home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава пятая

Сидя на высоком крыльце свайного терема, лысый дряхлый хонтуй Олоко курил сар и думал о грядущем. Приход новгородцев не стал для него неожиданностью: опыт подсказывал, что русь обязательно вернётся, дабы отомстить за убитых. Олоко не питал ненависти к русичам. Пусть они жадны и грубы, но приходят редко, и от них всегда можно откупиться. Ненцы куда хуже: налетают подобно снежной буре, режут всех подряд и исчезают в бескрайней тундре – только их и видели. Сущее бедствие. Одно от них спасение – деревянный тын. По счастью, брать поселения они не умеют, но в чистом поле неодолимы. Олоко знал, что они придут и в эту зиму. Он готовился встретить их: разослал заставы, обновил заплот в городе, вознёс мольбы Нум-Торуму и заклял духов войны и болезней. Боги не должны были оставить его, ведь он отдал им лучших оленей и забил священного медведя. Конечно, ненцы всё равно найдут чем поживиться – слишком густо рассыпаны стойбища по Югорскому краю, чтобы боги могли уследить за каждым. И так будет продолжаться из года в год, из века в век, пока ходят по земле югорцы и ненцы. А русь… Что русь? Она живёт далеко, её приход – зыбь на глади беспредельного океана. Право слово, отчего Унху так злобится на них? Зачем он перебил данщиков? Глупо, недальновидно. Ну да что уж теперь кручиниться…

По воле богов роду Олоко выпала честь править в северной части Югры. Здесь еловая чащоба уступала место редколесью, буреломы и непролазный тальник сменялись низким лозняком вдоль бесчисленных ручьёв и озёр, сорга зловеще топорщилась над бугристой трясиной, а реки, прежде раздвигавшие сосновые рощи, обнажали берега, словно сбрасывали дорогое убранство перед тем, как утонуть в объятиях студёного океана. На берегу океана и жили те самые ненцы. Каждый год в начале зимы они собирались в ватаги и, подобно новгородским ушкуйникам, отправлялись грабить соседей. На своих больших нартах северные вои проходили по тысяче вёрст, иногда забирались даже в земли хантов и манси. Люто страдали югорцы от их набегов. Хонтуи снаряжали погони за разбойниками, но разве отыщешь ветра в поле? Ненцы смеялись над бессилием югорцев, а те возводили всё новые крепостцы и молили богов о заступничестве.

И вот теперь Унху звал Олоко на бой с русью. Значит, старый хонтуй должен был вместо защиты своих подданных идти сражаться с далёким врагом, который ему самому, в общем-то, был совсем негрозен. Нужно ли это было Олоко? И как на него посмотрят люди, когда в преддверии зимы он заберёт лучших воев? Было над чем поразмыслить.

В ограде заскрипела калитка, и во двор вбежал мальчишка в кумыше и нярах, в собачьей шапке без колпака.

– Олоко, Олоко! – закричал он. – Аньянг говорит, пришёл человек. Человек от руси.

Хонтуй удивлённо посмотрел на него, моргнул.

– Видно, Аньянг переел мухоморов. Скажи ему, чтобы шёл отсыпаться.

– Нет, нет, Олоко! Аньянг не ел мухоморов! К нему правда пришёл человек. Я сам видел. И многие видели.

Старик тяжело поднялся, медленно сошёл по ступенькам.

– Где же он, этот человек?

– Ждёт за стеной.

– Поехали поглядим.

Олоко положил мальчишке руку на плечо, повернулся к застывшим в ожидании слугам, приказал:

– Запрягайте собак.

Слуги выволокли ему нарты, впрягли десяток белых лаек, и спустя короткое время хонтуй уже мчался по улицам городка, сопровождаемый двумя воинами на оленях и мальчишком-вестником.

У ворот хонтуя встретил начальник стражи – маленький и щуплый Аньянг.

– Что там у тебя? – недовольно спросил Олоко.

– Явился человек. Говорит, от новгородцев. Ждёт за стеной.

Олоко поднял глаза к верхушке сторожевой башни, оценил её высоту, скользнул взглядом по ступенькам приставной лестницы.

– Он один?

– Да.

– В округе больше никого нет?

– Пусто. Одни зайцы шныряют.

– Зайцы… – вздохнул хонтуй. – Зайцы – это не к добру.

Аньянг смолчал, не отводя взора.

– Ладно, – промолвил Олоко. – Заводи его сюда. Только будь настороже. Чуть что – стреляй.

– Понял, вождь.

Аньянг повернулся к воинам и крикнул, махнув рукой:

– Отпирай. Пусть заезжает.

Створы ворот раскрылись, и в крепость въехали нарты, запряжённые двумя оленями. В нартах сидел краснолицый человек в соболиной шапке и лисьей шубе. Человек имел усталый вид, на исхудавшем, местами обмороженном лице горели выпуклые чёрные глаза. Остановив нарты, он с трудом выбрался из них и, пошатнувшись, исподлобья огляделся. Затем перевёл взгляд на хонтуя.

– Ты – Олоко? – спросил он по-югорски.

– Я.

– А я – Арнас, посланец русского воеводы Ядрея. Он шлёт тебе привет и желает крепкого здоровья– тебе и твоим родным.

Олоко внимательно оглядел его с головы до ног. Спросил:

– Ты – зырянин?

– Ничто не укроется от твоего пристального взгляда, светлый вождь.

– Служишь русичам, значит…

– Служу.

Олоко презрительно скривил губы.

– Падаль…

– Лучше не оскорбляй меня, светлый вождь, ибо я привёз тебе хорошие вести.

– Вести – от руси?

– Да.

Олоко с сомнением посмотрел на своих воев.

– Ты – гость в моём доме, потому я тебя не трону. Но ты напрасно проделал весь этот путь. Я не стану ни о чём говорить с твоими хозяевами за спиной моего кана.

Люди одобрительно зашумели, и Олоко гордо посмотрел на них – цените благородство своего хонтуя. Арнас заметил этот взгляд.

– Тогда дозволь мне переночевать в твоём городе, – попросил он. – Я проголодался и устал, да и олени мои нуждаются в отдыхе.

– Это можно, – милостиво согласился Олоко. – Аньянг, пошли двух человек, пусть проводят гостя в дом.

Хонтуй забрался в нарты и, не глядя больше на посланника, умчался обратно в свой дом.

Тем же вечером, едва стемнело, он послал слугу за зырянином. Арнаса поселили тут же, под боком у Олоко, в небольшой пристройке к княжьей хоромине. Такое легкомыслие не удивило зырянина: по законам тайги гость никогда не подымет руку на хозяина очага. К тому же во дворе постоянно крутились вои, и пришелец, будь у него злые намерения, не смог бы тайком проникнуть в дом вождя.

Слуга проводил пермяка в горницу и вышел. Олоко сидел на топчане в расшитой рубахе и штанах, подпоясанный широким разноцветным поясом со множеством железных, золотых и серебряных побрякушек на коротких цепочках.

– Садись на лавку, – велел он Арнасу глухим голосом.

