home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

Дверь княжеского терема сотрясалась от ударов. Снаружи слышались истошные крики:

– Кан! Кан! Беда! Вставай, кан! Смерть пришла!

Унху открыл глаза, отбросил шкуру, рывком сел на топчане. Голова его ничего не соображала, но рука уже шарила по стене в поисках меча. Тело работало само по себе, подчиняясь отработанному годами чувству. Жена тоже проснулась, устремила на него пронзительный взгляд, прошептала одними губами:

– Русь?

– Едва ли, – пробормотал кан.

Стук, приглушённый несколькими дверьми, доносился слабым буханьем, словно на дворе толкли зерно в ступе. Унху встал, извлёк из висящих на стене ножен короткий меч, бросил взгляд в маленькое окошко. Солнце ещё не взошло, на улице была темень непроглядная, сквозь редколесье блестели звёзды.

Жена тоже села, придерживая раздутое брюхо. Она была на сносях, каждое движение давалось ей с трудом. Унху, прищурившись, покосился на неё, успокоительно произнёс:

– Лежи. Небось пустяки какие-нибудь. Всё будет хорошо…

Он бросил взгляд на огонёк дымящей лучины, протопал к двери спальни, открыл её, хрипло пролаял в пространство:

– Что там?

Глаза его сонно моргали, сбрасывая ночную коросту, руки и ноги подрагивали, приноравливаясь к быстрым движениям, в голове царил кавардак. Сквозь щели между косяком и дверью, ведущей в соседнюю комнату, забрезжил красноватый свет. Дверь открылась, на пороге предстал вой с лучиной в правой руке. Разглядев в полумраке властелина, он смущённо кашлянул.

– Господин, пришли люди. Говорят, пама убили.

– Как убили? Кто?

– Мы не знаем, господин.

Унху встряхнул космами, изгоняя остатки сна.

– Ладно, – промолвил он. – Сейчас выйду.

Он прошёл в соседнюю комнату, прикрыл за собой дверь и хлопнул в ладоши.

– Одёжу мне!

Понабежали рабы, принесли льняную рубаху, дорогой персидский халат с вышитыми на нём крылатыми львами, порты с красной бахромой и короткие няры из лосиной кожи. Пока кан облачался, другие невольники волокли верхнюю одежду: узорчатый кумыш с колпаком и широкий сине-зелёный пояс с болтавшимися на нём оберегами. Наконец, одевшись, Унху вышел в сени, урча и фыркая, умылся в кадке с ледяной водой, преклонил колени перед медвежьим черепом на полке и надел перевязь с мечом, поднесённую одним из слуг. Затем открыл дверь, накинул колпак и шагнул на мороз.

Тусклые звёзды размазались в переливчатом сиянии луны. С востока находила тёмная лазурь, разбавлявшая угольный мрак ночного неба слабым свечением. На едоме, приютившей русский стан, горело три огонька. Унху злорадно усмехнулся, вспомнив, какой россыпью искр был покрыт холм, когда русь только явилась туда. Возле заплота переминались с ноги на ногу четыре ратника с копьями. Поёживаясь от холода, они перекидывались короткими фразами и усмехались чему-то. Ещё один сидел на лапнике, откинувшись спиной к стене амбара, и курил сар. Рядом с дверью безмолвно стояло двое рабов. Узрев господина, они опустили головы и замерли, как истуканы. Вои повернулись к кану, уткнули копья в снег. Лица их оцепенели в ожидании приказов. Со спины на ухо вождю зашептал слуга:

– Простой люд хотел к тебе ломиться, кричал что-то, да мы выяснять не стали. Влепили пару затрещин и вытолкали всех взашей. Хотели совсем разогнать скотов, да больно они взбудоражены. Может, и впрямь чего стряслось. Осмелились потревожить тебя. Ты уж не серчай на нас, господин.

– Ладно, ладно, – хмуро откликнулся Унху. – Пойдём послушаем, чего болтают.

