

Ратники молча подхватили ушкуйника под локти, рывком поставили его на ноги и повели к выходу.

– Ой, люди христианские, спасите мою душу! – запричитал тот, в отчаянии оглядываясь на собратьев по несчастью.

Но что те могли сделать? Лишь осенить увлекаемого крестным знамением да прошептать тихую молитву во спасение. Двери затвора захлопнулись, снаружи проскрежетал засов.

Ратники посадили ушкуйника на нарты и помчались куда-то по убогим улочкам югорской столицы. Тут и там им попадались сожженные дома, валялось тряпье, полозья скрипели по замёрзшей крови. Кое-где лежали подмороженные полураздетые трупы, под стропилами болтались на сушёных жилах свежеотрубленные головы. Бродили пьянчуги, из открытых окон летел пух и разные обломки, слышались крики боли и смачный гогот. Упырь с удивлением озирался, не узнавая города. Что стряслось? Неужто пришли новые завоеватели, убившие местного князька? Или это югорцы продолжают отмечать победу над русичами?

– Куда едем, братцы? – робко полюбопытствовал он у сопровождающих.

Те смолчали, да он и не ждал ответа. Лицезрея всеобщую сумятицу, Упырь почти уверился, что его везут на очередной дикий обряд, итогом которого, возможно, станет его смерть. А потому принялся втихомолку творить молитву Христу, Богородице и Золотой Бабе, прося их избавить от лютой казни.

Нарты пересекли площадь, немного углубились в одну из улочек и остановились у ничем не примечательного бревенчатого сруба. Ушкуйника столкнули с нарт и повели к низкой дверце. Сруб был полуврыт в землю, а потому прибывшим пришлось нагнуться, чтобы ступить внутрь.

Они оказались в крохотных сенях. Отряхнули снег с черок, сняли шапки. Дверь в горницу открылась, в проходе показалась старая югорка. Один из воев что-то казал ей, она кивнула и ушла обратно. В горнице послышались шаги, затем какое-то шуршание, короткая перебранка, наконец, югорка вернулась и что-то произнесла. Ратники толкнули Упыря вперёд.

Просеменив на подгибающихся ногах в горницу, русич поднял глаза и обомлел. Перед ним на покрытом шкурами топчане, словно царь на престоле, сидел Савелий. Житый человек изменился. Теперь он был облачён в красочное чудинское одеяние с вышивкой, на разноцветном поясе его болтались медные и серебряные обереги, а с левого бока выглядывала рукоятка ножа из белой кости. Волосы были тщательно причёсаны, борода пострижена клинышком, отмытое лицо сияло довольством и надменностью. Взглянув на воев, приведших ушкуйника, Савелий кивнул и чуть пошевелил указательным пальцем правой руки. Ратники утопали на улицу, а старуха-югорка, шаркая, пропала во внутренних покоях дома. Упырь и Савелий остались вдвоём.

Купец некоторое время созерцал пленника, затем произнёс:

– Жить хочешь?

– Хочу, – кивнул ушкуйник, поддерживая худые штаны.

– Тогда будешь служить мне. Сделаешь то, что я скажу, получишь богатую награду. Понял?

– Понял.

– А будешь трепать по дворам языком – отрежу и его, и нос с ушами. Ясно?

– Ясно.

– Отныне я для тебя – господин. Так меня и будешь величать.

– Слушаюсь.

– Слушаюсь, господин, – поправил его Савелий.

– Слушаюсь, господин.

Купец смерил его презрительным взглядом.

– Домой хочешь вернуться?

– Хочу, господин.

– Вернёшься. Но для этого выполнишь одно задание.

– Какое, господин?

Савелий поднялся, закрыл двери и вернулся на топчан.

– Золотую Бабу знаешь? – спросил он.

– Как не знать!

– Я получить её хочу. Чтобы в Новгород с почестями вернуться. Там за такое богатство милостями осыпят. И тебя заботами не оставлю. Смекаешь?

– Смекаю, господин.

– Вот и хорошо. А где эта Баба, знаешь?

– Нет, господин.

– В доме кудесника здешнего. Живёт он с жёнкой своей, кругом одни югорские хибары, охраны никакой. Оно и понятно – чудины на идолицу вовек не позарятся. Для них она – святыня. А нам это на руку. Ты в хату к кудеснику залезь да идолицу вынеси. А уж я позабочусь, чтобы путь на волю был свободен. Через стену перемахнём, да в урёме скроемся. Чудины пока очухаются, далеко уж будем.

– А может, к нашим пойти, господин? – с сомнением произнёс ушкуйник.

– К каким нашим? К тем, что под городом топчутся? Они уже давно не наши. Им Золотую Бабу давать опасно – и сами не удержат, и друг дружке глотки перегрызут. Они теперича как безумцы: стоит золото узреть, напрочь теряют разум. Ежели мы с тобою хотим живыми до Новгорода добраться и Бабу сохранить, в тайне это дело держать надобно. Усёк?

– Усёк, господин.

– Вот так-то.

Упырь помялся.

– Чего ещё? – грубо осведомился Савелий.

– Мне бы пожрать чего-нибудь, господин. Оголодал – прямо страсть. На сытое брюхо и работается лучше.

Савелий взглянул на него исподлобья, засопел.

– Ступай на кухню. Там тебя накормят.

Ушкуйник, подобострастно кланяясь, уплёлся прочь, а Савелий вскочил с топчана и, сжимая кулаки, в беспокойстве стал мерить шагами комнату. Правильно ли он поступил, выбрав это ничтожество? Не ошибся ли? Искренний страх, стоявший в глазах Упыря, и его истовая молитва Золотой Бабе на площади, казалось, выдавали в нём человека сломленного, готового подчиняться чужой воле. Но разбойное прошлое не могло пройти бесследно и было чревато внезапными бунтами. Это тревожило купца. Если бы он мог, то, конечно, обошёлся бы без помощника. Но в том-то и дело, что задуманное им требовало участия напарника, который выкрал бы реликвию. А в случае провала, если бы вор попался, Савелий лёгко мог отпереться. Сам он боялся лезть к шаману, но соблазн был слишком велик. И вот, замирая и трепеща, купец поддался ему. Но как всякий неуверенный в себе человек, тут же и засомневался.

Он прошёл к окну, выглянул наружу, затем окинул взором помещение, привычно ища икону. Не найдя её, потёр кулаком лоб и, обратив взор к лежавшему на полке медвежьему черепу, перекрестился. «Помоги мне, Господи», – прошептал он.


Глава восьмая | Кащеево царство | Глава десятая