Тот сел, положил сцепленные в замок руки на колени.

– Что мне хочет передать русский воевода?

– Он говорит, что не враг тебе. Новгородцы знают, кто был виновником этой войны – Унху. Это он перебил русь семь лет назад. Новгородцы пришли, чтобы покарать его. Их враг – не Югра, а только Унху.

Олоко усмехнулся.

– Новгородский воевода хочет, чтобы я предал своего кана?

– А разве кан уже не предал тебя и других хонтуев?

– О чём ты говоришь?

– Об Апте, убитом им в своём доме. Что это как не преступление, и вдобавок кощунство?

– Аптя был слишком горд. Его наказали боги.

– Его брат был иного мнения.

– А что стало с его братом? – насторожился Олоко.

– Убит в сражении. Люди Унху вкрались к нему в доверие, чтобы погубить предводителей руси. Но новгородцы оказались хитрее и перебили их. Вместе с братом Апти.

Олоко помолчал, тяжело сопя и почёсывая подбородок.

– Откуда же тебе известны мысли брата Апти, если он мёртв?

– Я говорил с ним, когда русичи подошли к его городу. Подначиваемый людьми Унху, он сказал, что сдаётся, но на деле лишь хотел заманить новгородских вожаков к себе, чтобы перерезать им глотки.

– Выходит, он был неискренен с вами. А значит, лгал и тогда, когда обвинял Унху в смерти своего брата. – Олоко ухмыльнулся, довольный своей сообразительностью.

– О нет, светлый хонтуй, он говорил правду. Он верил в это, но слишком боялся кана, чтобы передаться руси. Я был на пиру, куда он пригласил лучших новгородских мужей. Я слышал, что он говорил русскому воеводе, когда люди Унху не могли подслушать его. Я переводил его слова.

– И ты хочешь, чтобы я поверил тебе?

– Поверь своему чувству. Что оно подсказывает тебе, вождь? Хочешь ли ты идти вместе с каном, который убивает своих гостей, или вместе с теми, кто предлагает тебе дружбу? Подумай ещё вот о чём. Ты – старейший из хонтуев, но при этом – не кан. Разве это справедливо? Русичи сделают тебя каном. Они убьют Унху и отдадут тебе его тамгу. Ты будешь править Югрой, и твои дети и внуки будут править Югрой. Подумай хорошо, о мудрый вождь. Хочешь ли ты облагодетельствовать свой род?

– Русь далеко, а Унху рядом, – уклончиво протянул Олоко.

– Сейчас русичи близко, а Унху дрожит от страха, надеясь только на крепость своих стен. Кто он без вас, хонтуев югорских племён? Чего достиг он? Разве это подвиг – перебить немногих данщиков? Разве за это дают канскую тамгу? Ты каждую зиму сражаешься с ненцами, но ты – не кан. А он перебил сто человек по всей Югре, и стал каном. Где справедливость? Подумай над этим, светлый вождь. Русский воевода предлагает тебе не только власть, но и земли. Ты будешь владычествовать над городами Унху и Апти. Разве это – не достойный подарок?

– Соблазнительно, – проговорил Олоко, слегка опустив морщинистые веки.

– Ты объединишь в своих руках земли трёх родов и станешь самым могущественным повелителем Югры – не только по званию, но и по сути. Никто не отважится бросить тебе вызов.

Хонтуй молчал, не поднимая век. Он чуть покачивался взад-вперёд, а Арнас бесстрастно сверлил его взглядом, почти уверенный в своём торжестве. Старик не мог не согласиться. Сколько ему осталось жить? Год? Два? А тут удача сама идёт в руки. Трудно устоять.

Наконец, Олоко произнёс:

– Видно, боги так хотят, чтобы я стал каном. Унху вызвал у них отвращение своими мерзостями. За смерть гостя в своём доме он должен ответить.

– Ты мудр в своём выборе, хонтуй, – ответил Арнас. – Но если ты хочешь получить в свои руки город Апти, то должен отправить туда воинов. В Югре много хонтуев, и все они готовы прибрать к рукам чужое.

– Ты прав. Я отправлю туда старшего сына.

– Я пойду с ним, чтобы русь не приняла твоих воев за врагов.

– Это разумно, – согласился Олоко.


Коричнево-серые столбы беломошника вздымались над застывшей еланью, пелена облаков излучала слабое сияние, словно сам Дажьбог – владыка белого света – спустился с небес и парил над землёй, едва касаясь её краями своей повозки. Откуда-то из глубин леса доносились робкие шорохи, слабое потрескивание, далёкое уханье. По узкой замёрзшей речке, извилисто петлявшей средь курганов и холмов, двигался санный отряд человек в сто. У воинов за плечами были большие луки, на коленях лежали колчаны, а щиты и доспехи были сложены на грузовые нарты, двигавшиеся отдельно. Воины не ждали нападения. Их головы были закрыты меховыми колпаками, лишь иногда кто-нибудь с любопытством поворачивал лицо, обозревая окрестности, и тогда можно было увидеть прищуренные смеющиеся глаза и сосульки в рыжих усах.

– Айдар! Айдар! – закричал Арнас из нарт, подаваясь вперёд. – Дальше идти нельзя! Опасно! Надо делать привал.

Сын Олоко обернулся, что-то сказал вознице. Тот остановил нарты. Вслед за ним остановились и остальные. Княжич выбрался из нарт, разогнул спину, поиграл плечами.

– Почему опасно? – удивлённо спросил он, озираясь.

– Нельзя, – ответил Арнас, тоже сходя на землю. – Дальше русичи выставили сторожу. Увидят нас, будут стрелять.

– Хм… Надо выслать вперёд разъезд, пусть он предупредит новгородцев.

– Ты прав. Я поеду с разъездом, а ты поджидай здесь.

– Так и сделаем.

Югорцы загнали нарты в лес, разожгли костры, вытряхнули из мешков мёрзлое мясо, а Арнас с четырьмя ратниками отправился на разведку.

Спустя короткое время, когда югорские ратники уже заканчивали трапезу и расслабленно грелись у костров, вокруг засвистели стрелы, а из-за деревьев повыскакивали бойцы в остроконечных шлемах с наносниками, с мечами и продолговатыми, суживающимися книзу щитами. Бой был скоротечен. Югорцы бросились к оружию, но их стиснули со всех сторон и принялись резать как свиней. Они пытались отстреливаться, размахивали горящими ветками, швырялись камнями, но всё было напрасно. Один за другим падали северные вои, пронзённые тяжёлыми мечами. Айдар с личной охраной пытался пробиться к нартам, схватил длинный сук, принялся орудовать им как оглоблей, но тоже упал, поражённый сулицей в грудь. Разбегавшихся югорцев ловили, рубили им головы. Спустя короткое время в живых не осталось никого.

Буслай удовлетворённо вытер снегом меч, вложил его в ножны и промолвил:

– Славно поработали, ребятушки. Навели шороху на нехристей.

Из леса на олене выехал Арнас. Невозмутимо обозрев побоище, он соскочил на землю и, отыскав среди убитых тело княжича, достал короткий нож и стал деловито сдирать с Айдара скальп. Ушкуйники содрогнулись, увидя такое.