Он махнул воям рукой, чтоб отперли ворота. Те с громыханием вытащили засов, медленно распахнули створы. Собравшийся на площади народ повалил было во двор, но понабежавшие отовсюду ратники ловко выстроились в шеренгу и выставили перед собой пальмы. Люди шарахнулись от мерцающих в сумраке железных наконечников.

– Стой, не дави! – заорал кто-то. – Дальше пути нет.

Унху медленно подошёл к толпе, раздвинул своих бойцов.

– Ну чего хай подняли? – спросил он, уткнув ладони на бока. – Плётки захотели?

– Господин, – сказал мужичок с грязным закопчённым лицом. – Беда приключилась. Пама убили. Осиротели мы.

– Как так убили?

– Зарезали его. Негодяи какие-то.

– Это кто ж посмел? – вопросил Унху.

– Да разве ж вы знаем? Заходим в его храмину, а там он мёртвый лежит. И разворошено всё, точно разбойник орудовал.

Унху почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Несмотря на мороз, тело прошибло потом.

– Нарты мне! – каркнул он, набухая желваками.

Во дворе засуетились, послышались понукания и окрики. Кан стоял перед толпой, невидящим взором глядел поверх голов, а люди наперебой говорили ему:

– Утром камлание-то самое лучшее. Оно, конечно, дороже, зато уж наверняка. За десяток кур или козу всю правду тебе откроет, с духами потолкует, да ещё и о здоровье справится. Душевный человек! У кого только рука поднялась? Ты уж найди негодяя, хочется в глаза ему посмотреть. Это ж надо чего удумали – пама убить! Отродясь такого у не водилось. Служек, бывало, вешали или топили, особливо если нерадивые да к браге склонность имели. Но чтоб пама, да ещё в его доме! Должно, из зырян кто постарался. Больше некому. Они ведь, зыряне эти, хитрющие, спрячутся в укромном месте, выждут случай, да и бьют исподтишка. Ты уж не цацкайся с ними, господин, давно пора было передавить эту заразу…

Унху слушал краем уха, не отвечая. На него нашло оцепенение. Неужто и впрямь в городе скрываются спасшиеся от резни пермяки? Тогда чего стоят все его победы, если любой бродяга способен нанести смертельный удар? Ощущение этой беззащитности глубоко задело кана.

Наконец, слуги запрягли собак и подогнали нарты кану. Тот запрыгнул в них, остервенело ухватился за рукоятку меча.

– Расступись! – крикнул сидевший впереди возница.

Люди, собравшиеся перед воротами, быстро очистили вождю дорогу, и тот в сопровождении нескольких воев на оленях вылетел на запорошенную площадь. Слабый ветерок катал по притоптанному снегу пепельные хлопья. Над прогоревшим костром возвышался неровный вспученный бугор, похожий на остатки спалённой избы. По насаженным на шесты головам русского воеводы и шамана бродили вороны, клевали в растрёпанных чёрных волосах. Возле бронзоволицего идола Нум-Торума, перевесившись через путы, корячился обугленный труп Якова Прокшинича. Перед ним зиял чернотой неровный круг золы. Рядом, опершись на копьё, скучал вой, следивший за тем, чтобы югорцы, жадные до русской крови, не уволокли мёртвого славянина на глумление прежде, чем настанет время его похоронить. Уважение к противнику требовало предать тело земле непоруганным.

Кан мчался по улицам, подавленно озираясь. Двухдневный погром зырян оставил в городе следы не хуже вражеского нашествия. На ветвях священных елей среди густых ветвей и оберегов висели растерзанные трупы пермяков. Некоторые были обнажены, на побелевших от мороза телах зияли ужасные раны. Возле сгоревших домов и поваленных самъяхов собаки дрались за требуху. Повсюду валялись полусгоревшие шкурки пушных зверей, разломанные сундуки с вычурной пермяцкой резьбой, порванное тряпьё с пятнами крови. Содрогнувшись, Унху подумал: «Кулькатли принёс это зло в мой город. И сам погиб от него».

Перед домом пама, как и следовало ожидать, собралась толпа. Люди шумели, спорили, плакали. Едва вождь подъехал к ним, кто-то злобно выкрикнул:

– Видишь, кан, что зыряне-то творят! Нечего было селить их тут.