– Ты что же это творишь? – спросил его Буслай.

Зырянин лишь сверкнул злыми глазами.

– Так нада. Боги хотеть.

Поражённый сотник умолк и отошёл в сторону.


Хонтуй Юзор ехал на длинных нартах, запряжённых четвёркой оленей, и уныло озирался по сторонам. Совсем скоро должна была появиться югорская столица, осаждённая новгородцами, и нужно было стеречься засад. Юзор был опытным воем, но с русичами ему сталкиваться не приходилось. Конечно, он встречал людей из-за гор: рабов, данщиков, промысловиков. Однако то были мирные люди, и хонтуй не знал, каковы они в бою. Он не считал их врагами. Опасность для него исходила с юга, от хантов, а не запада, где жили пугливые пермяки и гордые русичи. Семь лет назад, когда Унху, обуреваемый жаждой канской тамги, призвал всех хонтуев устроить облаву на русских емцов, Юзор удивился этой затее, но отказывать не стал. Переловил всех новгородцев, которых нашёл в своих владениях (а было их всего два десятка) и отправил к Унху. Пускай кан сам разбирается с ними. Юзор понимал, что русичи не простят насилия и когда-нибудь явятся отомстить. Унху это тоже должен был понимать. Но раз кан решился на такое, стало быть, верил в свои силы.

И вот русичи пришли за головой верховного владыки. Они прибыли издалека и, конечно, очень устали. Их было совсем не много – человек триста, может, меньше. Юзору донесли об этом охотники, шнырявшие в тех местах. Новгородцы разорили городок Апти и заперли кана в его столице. У них имелись мечи, железные доспехи и много оленей. А у югорцев – только свистящие стрелы, топоры да медные пальмы. Вместо панцирей латы из рыбьего клея, кое у кого кольчуга, а щитов нет вовсе. Да и зачем они в тайге? Только мешают лазить по густой урёме, сковывают движения. Против хантов и ненцев такое войско устоит, но вот против русичей с их сулицами, шестопёрами и клевцами – навряд ли. Понятно, зачем Унху созывал хонтуев. Русичей нужно бить всем миром, иначе они уничтожат югорских правителей по одному. Смущало другое: не слишком ли круто взялся кан сплачивать вокруг себя вождей? Новгородцам, конечно, надо давать отпор, но не захочет ли кан под шумок вознестись над прочими властителями земли Югорской? Не вознамерится ли, оправдываясь русской опасностью, провозгласить себя единственным главой всей Югры?

Обо всём этом Юзору говорил Олоко, когда оба они возвращались в свои уделы после совета у кана. «Сегодня он убил Аптю, а завтра примется за нас, – шептал старик. – Подумай, Юзор, крепко подумай, нужен ли нам такой кан». И Юзор задумался. Но чем дольше он думал, тем больше убеждался, что нет у него другого выхода, кроме как поддержать кана в его борьбе. Ловкий Унху всё так подстроил, что на одной чаше весов лежала его судьба, а на другой – предательство. Иного было не дано. И если бы Юзор поддался справедливому гневу, Унху, вероятно, погиб бы, но при этом заслужил славу героя, защитника родной земли. А те, кто бросил его в беде, остались бы жить с клеймом предателей. Вот из чего приходилось выбирать хонтую полуденной Югры. И он выбрал. Оттого и пробирался сейчас с войском сквозь болотистый ельник к столице Югорского края, спеша выручить кана, обложенного русским войском.

Наверно, урман был нарочно придуман богом метелей и холодов Войпелем, чтобы вредить людям. Иначе как объяснить, что такая труднопроходимая чащоба была открыта всем ветрам? Ветки махрились белой пеной, роняли тяжёлые снежные ошмётки на головы людям, словно смеялись над ними. Нарты двигались медленно: то и дело приходилось огибать логи и буераки, плутать меж разлапистых елей и лиственниц, продираться сквозь лозняк. Возницы по нескольку раз на дню должны были слезать с нарт и брать оленей под уздцы, ведя их вслед за проходчиками, что проверяли крепость льда в еланях. Под ногами неостановимо кружилась позёмка; иногда её взметало кверху, и она била в лицо, обжигая морозом нос и щёки. Яркое солнце стекало по оцепеневшим стволам деревьев, разбивалось сотнями искр в кронах, ударялось о сугробы, бросая слепящие блики в глаза. Люди продвигались вперёд с неумолчным пыхтением, скрипом полозьев по снегу и хрустом ветвей. Казалось, будто целая семья шатунов ломилась через урёму, голодно ворча и поругивая холод.

До югорской столицы оставалось два дня пути, когда отряд набрёл на путника. Его заметили издалека: человек приближался на лыжах с восточной стороны, петляя меж бугристых комлей и уворачиваясь от нависавших ветвей. Он тоже увидел отряд, но не стал прятаться, а напротив, заторопился навстречу ратникам, словно ждал этой встречи. Несколько воев остановились и на всякий случай сняли луки. Остальные продолжали свой путь, понуро опустив головы и не глядя по сторонам. Хонтуй поначалу тоже не остановил нарт, но затем передумал и решил поговорить с человеком. По виду тот был охотником, каких много бродило по югорской тайге. Поношенную тёмную малицу его перетягивала тетива большого лука, из-за плеча выглядывал колчан, заросшее грязное лицо подсказывало, что человек провёл немало дней в лесу. Он выехал на лыжах к воям и спросил:

– Вы – люди Юзора?

Говорил он с лёгким акцентом, выдававшим жителя зауральских мест. Треух его, завязанный под подбородком, съехал на самые брови, узорчатый платок выбился из воротника и касался левого уха. Редкая чёрная бородёнка позванивала крохотными сосульками.

– А ты кто таков? – спросил один из воинов.

– Пермяк. Русичи схватили меня, чтобы я показал им дорогу, но я сбежал от них и теперь иду к хозяину южной Югры.

Юзор задрал подбородок, утыканный жидким русым волосом, громко спросил:

– А чего тебе надобно от хонтуя южной Югры?

Человек перевёл на него взгляд и, мгновенно смекнув, с кем имеет дело, быстро поклонился.

– Господин, я ищу у тебя спасения и несу добрую весть. Моё имя – Арнас. Возьми меня к себе на службу.

– А зачем ты мне сдался?

– Я знаю, как погубить новгородцев.

– И как же?

Зырянин поколебался.

– Это слишком драгоценное знание, чтобы кричать о нём на весь лес.

Юзор прищурился, слез с нарт, вперевалочку приблизился к путнику. Югорский отряд, уже ушедший вперёд, остановился, ратники сошли на землю, принялись разминать затёкшие ноги и спины. Хонтуй смерил зырянина оценивающим взглядом.

– Ты идёшь уже много дней, – заметил он. – Лицо твоё осунулось, кожа обморожена. Видно, новгородцы плохо обращались с тобой.

– Ты прав, хонтуй. Они – злые люди.

– Я отогрею и накормлю тебя, если ты расскажешь мне о руси.

– Я расскажу всё, хонтуй.

– Тогда пойдём к моим нартам.

Арнас неспешно заскользил за ним, с любопытством оглядывая отряд. Ратники тоже хмуро пялились на него, не доверяя чужаку.

Усевшись на край нарт, хонтуй поднял глаза на пермяка.

– Что ты хотел сказать мне? Какую тайну открыть?

– Великий хонтуй! Я шёл к тебе, чтобы сказать: если ты немедля нападёшь на русский стан, то одержишь славную победу. Новгородцев осталось всего двести человек. Одна сотня ушла громить владения Олоко и вернётся не скоро. Русичи придут в замешательство от твоего удара и не смогут дать отпор.

– Я слышал, у новгородцев много железного оружия, а сами они – добрые бойцы, – с сомнением произнёс хонтуй.

– Русичи страшны лишь в стремительных набегах. Долгая война изматывает их, и они теряют хватку, как прогнившая кожа теряет прочность. К тому же, помни: тебе не придётся сражаться с ними в одиночку, на помощь твоим бойцам придут воины кана. Они совершат вылазку из города, и новгородцы обратятся в бегство.

Юзор в задумчивости подёргивал рыжие волоски на подбородке. Молодая кровь бурлила в нём, подначивая к схватке, но опыт прежних битв подсказывал, что надо поостеречься. Для начала неплохо бы послать разведчиков, а там уж решить, что делать. Так ему говорил рассудок, но неизжитая лихость кружила голову, наполняя грёзами о подвигах.

– Как же ты нашёл нас? – спросил он, всё ещё мучимый сомнениями. – Неужто знал, что мы пойдём этим путём?

– Боги хотели нашей встречи, – просто ответил Арнас. – Им тоже несносно, что русь оскверняет югорские святилища и убивает мирных жителей.

– Ты прав. Иначе как ещё тебе удалось бы отыскать нас в бескрайней тайге?

– Боги благоволят тебе. Они помогут твоим бойцам одолеть русичей.

– Верно! – воскликнул Юзор, хлопнув ладонью по коленке. – Мы налетим на врагов подобно метели, разметаем их стан и перебьём пришельцев всех до единого. Это говорю я, Юзор, и да отнимется у меня язык, если я вру.

– А я проведу тебя, хонтуй, чтобы твой отряд не заметили русские сторожа. Верь мне, и я принесу тебе победу.

– Хорошо, если так. Садись на передние нарты. Ты будешь показывать дорогу.


Весь день шли они, ведомые зырянином. К вечеру остановились на привал. Поставили чумы на луговине посреди замёрзших топей, разожгли костры. В лесу было студёно и сумрачно. Светили яркие звёзды, чёрные кроны деревьев дрожали в жемчужном сиянии полного месяца. Тьма, объявшая людей, наплывала призраками, стелилась по снегу уродливыми тенями, растекалась гнойными ранами возле пламени. Ветер порывами выпрыгивал из-за деревьев, сводил щёки судорогой, бился о скулы. Войпель гулял вовсю.

В такую погоду даже привыкшие ко всему ненцы предпочитали отсиживаться в чумах, не высовывая носа наружу. Известно – трескучий мороз по нраву лишь злобным кули, рыщущим в поисках человеческой крови. Потому югорские дозорные не шибко всматривались в охваченный мраком лес и беззаботно грелись у костров, травя байки и болтая о домашних делах. Разве придёт кому в голову устроить засаду в такую ночь? А где-то в недрах чащобы уже сгущалась темнота, прыгали едва заметные тени, в просветах меж ветвей мелькали блики лунного света. Хруст снега под ногами ратников, полукольцом окружавших луговину, тонул в свисте ветра, треске костра и смехе югорских сторожей, разгонявших страх и тоску смачными шутками. Всё же безошибочное чутьё охотников в последнее мгновение не подвело их, подсказало, что приближается смерть, однако спустя миг они уже лежали вокруг огня со стрелами в глотках.

Лавиной хлынули русичи на спящий отряд. Сражения не получилось – была бойня. Новгородцы поджигали чумы, кромсали горящие берестяные стены, рубили наотмашь выбиравшихся на свет божий югорцев, снося им головы. Луговина превратилась в одно большое пекло: среди пылающих чумов с криками и яростным рёвом носились русичи, преследуя израненных врагов, метались олени, взметавшие снопы искр рогами, слышалась задорная брань и оглушительный треск ломающихся слег. Перепуганные олени спотыкались о нарты, падали оземь, круша полозья, некоторые врезались в горящие чумы, поддевали рогами берестяные ошмётки и бегали по стану, словно небесные лоси с сияющим над головой солнцем.

– Где зырянин? – воззвал Буслай, вытирая пот с почерневшего от пепла лба. – Не порубили мы его?

Сотнику не ответили. Воины были заняты дележом добычи и поимкой разбежавшихся оленей. Кое-где ещё слышались стоны, немногие живые югорцы пытались отползти в тень леса, их добивали, с деловитой сноровкой перерезая горло засапожными ножами.

– Арнас! – крикнул Буслай, надеясь, что пермяк услышит его в общем шуме.

– Сдеса! – донёсся откуда-то слабый голос.

Ушкуйник обернулся, тщетно пытаясь выискать зырянина, но затем улыбнулся и отхаркнул в пропитанный кровью снег.

– Жив, и слава богу.

И тут что-то с силой ударило его сзади в плечо. Буслай вздрогнул от неожиданности, резко повернулся и успел заметить чью-то спину в югорской малице, убегающую в лес. Деревья закачались у него перед глазами, тело начало проседать, а до уха донёсся крик:

– Сотника подстрелили!..

Арнас тем временем старательно снимал скальп с ещё дышащего хонтуя. Тот хрипел и слабо отбивался, но зырянин, нисколько не смущаясь этим, продолжал свою жуткую работу, пока окончательно не отодрал кожу от черепа и, прицепив пышные княжеские лохмы к поясу, ударом ножа в живот добил умирающего Юзора.

– И охота тебе лютостью такой заниматься? – с омерзением проговорил один из ушкуйников, разгребавший обгоревшие слеги и поломанные нарты.

Пермяк повернул к нему голову, обжёг диким взглядом, и ушкуйник, матёрый убийца, отвёл глаза, решив не связываться с жутким чудином.


Буслай дышал тяжело, с хрипом, в уголках губ лопались кровавые пузырьки. Ушкуйники положили начальника на нарты, укрыли медвежьей шкурой, спешно повезли к новгородскому стану. Сотник впал в забытье, бормотал что-то бессвязное, всё порываясь скинуть покрыв с горящего как в огне тела.

– Не жилец, видать, – говорили ушкуйники. – Отвоевал своё.

Арнас наклонялся к раненому, с тревогой заглядывал в глаза.

– Плох, сильна плох, – качал он головой.

– Это ты порчу навёл, – твердили ему ратники. – Через твоё душегубство Кащей стрелу в Буслая всадил. Кабы волосьев с мёртвых не драл, может, и уцелел бы наш сотник.