Унху нахмурился, грозно вопросил:

– Это кто там такой дерзкий? Говоришь, кан – глупец? На моё место заришься?

Народ сразу примолк, робко опуская глаза. Унху сжал зубы и направился к дому.

Дверь была чуть приоткрыта, изнутри доносились охи и плач. Ступив в дом, Унху прищурился от яркого огня, горевшего в чувале, сморщился и, оглядевшись, заметил двух помощников шамана, замерших при его появлении с туесками в руках.

– Где пам? – спросил Унху.

– Во дворе, – ответил один. – Мы вынесли его из дома, господин. Там мороз, и телу будет меньше вреда…

– Как его убили?

– Ударили ножом в спину. А жене исполосовали брюхо.

– Когда это случилось?

– Мы не знаем. Ко мне пришли люди, сказали, что пам не выходит, просили узнать, не случилось ли чего. Кулькатли всегда камлал в это время – на удачу, на здоровое потомство, на хорошую охоту… Я пошёл. Постучал к нему, он не отзывался. Потом открыл дверь. Он лежал возле стола лицом вверх, а глаза были выкачены, и щёки синие, как будто душили его. Сначала я подумал, что его поразила болезнь, хотел помочь, но потом зажёг лучину и увидел… – служка запнулся, голос его дрогнул, – увидел, что он лежит в луже крови. А жена – чуть подалее. Мёртвая. Я хотел приподнять его, но… не смог. На меня напал такой страх, что я тут же выбежал на улицу. Вот и всё. – Служка всхлипнул.

Кан засопел, прошёлся по разгромленной избе. Судя по всему, шаман не дался легко. Пол был усеян обломками глиняных горшочков, раздавленными берестяными коробами, связками сушёных цветов, разбитыми деревянными ларцами. С левой стены обрушились полки, одна из лап священного медведя укатилась в угол, приткнувшись к иттармам предков, котёл опрокинулся и лежал на боку, чернея закопчённым дном. Посреди комнаты темнело пятно впитавшейся крови. Рядом лежали поломанные лосиные рога, сорванные в пылу борьбы с притолоки.

– А где Сорни-Най? – спросил кан.

– Похищена, господин.

Унху в бешенстве сжал кулаки. Кто же мог совершить такое преступление? Только зыряне. Им было за что мстить паму, и они не трепетали перед югорской богиней. Кан медленно вышел из дома, знаком подозвал к себе одного из воев.

– Прочешите весь город и найдите уцелевших зырян. Они украли нашу владычицу.

– Да, господин.

Вой отошёл, отдал распоряжения другим бойцам и вскочил в седло.

– Господин, что прикажешь делать с захваченными зырянами? – спросил он.

– Сначала пытай их, а когда расскажут, куда спрятали похищенное, убей.

– Слушаюсь.

Ратник ускакал. Кан остался в задумчивости возле избы. «Может, они заодно с русичами? – подумал он о грабителях. – Напрасно я не добил новгородцев. Надо было сделать это сразу. А теперь уже поздно. Кто знает, как далеко успели уйти эти подонки? Да и в какую сторону пошли? Ах, что за срам на мою голову! Или это месть богов? Но за что? За то ли, что я отдал богиню русичам? Неужто пам был прав, и Сорни-Най прогневалась на меня?». Полный сомнений, Унху принялся прохаживаться рядом со срубом, думая о дальнейших действиях. Люди шушукались, наблюдая за ним, осуждающе качали головами, досадливо сплёвывали. Им не терпелось ещё раз умыть руки в крови, и они ждали отмашки, чтобы приступить к резне. Но Унху медлил, и это злило собравшихся.

Вдруг из скопления простолюдинов к нему протиснулся запыхавшийся слуга. Поклонившись, зашептал на ухо:

– Господин, русич пропал.

– Какой? – не понял кан.

– Которого ты наградил домом и оленями.

Унху вытаращился на слугу, побледнел. Так вот кто предатель! Он схватил невольника за плечо, сжал пальцы что есть силы, потом оттолкнул от себя и прохрипел с ненавистью:

– Найти мерзавца.

– Слушаюсь, господин.

Слуга исчез в толпе, а кан, сверкнув глазами, рявкнул на людей:

– А ну кыш отсюда! Живо!

Соплеменники недоумённо уставились на него, не понимая причины такого гнева.

– Прочь, я сказал! Пошли прочь!

Люди бросились врассыпную. Кан же, подойдя к нартам, брякнулся на них.

– Домой, – коротко приказал он вознице.

Собаки, подчиняясь голосу погонщика, развернули нарты и припустили по улицам. Над еловым сузёмом начал разливаться дрожащий медовый рассвет. Чёрные кроны дальних берёз и сосен ещё цеплялись за остатки ночной пелены, но сквозь их голые ветви уже просвечивала бледно-жёлтая заря. Звёзды утонули в тумане полупрозрачных облаков, обозначившихся на просветлевшем небе. Обгрызенная пятнистая луна ухватилась за верхушку огромной пихты на крутом косогоре за городом и медленно таяла, не желая скатываться за бурунный окоём.

Кан выехал на площадь, оглядел собравшийся люд, выскочил на снег и в бешенстве заорал:

– Что застыли? Ищите зырян! Не всех ещё настигло наше возмездие.

Люди заволновались, зашумели, послышались радостные вопли, кто-то преданно взвизгнул:

– Мы отыщем их хоть в зубах Куль-отыра!

Другой голос с торжеством провозгласил:

– Говорил я, зыряне виноваты!..

Люди побежали в разные стороны, спеша ещё раз насладиться убийствами. А вождь, прогнав от ворот опостылевшую толпу, вошёл во двор и бросил стражникам:

– Всех новгородских пленников сюда. Свяжите им руки и нещадно бейте.

– Слушаюсь, господин, – откликнулся ратник.

К Унху подбежал слуга, которого он отправлял на поиски Савелия.

– Господин, – сказал он, останавливаясь и тяжело дыша. – Мы нашли русича.

– Так быстро? – удивился кан. – Где он?

– Лежит под стеной. Мёртвый. Кто-то его зарезал, господин.

– А богиня при нём?

– Нет, господин. Но с ним был ещё один человек, скрывшийся в лесу. Мы поняли это по лыжне, уходящей в урман.

– Наверно, это тот, которого я освободил. Хорошо же он отплатил своему благодетелю. – Кан коротко подумал. – Где это место?

– С западной стороны.

– Почему с западной? – удивился Унху.

Он был уверен, что похититель ушёл на юг, ведь именно там находился русский стан.

– Мы не знаем, господин.

– Это какая-то русская хитрость… Должно быть, они хотят запутать нас.

– Прикажешь отправить погоню?

– Нет. Богиня в руках руси. Я знаю это. Похитителю больше некуда деться, кроме стана своих собратьев. Он же не безумец, чтобы в одиночку идти в тайгу.

Кан захохотал, довольный своей догадливостью, и, успокоенный, вернулся в дом. Войдя в сени, он снял перевязь с ножнами, передал её слуге и громко приказал:

– Завтрак мне! И поживее!

Затем прошёл в горницу, опустился на лавку и устремил задумчивый взгляд на противоположную стену. Ему было о чём поразмыслить…


В час, когда божественные лоси вытолкали слабое белое солнце из-за окоёма, кан, прекратив допрос русских пленников, вышел из пытошной во двор и сказал начальнику стражи:

– Собирай воев. Пойдём снова биться с русью.

Тот молча кивнул. За спиной кана слышались стоны и ругань. Палачи не пощадили новгородцев, выворотили им суставы, раздробили кости и прижгли кожу. Но Унху так и не вытянул из них ничего нового. Немного разочарованный, он поглядел на палачей и махнул рукой – мол, достаточно. Те всё поняли. Кан же направился во двор. Он втянул носом морозный воздух, распрямил плечи, высморкался в снег. Грядущая битва придавала ему сил. В сражении перестаёшь ломать голову над сложными вопросами и целиком отдаёшься страсти. Она несёт тебя по течению, как лодку без вёсел, и ты не в силах остановить её, пока река сама не выплюнет тебя на тихое место. Как всякая стихия, битва подчиняется велениям богов, а потому человек может сразу снять с себя всякую ответственность за её исход. Именно этого и хотелось сейчас кану.