Арнас ничего не отвечал, только смотрел искоса и хищно щерился.

На следующий день они набрели на заимку. Бревенчатый сруб, прикрытый сверху лапником, глядел на заледенелый урман низкой дверью, к которой вела расчищенная от снега тропинка. По сторонам тропинки высились сугробы в человеческий рост, чуть поодаль торчала чемья на высоких сваях, внутри которой виднелись сомкнутые ступни деревянной фигурки в цветастых одеждах. Заимку окружала прогалина, с одной стороны которой торчал крохотный дощатый домик, какие ставят над источниками, чтобы не замело в пургу, а с другой трепетала на ветру молоденькая сосенка, вся усеянная яркими ленточками и костяными подвесками в виде зверей и божков. За сосной, шагах в пяти, начинался корявый сухостой, окружавший прогалину со всех сторон и отчаянно скрипевший на ветру. Место было, что и говорить, мрачноватое. Странно, что кто-то поселился здесь. Не иначе, привлекали чем-то эти леса югорцев: то ли охотничьими угодьями, то ли хорошей рыбалкой. Новгородцы растеклись по поляне, проверили, нет ли засады, передние подступили к дому и, не сумев с первого раза открыть дверь, забарабанили по ней что есть силы.

– А ну отворяй! Сейчас разнесём твою хибару по брёвнышку.

Дверь открылась, изнутри показалась перепуганная бабка в меховой безрукавке и шерстяном платке на голове. Она что-то залопотала по-югорски, ушкуйники, не слушая, отодвинули её в сторону и, подняв Буслая, внесли его в дом. Положив сотника на топчан, обступили горевший чувал и жадно потянули к нему озябшие руки. Бабка что-то возмущённо заголосила, не закрывая двери, на неё не обращали внимания.

Вслед за ратниками в избу втиснулся и Арнас. Послушав старухины причитанья, он хмуро сказал ей по-югорски:

– Не вой, карга, лучше займись человеком. Видишь, раненый он.

Бабка изумлённо уставилась на него, прикрыла дверь.

– Зырянин, что ль? – пробурчала она, отходя к сотнику.

– Зырянин, – подтвердил Арнас.

– Русичам служишь?

– Служу.

– Верно говорят, что вы, зыряне, у новгородцев в узде ходите.

– Это уж не твоего ума дело. – Пермяк снял шапку, мысленно сотворил заклинание медвежьему черепу, что лежал на полке возле стены.

– Плох ваш человек, – произнесла бабка, прислушиваясь к биению Буслаева сердца.

– Это мы и без тебя знаем. Выходить его сможешь?

– Это уж как духи распорядятся. Захотят – и отымут душу, а захотят – на ноги поставят.

Арнас подступил к ней вплотную, сжал корявыми пальцами старушечье плечо.

– Ты – ведунья, да? Знахарка? Русичи местных шаманов не жалуют. Как увидят – сразу голову с плеч. Соображаешь?

– Ладно грозить-то. Сделаю, что могу. – Бабка окинула взглядом свою избёнку и добавила, повысив голос: – А этим скажи, чтоб выметались. Ишь, поналезли. Будто им тут мёдом намазано.

Арнас повернулся к ушкуйникам:

– Выйти все. Мешать лечить.

– Ты нам тут не указывай, – огрызнулся один из ратников. – Чай не боярин.

– Буслай умирать, если не выйти, – терпеливо разъяснил зырянин. – Много людей – плохо. Дышать трудно. Усохнуть совсем.

– Ну да, нашёл лопухов. Мы выйдем, а кикимора эта уморит нашего сотника. Пущай уж так лечит.

– Плохо, очень плохо! Буслай – совсем больной. Надо выйти.

– А ты спроси наперёд бабку эту, ворожить она станет ли? Ежели околдует сотника, живём её в землю закопаем. Пускай знает.

Арнас перевёл знахарке слова ушкуйника, многозначительно добавив:

– Они не шутят. Так и сделают.

– Пускай не тревожатся. Вылечу я ихнего предводителя, – мрачно откликнулась бабка.

Русичи вышли на мороз, Арнас проследовал за ними.

– Нада идти к Ядрей, – сказал он.

– Ты что, умом тронулся? Мы сотника не бросим.

– Ядрей слаб, ой как слаб. Нада идти.

– Ты о воеводе не тревожься. Он ещё на наших поминках погуляет.

– Плохо говорить! Ядрей нада помочь. Один – слаб. Без нас – умереть!

– Вот иди и помогай. А мы покуда здеся подождём.

– Плохо, плохо! – пытался уломать их Арнас. – Ядрей слаб. Нада помочь. А здеса сторожу оставить.

– Сам иди, поганец, – ответили ему. – Без тебя разберёмся.

Зырянин удручённо умолк. Как же досадно ему было! Почти достичь цели – и оступиться на пороге победы. Оставалось-то всего ничего: обвести вокруг пальца пару мелких князьков, и считай – полдела сделано. Унху был обречён. Через месяц-другой он бы приполз на брюхе молить о пощаде. Но нет, надо было прилететь этой проклятой стреле, чтобы смешать все замыслы. Арнас был вне себя. Не иначе, югорские боги беду принесли. Демоны косоротые, нигде спасенья от них нет. Может, правильно делал русский шаман, куроча идолов? По другому ведь с ними нельзя. Только так – крушить до основания, чтоб даже корней не осталось. Арнас пребывал в предчувствии беды.


Утлый челн нёс Буслая по реке, прямо вслед уходящему солнцу. Вёсел не было – река сама влекла его, обтекая чёрными как дёготь волнами остроносую лодчонку. Над каменистыми берегами клубился дым, слышался отдалённый рокот, точно где-то впереди низвергался водопад. Буслай втянул носом воздух и поморщился: пахло прокалённой землёй, гниющим мясом и протухшей водой. «Что за отвратное место?» – подумал он, но тут же сообразил: Кащеево царство, подземный мир, куда попадают души грешников. При мысли об этом Буслай содрогнулся. Неужто он уже покойник? Так рано… Остались в прошлом сражения и грабежи, почёт и довольство. Теперь его ждало лишь прозябание. Буслай не тешил себя надеждами, он знал, что в своей жизни грешил, и грешил немало, а потому не был удивлён, оказавшись в аду.

Смоляные воды реки вдруг раздвинулись, и оттуда поднялась голова старика, вся облепленная водорослями.

– Не встречал ли ящера, человече? – спросил он.

– Кого? – оторопел Буслай.

– Ящера.

– Нет.

– Жаль. – Старик смерил ушкуйника взглядом, спросил: – Ратник, что ль?

– Ратник.

– А иди ты ко мне на службу, ратник. Мне такие нужны. Осыплю тебя золотом, серебром и дорогими самоцветами. Дочь выдам замуж! Хочешь?

– А ты кто таков? – спросил сотник.

– Владыка вод морских.

– Это который? Тот, что Содко Сытинича посулами соблазнял?

– Было дело, – признал старик.

– А мне от тебя ничего не надо. Я на гуслях играть не умею, веселить тебя не могу.

– А мне сейчас и не до веселья. Был бы воин добрый, об остальном сговоримся.

– Что ж у тебя, воев нет?

Старик положил чешуйчатую руку на край челна, внимательно поглядел на Буслая.

– Грядет битва, – промолвил он. – Большая битва со злом. Мы, древние миродержцы, сойдёмся в сече с алчным и хищным богом, вторгшимся в наш мир. Он пришёл отнять у нас людские души и покорить сотворённую нами красоту, и потому мы, владыки земли, воды и небес, поклялись уничтожить его. Но бог этот могуч, а наши силы не беспредельны. Каждый вой на вес золота.

– Эвона как! – протянул сотник. – И кто же ваш враг?

– Молодой и сильный демон, – водяной растянул сиреневые губы в злобной ухмылке, обнаружив полное отсутствие зубов. – Мы зовём его Чернобогом, хотя у него много имён: Христос, Аллах, Яхве…

– Что мне за дело до вашей грызни? – отмахнулся Буслай. – Уже и помереть спокойно не дадут. Везде достанут…

– Что же, не поможешь нам?

– Отчего ж? Помогу. Только и ты мне помоги, вызволи отсюда. А уж я в долгу не останусь, спроважу к тебе десяток-другой воев. – Буслай усмехнулся. – И требы класть буду, не пожалеешь.

Водяной глянул на него внимательно и вдруг выпростал из воды чешуйчатую лапищу, провёл острым когтем по спине пониже шеи. Боли не было, но всё тело Буслая наполнилось холодом.

– Это тебе отметина, чтоб не забывал своей клятвы, – промолвил владыка вод морских. – Вызволю я тебя. Но помни – отступишь от меня, горько пожалеешь!

Он отпустил борт челна и, подцепив его за днище, повлёк к берегу. Не доплывая шагов десяти до земли, остановился, произнёс непонятные слова. Из клубящегося дыма вышел маленький бородатый человечек с бельмами вместо глаз, в полушубке и меховой шапке с бубенчиками.

– Зачем звал? – недовольно спросил он водяного.

– Видишь человека? – указал тот на сотника. – Вернуть его надо в средний мир.

– Трудное дело, – почесал бородёнку карлик. – Кащей так просто не отпустит.

– Кащея я уломаю, – заверил его морской владыка.

– А если не уломаешь? Госпоже с ним ссориться не с руки. Сам знаешь, какие нынче времена.

– Ты болтать будешь или дело делать? – рассердился водяной. – Бери его и веди к госпоже. Не то трезубцем приложу.

– Ладно, не гневайся. Мне ошибаться нельзя. Чуть что – и на остров, Кащееву смерть сторожить. А там – сам знаешь, хорошего мало…

– Не причитай – не разжалобишь. Знаю я, сколько вы, чудины белоглазые, с людей за вход в ирий дерёте.

– Нам тоже жить на что-то надо, – пробурчал человечек. Он наставил на Буслая растопыренную ладонь, забормотал на неизвестном языке, и вдруг пелена застлала глаза сотника. Он завращал зрачками, задёргал головой, но морок не проходил. «Что же это? – подумал он. – Матушка-Богородица, пронеси!». Тело его задрожало как в лихорадке, на лбу выступил пот; Буслай что есть силы вцепился в борта лодки, но она вдруг качнулась, и он опрокинулся на спину. До уха его долетали чьи-то голоса, слышалось: «Держать! Не отпускать!», в нос ударили сладковатые запахи, а живот вдруг вспучился тошнотой и пошёл, пошёл извергать через глотку что-то тягуче-противное и липкое. Наконец, жар отпустило, пелена начала растворяться, и Буслай узрел перед собой мерцающую позолотой фигуру беременной женщины со стянутой в узел причёской. «Золотая баба», – мелькнуло в голове. Он протянул к фигуре руку, захрипел от вожделения, но какая-то сила бросила его обратно. «Не отпускать!» – требовательно повторял голос. Наконец, пелена растворилась окончательно, и вместо золотой бабы обнаружилась пузатая старуха с всклокоченными волосами, державшая в руках бубен и колотушку. Пересёкшись взглядом с Буслаем, она осклабилась щербатым ртом и что-то произнесла по-югорски. Мгновение спустя кто-то перевёл её слова:

– Очухаться?

Голос был знаком. Сотник скосил глаза на Арнаса. Тот держал его за ноги и вглядывался в лицо.

– Отпусти. Пошто вцепился? – недовольно произнёс Буслай.

Он опять дёрнулся, но руки его тоже кто-то держал, прижав к ворсистой шкуре. Ушкуйник задрал голову: позади стоял Лешак – молодой ратник неимоверной силищи, за тугодумие прозванный Неспехом.

– Вы что это затеяли, братцы?

Лешак смотрел на него безумными глазами и не отвечал.

– Что затеяли говорю? – спросил Буслай, повысив голос.

– Опять чревом молвишь, сотник? – выдавил, наконец, Лешак.

– Что? Я вот тебя сейчас! – Буслай дёрнул руки, но ратник продолжал держать его. – А ну отпусти! Я те не короб с гривнами, что меня тискать.

Вой перевёл вопросительный взгляд на знахарку. Та что-то произнесла, отойдя в угол и отложив бубен с колотушкой. Арнас перевёл:

– Отпустить.

Лешак расцепил захваты. Буслай, скрипнув суставами, положил онемевшие руки вдоль боков. Голова у него закружилась, в грудь словно воткнули кол. Он захрипел, с трудом вдыхая и выдыхая спёртый воздух.

– Хорошо, хорошо, – закивал, улыбаясь, пермяк. – Здоровый быть. Скоро-скоро.

– Долго я уже валяюсь? – спросил Буслай.

– Да второй только день, – ответил Неспех. – Она вон, – показал он на бабку, – лечить тебя взялась. По-своему, по-чудински. А я, значит, руки держал, чтоб ты не брыкался. Чуть избу не разнёс всю.

– Где мы? В стане нашем?

– В стане. Только в другом. Не в том, который Ядрей поставил. До него отсюда, говорят, один переход.

– А река какая есть в околице?

– Да тут почитай одни реки. Куда ни плюнь, одна вода. Комарья, должно, летом – страсть.

– Так ты передай ребятам, чтоб водяному оленя отдали.

– Чего? – не понял ратник.

– Оленя надо водяному отдать, не то рассердится. Сон у меня был. Вещий. – Буслай говорил тихо, с запинками, рожая каждое слово.

– Ладно, передам, – кивнул Неспех.

Сотник вновь поглядел на зырянина.

– Ну а ты чего в ноги вцепился? Понравились никак?

Арнас отпустил Буслаевы лодыжки, улыбнулся.

– Тяжёлый был. Плохой. Теперь хороший. Здоровый.

– Пожрать что-нибудь дайте, – попросил Буслай. – Брюхо сводит.


Оленя, разукрашенного ленточками и бубенцами, подвели к пологому берегу реки. Во льду была вырублена прорубь, к которой вела узкая тропинка, пробитая в снегу. Ушкуйники цепочкой выстроились на мёрзлой земле, сотник, держа под уздцы оленя, окинул их взглядом.