Он прошёл в дом, велел принести боевой доспех и, облачившись в него, опять вышел во двор. Там уже собралось человек тридцать ратников, и ещё полусотня копий и пальм покачивалась за частоколом. Кану подвели боевого лося. Вскочив в него, он одел олений череп и знаком приказал открыть ворота. На площади объявил ратникам:

– Вои! Я сделал ошибку, не перебив всю русь в первой битве. Следовало перерезать их всех или обратить в рабов, чтобы пришельцы не могли более вредить нам. Моя снисходительность вышла нам боком. Враги совершили страшное преступление: они похитили золотую Сорни-Най и убили нашего пама. Они думают, что успеют уйти с добычей, но мы не позволим им сделать этого. Мы снова выйдем в поле и убьём их всех. Вы готовы пойти со мной?

– Да, вождь! – нестройно изрыгнуло несколько десятков глоток.

– Тогда вперёд, и да помогут нам боги!

Тронув лося, он помчался к городским воротам, а пешие ратники, оставшись где-то позади, затопали следом. Со двора выезжали знатные югорцы на оленях, лучники на собачьих упряжках, громыхали боевые бубны и рожки, созывавшие воев. Где-то в городе слышался рёв толпы, то тут, то там взметались над крышами языки пламени. Опьянённые убийствами югорцы продолжали бесчинствовать, не замечая, что разрушают собственную столицу. Не замечал этого и кан, мчавшийся во весь опор к городским воротам. Он жаждал мести и мечтал смыть пятно позора. Других мыслей у него не осталось.

Со всех сторон к воротам подходили новые отряды. Югорские вельможи, уже извещённые о грядущей битве, вели своих слуг, вооружённых топорами и кольями. Тут же в предвкушении зрелища крутилась детвора. Кан, остановив лося, задрал голову, спросил у сторожей на дозорной башне:

– Что там русичи?

– Суета у них, господин. Вроде стреляют в кого-то…

– В кого?

– Не видно. К опушке бегут. С луками.

Унху недоумённо нахмурился.

– А в них кто стреляет? – спросил он.

– Никто… Должно, зверь какой из леса вышел. Вот и пускают стрелы.

Кан вздохнул, повернулся к ратникам и воскликнул:

– Вы слышали, вои? Из леса вышел зверь. Это – знак! Боги пророчат нам победу. Убьем всех пришельцев до единого!

– Гай! – отозвались десятки голосов.

Тяжёлые створы отворились, и вопящая орава высыпала наружу. Впереди, как полагается, нёсся кан на боевом лосе. За ним скакали вельможи с пальмами наперевес. Следом двигались лучники на собачьих нартах, а за ними, скользя по примятому снегу, бежали на лыжах пешие бойцы с копьями и топорами. Всего в войске кана было человек сто пятьдесят. По большей части дружинники и челядины самого югорского владыки и его приближённых. Ополченцы, которые помогли Унху справиться с русичами в первой битве, сейчас рыскали по городу в поисках уцелевших зырян.

Хруст снега смешался с треском костяных доспехов, разрозненные крики югорцев и русичей вознеслись к набухшему стужей небу, спугнув с веток воробьёв и глухарей, мерный звук боевого бубна отсчитывал последние мгновения до решающей схватки.

Славяне, увидев югорцев, тут же схоронились за частоколом. Меж верхушек шатров и чумов закачалось несколько голов в шлемах с яловцами – у руси ещё оставалось несколько всадников. Где-то совсем далеко, почти за гребнем холма, взмыло на древке полотнище с ликом русского бога в золотом кресте. Дико заверещали югорцы, увидав такое. Для них этот стяг был вызовом, оскорблением собственных миродержцев.

Кан натянул узду и, остановив лося, поднял ладонь. Войско его замедлило движение, стрелки, сидя в упряжках, натянули луки.

– Стреляй! – скомандовал Унху.