– Я – не потворник, – сказал он. – Заговоров не знаю, а потому скажу как умею. Отдаю этого зверя владыке морей, рек и окиянов, чтобы возвеселился он в своих чертогах и помогал бы нам во всём, что только ни задумаем. – Сотник был ещё слаб, говорил негромко, слегка покачиваясь под порывами ветра. По реке бежала позёмка, из-под снега застывшей накипью торчали прибрежные валуны, деревья лениво шевелили голыми ветками, изнемогая от мороза. Кроны пятнали голубое небо ветвями, словно пауки чёрными лапами. Окоём резко очерчивал верх и низ, крышкой накрывая огромное блюдо земли. Ратники громко сопели, окутывая немытые бороды паром, переминались с ноги на ногу, хрустели снегом. Чуть поодаль из-за деревьев выглядывала бабка-югорка. Её не прогоняли – пусть смотрит, если хочет. Шагах в тридцати от неё, тоже за спинами ратников, стоял зырянин. Ёжась от холода, он покашливал в бородёнку и тёр плечи рукавицам.

– Ну что, хлопцы, подмогнёте? – спросил Буслай воев.

Те переглянулись, из неровной цепочки вышел могучий вой в тулупе, с коричневой бородищей, закрывавшей пол-лица. Это был Нечай Сатана, и приходился он Буслаю то ли дальним родичем, то ли земляком. Обернувшись к остальным, Нечай прогудел:

– Подвесть бы надо. Подержать.

За ним следом двинулись Неспех и ещё один ушкуйник, постарше да пожиже, именем Упырь Дырявый. Все трое подошли к оленю, приняли из рук сотника уздечку и повели зверя к проруби. Олень то и дело норовил шлёпнуться брюхом на скользкий лёд, воям приходилось вести его медленно, время от времени дёргая за уздечку, чтобы удержать равновесие. Бородач шёл сбоку, на ходу задирая подол тулупа и вынимая из правого сапога нож. Буслай плёлся последним, положив ладонь на круп животному.

Оленя осторожно подвели к краю проруби, потянули вниз, опуская на колени. Ветер трепал ленточки в гриве, тонко позвякивал бубенчиками. Буслай обошёл зверя, положил ладонь на плечо Лешака. Нечай проверил пальцем остроту ножа, вопросительно взглянул на сотника.

– Резать, что ль?

– Погодь, – сотник поднял ладонь, подумал, вздохнул. – Ладно, братцы, – сказал он, повернувшись к отряду. – Надо водяного ублажить, иначе худо всем будет. Согласны?

Вои снова начали переглядываться, что-то бубнить под нос.

– Знамо дело, – неуверенно сказал кто-то.

– Ну раз так, то режь, – подытожил Буслай.

Бородач склонился над оленем, левой рукой приподнял ему морду, а правой полоснул ножом по горлу. Зверь встрепенулся, фыркнул, пытаясь взбрыкнуть, толкнул лбом бородача, но тут же осел, скребя копытами по льду, и начал заваливаться на бок. Кровь тонкой струйкой полилась в прорубь, забрызгала алыми пятнышками белый пух вокруг. Троица ушкуйников обошла оленя сзади и, упершись в его круп, общим усилием столкнула в воду. Он ушёл на глубину без всплеска, словно провалился в масло.

– Ну вот теперича лукавый нам не страшен, – с удовлетворением произнёс Буслай.

Схватившись за плечо Нечая, он медленно направился к берегу. Ушкуйники крестились, многие шептали молитву и творили заклятье против злых духов. Бабка что-то громко лопотала, показывая в сторону своей хижины.

– Чего растрезвонилась? – недружелюбно спросил её один из ратников.

– Говорит – нада богам кланяться, – перевёл Арнас, подойдя поближе. – Они помочь. А то господин-река жертва не взять.

– Ежели надо, то и поклонимся, – сказал Буслай. – Айда все на капище.

Ушкуйники, не споря, потянулись за бабкой. В самом деле, почему бы не поклониться? Богов надо уважать, иначе удачи не будет. Знахарка прыгала меж сугробов, повизгивала, взмахивала руками. Поплутав немного по замёрзшему лесу, вывела русичей на большую поляну, в середине которой росла раскидистая лиственница, а по окружности выстроились деревянные идолы. Новгородцы ошарашено замерли, не в силах понять, как не наткнулись они на эту поляну раньше. Арнас тоже удивился, мгновенно смекнув, что карга не так проста. Потвора обернулась к ушкуйникам, показала на подножие лиственницы:

– Навалите хвороста и разожгите костёр.

Арнас перевёл её слова. Вои недоверчиво покосились на Буслая, тот развёл руками:

– Чего уставились? Делайте как она сказала.

Ну, коли сотник говорит… Пришлось всем тащиться в лес за хворостом. Шаманка поманила за собой Буслая, повела его к своей избушке. Арнас увязался было следом, но старуха топнула ногой:

– Ты не нужен. Оставайся здесь.

Пермяк отстал, взволнованный. Видел он – нехорошее что-то готовится. Но что именно? Вроде и правильно поступали русичи, спеша воздать хвалу местным духам, вроде и все так делают, приходя в чужой край, а не отпускала Арнаса неясная тревога. Чуял он – не закончится добром сие действо. Замыслила что-то бабка-шаманка, обмануть задумала легковерных новгородцев. Неспроста, видать, попалась им эта заимка, ой неспроста. Не иначе, югорские боги так устроили, чтобы сотник попался в руки таёжной знахарке, и одним духам ведомо, что вложила она в него, пока стучала колотушкой по бубну и бормотала заклинания.

Скоро посреди поляны заполыхало пламя. Языки его лизали нижние ветви лиственницы, серый дым гулял меж игольчатых лап. Снег возле костра растаял, обнажив чёрную землю, искры, падая на сугробы, прожигали в них крохотные лазы. Вои, сгрудившись вокруг огня, хмуро обсуждали, что будет дальше.

– Что-то ворожея долго не идёт, – слышалось в толпе. – Может, сходить за ней?

– Ага, сходишь ты. А там – сотник. Он тебе так отвесит – костей не соберёшь.

– Да может, одурманила она его? На то ведь и ворожея.

– Ежели одурманила, тогда мы старуху живьём к дереву приколотим. Или в хибаре спалим.

– Да как ты её спалишь? Она птицей сизокрылой обернётся и улетит.

– Тогда из лука подстрелим. Против чародейства завсегда у нас средство найдётся.

– Да ты хоть знаешь, где мы сейчас? Не было ведь этой поляны. А теперича есть. Может, наваждение это?

Ощущение какого-то наплывающего морока не отпускало Арнаса. Ему казалось, что всё вокруг – и деревья, и промёрзлая земля под ногами, и ярко голубые небеса – источало яд. Этот яд вдыхался людьми, впитывался в кожу, залетал через нос и уши, дурманил, сводил с ума, отравлял душу. Этот яд, окутывавший всю Югру, капля по капле проникал в умы и мысли новгородцев, разъедал их сознание, подчинял какой-то неведомой воле. Ловушка, – осенило Арнаса. Западня. Вот оно! Не сумели югорские ратники справиться с русичами своими силами, кудесников натравили, а уж те не отступятся, возьмут своё волхвованием, заговорами и ведовским прельщением.