Десятки югорских стрел со свистом рассекли морозную дымку, зазвенели, вонзаясь в ограду и русские щиты. Кан вновь отдал приказ, и лучники обрушили на врагов новый град стрел. Унху тронул лося, и тот стал медленно карабкаться по склону едомы, обходя частокол. Остальные вельможи последовали за ним, лучники же продолжали вслепую обстреливать засевших в стане новгородцев. Славянских всадников куда-то сдуло с вершины, но им на смену явился бородатый человек с копьём, который принялся что-то громко вещать и грозить югорцам кулаком. Свалявшиеся волосы его развевались подобно гриве, сиплый голос скрежетал как меч по камню. Однако соратники его не вняли увещеваниям. Сломленные духом, они спешно отходили к сосновому перелеску, едва удерживаясь, чтобы не вдать плечи. К человеку с копьём подскочили невесть откуда взявшиеся вои и, подхватив его под локти, потащили к лесу. Тот упирался, что-то кричал, оборачиваясь к югорцам, но вскоре исчез за макушкой едомы. Унху, наподдав лосю пятками, взлетел на вершину холма и торжествующе потряс пальмой.

– Стан наш! – прогремел он. – Жгите их чумы и ломайте нарты. Пускай те, кто избегнет наших копий и стрел, околеют от мороза.

Югорцы ворвались в стан, принялись всё крушить, торопливо разбирая награбленное добро. В двух шатрах обнаружились раненые. Чудины набросились на них с алчностью голодных псов, начали кромсать ножами, стягивать одежду, голыми выволакивать на снег. Затем подожгли полотняные жилища и устроили дикую пляску вокруг костров. Послышались отчаянные крики, несколько человек попыталось выбраться из охваченных огнём шатров, им размозжили головы топорами и пальмами.

– Сорни-Най! – кричал вождь, носясь в клубах дыма среди пьяных от победы ратников. – Ищите Сорни-Най!

– Нету её, кан, – крикнул кто-то. – Всё уж обыскали.

– Значит, копайте землю, – в бешенстве заорал Унху. – Она должна быть здесь.

Он и сам растерялся, не найдя изваяния. Потерять сначала пама, а затем богиню – нет, это было слишком страшно. За такое попустительство боги могли лишить его не только власти, но и жизни. Потому кан как угорелый метался по стану, вращая глазами и рыча на воев. «О сиятельная Сорни-Най! – молился он про себя. – Дай мне знать, где искать тебя».

Однако поиски были напрасны. Богиня не нашлась, а разбитые было славяне вернулись и словно вихрь налетели на неготовых к отпору югорцев. Вершина едомы окрасилась кровью, чудины кубарем покатились в низину, теряя оружие и доспехи, а вслед за ними, не давая опомниться, помчались русичи. Кан вертелся на своём лосе, отражая сыпавшиеся со всех сторон удары. Русским ратникам никак не удавалось сковырнуть его с седла или хотя бы подранить. На помощь кану бросились другие всадники, и на склоне закипела бешеная рубка. Это задержало часть новгородских сил, что позволило югорцам прийти в себя и сплотить ряды. Лучники посылали одну стрелу за другой, сея смерть среди воспрянувших было русичей. Те хоть и продолжали теснить середину чудинского войска, однако сами оказались зажаты между крыльев югорской рати, которая, используя преимущество в числе, постепенно окружала славян. Сыпались стрелы и сулицы, над местом битвы стоял непрерывный треск от ударов по щитам и доспехам, слышалась разноязычная ругань, крики боли, стоны, звон металла. А с полунощной стороны начало густеть небо и зарождалась чёрная хмарь, сулившая сильную непогоду. Не иначе, демоны ночи пришли на помощь русичам, чтобы спасти их от разгрома. Так подумал Унху, бросив взгляд на небо.

– Дави, дави их! – орал он, остервенело работая короткой двулезвийной пальмой.

Краем глаза Унху заметил русский стяг, колебавшийся где-то за спинами новгородских бойцов. Остролицый длинноволосый бог взирал на него с истрёпанного полотнища, поддразнивая своей недосягаемостью. «Эх, срубить бы его, – подумал Унху. – Сразу бы решилось дело». Но стяг был слишком далеко, окружён русскими воями, и добраться до него не представлялось возможности. «Тогда убьём их всех. А потом спалим их бога на священном костре», – зловеще подумал кан. Он продолжать люто биться со славянскими пешцами, а где-то в гуще своих и чужих бойцов точно так же сражались русские всадники. Словно море вдруг нахлынуло на лощину, нагромоздив валуны и обломки затонувших судов – так вои заполонили всё пространство меж городом и холмом, вертя головами в железных шлемах и медвежьих черепах, а над ними ладьями проплывали немногие всадники, беспорядочно рубившие вокруг себя мечами и пальмами.

Небо наливалось тёмно-серыми тучами. Солнце, и без того бледное, окончательно пропало за пенистой коркой облаков, мир объял сумрак, в котором уже трудно было отличить своего от чужого. Лишь белесый костяной доспех да кожаная шапка на голове выдавали югорца, русичи же узнавали своих по остроконечным шлемам да длинным нечёсаным бородам, темными пятнами закрывавшими пол-лица. Все знали, что у чудинов борода растёт плохо, а потому этот признак почти наверняка выдавал новгородца.

Но полумрак, спустившийся на землю, не только застил людям взор – он делал более отчётливым то, что ранее терялось в скоплении красок. Где-то на опушке урмана вдруг проявились волчьи зелёные глаза. Унху, сидя на лосе, первым заметил их и на мгновение остолбенел. «Уж не прихвостни ли это Куль-отыра, явившиеся по наши души?» – подумал он. Эта мысль на какой-то миг отвлекла его, и он не увидел, как русич, ранее грозивший югорцам кулаком с вершины едомы, подобрал с земли сулицу и метнул ею в кана. Лишь в последние мгновение Унху услышал какой-то шелест, сделал попытку увернуться, но не успел и рухнул на снег, поражённый в плечо. Рогатый шлем его покатился прочь, а из груди потекла кровь.

– Кана убили! – разнеслось над лощиной.

Югорцы дрогнули и обратились в бегство. И уже в следующее мгновение на вершину холма выскочил волк и завыл, подняв морду к набрякшему вьюгой небу.


Упырю Дырявому было не впервой уходить от погони. Бывалый тать, он хорошо знал, как путать следы. Таёжное одиночество не пугало его – вооружённый луком, топором и ножом, он бы сумел отбиться от хищников и случайных встречных. О пропитании он тоже не тревожился – югорская чащоба не слишком отличалась от белозёрских сузёмов, где ему доводилось ночевать под открытым небом и бить тетеревов. Куда больше опасался он происков чудинских духов. Уж эти-то не упустят случая пошалить с чужаком, завести его в такую глушь, откуда он никогда не выберется. Да и Золотая Баба, засунутая в ушкуйный мешок, могла привлечь внимание здешних навий. Посему Упырь неустанно творил молитвы и заклинания, время от времени целуя оберег на шее и радуясь, что успел прихватить с собой целую горсть серебряных югорских амулетов.

И вот он шёл по югорской глухомани, торил лыжами путь и ликовал душевно, вновь и вновь поздравляя себя с удачей, нежданно-негаданно упавшей ему в руки. Будучи в плену, Упырь уж и не чаял остаться живым. Он видел, как злы были чудины на его товарищей, а потому молил матушку-Богородицу и всех берегинь, чтоб послали они ему быструю смерть и избавили от тяжкой участи быть принесённым в жертву югорским демонам. Но жизнь внезапно улыбнулась ему, и Упырь был спасён. Савелий, всеми презираемый изменник, вытащил его из узилища и взял под своё крыло. Поначалу ушкуйник был ошарашен столь крутым поворотом судьбы и готов был целовать предателю ноги. Что с того, если купец действовал из расчёта? Главное – он спас погибавшего Упыря, и тот благословлял его за это. Но затем, освоившись в новой обстановке, ушкуйник по-иному взглянул на своё будущее. К чему подставлять выю под топор, когда все барыши получит другой? Не лучше ли оставить купца с носом, а себе забрать всю добычу? Она и так должна принадлежать ему, ведь это он полез в дом к шаману, он выкрал Золотую Бабу, и он тащил её в мешке через весь город. Разве ему не полагается награда за такую храбрость? И разве Савелий справедливо поступает с ним, лишая хабара? Разбойничья душа взыграла в Упыре. Ещё не добравшись до заветной вещицы, он уже размышлял, как сохранить её у себя, и твёрдо решил избавиться от своего подельника.