Как слабому человеку одолеть вечные стихии? Как противостоять необоримому? Невозможно! Арнас и так сделал всё, что в силах человеческих, дабы привести новгородцев к победе: спалил город, перебил два войска, умертвил трёх хонтуев, а югорцы будто и не заметили этого – вырастали из земли снова и снова, и не было на них управы, ибо там, в безвидной высоте, где не летают птицы, а реют лишь звёзды да луна, вековечные боги вели в бой своих воскресающих детей. Арнас понял: истреби он хоть сто здешних ратей, всё равно не одолеет Югру, ибо против него восстали местные демоны. А от демонов какое средство? Только к паму идти. Но пам – свой, зырянский – далеко, да и не шибко он расположен теперь к Арнасу. Сознание обречённости озарило ум пермяка, заставив его сцепить зубы от отчаяния. Неужто всё тщетно и нет ни малейшей надежды? Полный страха, отвернулся он от костра, забегал глазами по округе, точно искал где спасения. Но не было его, одни лишь седые деревья да идолы стражами обступали поляну. А чуть дальше, со стороны заимки, уже направлялись к костру Буслай и старуха-ворожея. Бабка несла в руках берестяной короб, а сотник опирался на её плечо, с изумлением озираясь вокруг, будто в одночасье лишился разума. Ушкуйники, завидев вожака, притихли, раздвинулись в стороны, пропуская обоих к огню. Старуха медленно подвела Буслая к пламени, поставила короб на землю, осторожно убрала его ладонь с плеча, затем приказала воям:

– Встаньте по кругу.

Арнас глухо перевёл её слова. Он уже понял, что сейчас будет, и это знание повергало его в ужас.

Ушкуйники выстроились в несколько рядов вокруг лиственницы, с испугом косясь на Буслая, чей отрешённый вид немало пугал их. Знахарка открыла короб, с карканьем принялась бросать в огонь корешки и сушёные грибы. В костре затрещало, пламя поднялось ещё выше, разукрасившись синими и зелёными полосами. Нижние ветви дерева вспыхнули и мгновенно обуглились. По поляне разнёсся неприятный резкий запах. Воины отшатнулись, по их рядам побежал изумлённый гул. А бабка с остервенением и азартом всё метала и метала в костёр содержимое короба, словно выкидывала старый хлам. Арнас начал медленно отступать – ему вовсе не хотелось оказаться во власти югорских духов. Потвора тем временем запела:

Великий дух, отец мой!

В люльке из меха чёрного зверя,

В богатом гнёздышке

Вырастил меня.

В люльке из меха красного зверя,

В богатом гнёздышке

Вырастил меня.

В семи домах с одним выходом,

Не выпуская, вырастил меня.

Говорит мне батюшка,

бессмертный Верхний Свет:

«О дочь моя, могучий зверь,

Много в чаще горных и лесных силков.

К ним пойду я».

Счастливый пояс он одел,

Пояс, что в горах и лесах приносит удачу.

Говорит он мне:

«Как пойду я, дочь моя,

Не покинь, не забрось ты

моего гнезда.

Моего гнезда

из собольих шкур, из звериных шкур

Не покинь, не забрось!

Мною сказанных слов

Не забудь, не забудь».

Буслай воздел руки к небу и засмеялся. Вои начали извиваться, выкрикивать чудные слова, лаять и выть по-звериному. Старуха-колдунья, безумно вытаращив глаза, медленно двинулась вокруг костра, слаженно покачивая локтями и выкрикивая: «Гай! Гай!». Ушкуйники, уже совершено лишённые воли, повторяли её движения. Постепенно они сложились в зловещий хоровод, обратились в громадную сороконожку, которая неостановимо текла вокруг дерева, извиваясь всем телом и изрыгая: «Гай! Гай!». Это было страшно и жутко. Арнас стиснул зубы, чтобы не задрожать от ненависти. Вот оно, югорское помрачение! И не скрыться от него, не убежать. Оно настигнет тебя всюду, пока ты пребываешь в этой проклятой стране. Оно уже накрыло ратников с головой и не отпустит их никогда, даже в русском стане. Они принесут с собой частичку югорского колдовства, тлеющий уголёк прельщения, который способен вспыхнуть и спалить душу. И что тогда? Устоят ли русичи против югорцев, если изнутри их станет разъедать эта язва? Прислонившись спиной в шершавому стволу, зырянин сполз на снег, зажмурился и закрыл глаза кулаками, чтобы не слышать и не видеть творящегося на поляне.

А ведунья разошлась не на шутку: визжала, каталась по земле, хохотала и корчила рожи. Ратники, посрывав с себя шапки и тулупы, прыгали вокруг пламени и верещали как бесноватые. Многие падали перед идолами на колени и, юродствуя, били поклоны. Буслай закатил глаза и привалился спиной к белой сосне-мертвяку с отломанной верхушкой. Лицо его стало как восковое, а ладони, лежавшие на истёртых штанах, вздрагивали будто в предсмертной судороге. С поляны доносилось хрюканье, ослиный вой и гогот. Казалось, ещё немного, и прилетят крылатые ламии, понабегут железоголовые менквы, а из-под земли полезут красноглазые упыри. «Что же это? – в страхе думал Арнас. – Что же это? Неужто нет выхода?».

Он лихорадочно соображал, что делать. Затушить костёр? Нет, поздно: вои надышались грибов и впали с исступление. Привести в чувство Буслая? Опасно: хворый сотник может не выдержать такого пробуждения. Что же остаётся? Поколебавшись, Арнас принял решение. Он поднялся, вышел из-за дерева и, старательно уклоняясь от мечущихся тел, подступил к кривляющейся ведьме. Та стояла почти вплотную к огню, взмахивала руками и что-то вопила, не чувствуя жара, а одежда на ней тлела и дымилась, словно ледяная корка на брошенной в костёр ветви.

Не смущаясь столпотворения, Арнас извлёк из правого кумыша длинный нож и быстро провёл лезвием по глотке старухи. Вопли её превратились в хриплое бульканье, руки упали как плети, и потвора начала оседать. «Хотели жертвы – вот вам жертва», – злорадно процедил Арнас, подхватывая захлебнувшуюся кровью бабку. Никто из пляшущих не заметил этого, все были слишком упоены своим безумием.

Он не стал оттаскивать знахарку в лес. Тяжела слишком, да и зачем? Шила в мешке не утаишь. Скоро ушкуйники придут в себя и быстро сообразят, кто убил их колдунью. Но он, Арнас, к тому времени будет уже далеко. Новгородцы не догонят его. Пускай возвращаются в стан, к русскому шаману. А он, Арнас, пойдёт своей дорогой.


Глава четвёртая | Кащеево царство | Глава шестая