Проникнуть в дом к кудеснику было нетрудно. Тот не закрывал дверей на ночь – всё равно никому из чудинов не пришло бы в голову грабить колдуна. Упырь проник глубокой ночью в шаманскую горницу, деловито зажёг прихваченную с собой лучину и принялся тихо шуровать по полкам в поисках изваяния. На беду, у волхва оказался чуткий слух, так что пришлось немного повозиться, дабы избавиться от назойливого старика. Повалив его на живот, ушкуйник ткнул ему нож в спину, а затем, когда на шум вышла жена шамана, порешил и её. Потом старательно вытер тряпкой окровавленные руки, разыскал Золотую Бабу, сунул её в принесённый для такого дела мешок и был таков.

Савелий ждал его в своей избе. Отобрав у напарника добычу, он взвалил на него мешок со съестными припасами, взял лук со стрелами, встал на лыжи и устремился к городской стене. Упырь едва поспевал за ним. Нарт они решили не брать – всё равно придётся карабкаться через стену. Прячась в тени елей, дошли до восточной стены, выбрали место подальше от сторожевых костров и забрались по лестнице. Им здорово повезло, что внимание дозорных было приковано к русскому стану. Привязав верёвку к одному из зубцов частокола, Упырь сполз вниз, дождался купца и рассёк ему горло ножом. Всё прошло тихо и незаметно. Савелий тюком рухнул в сугроб, а Упырь, подхватив мешок с Золотой Бабой, устремился к урману.

Но вскоре до него дошло, что он поторопился, убив напарника. Теперь приходилось нести два тяжёлых мешка – с хабаром и припасами, а это было ушкуйнику не под силу. Пришлось бросить большую часть еды. Невелика потеря! Югорские чащи битком набиты разной дичью. Он не пропадёт! Так Упырь думал тогда, но действительность оказалась иной. В первые три дня ушкуйник не встретил не то что зверя, а даже птахи, которую можно было бы подстрелить и зажарить. Птицы словно избегали его. Кабы дело происходило летом, такое можно было бы объяснить кознями лешего. Но зимой-то с чего? Зимой все лембои спят. Упырь насторожился.

На четвёртый день ему попалась неясыть. Белая птица сидела на ветке молодой высокой сосны и, не поворачивая головы, смотрела на него большими круглыми глазами. Худое это было предзнаменование, однако Упырь так оголодал, что ему уже было всё равно. Затрясшись от вожделения, он остановился как вкопанный и медленно опустил мешок с идолицей. Затем осторожно потянул со спины лук. «Неясыть» – от слова «не есть», в Новгороде это каждый знал, потому даже распоследние отщепенцы не трогали эту птицу. Но голод – не тётка. Ушкуйник натянул тетиву, старательно прицеливаясь, а неясыть вдруг сорвалась с ветки и, расправив крылья, скрылась в переплетении крон.

– Тьфу ты, вот незадача, – расстроился Упырь.

Он так устал и ослаб, что с трудом волочил ноги. В голове его начали роиться странные мысли. Боязнь умереть от голода в студёной тайге заставляла ушкуйника лихорадочно соображать. Иногда ему казалось, что лучше вернуться к югорцам и отдать им Бабу. Они ведь не знают, кто её украл, могут счесть его спасителем идолицы и даже наградить. Но жадность брала своё, и Упырь отгонял от себя коварную мыслишку.

Иногда ему думалось, что можно пойти к своим – наверняка они ещё сидят в своём стане. Если новгородцы заполучат в свои руки Золотую Бабу, то на радостях позабудут обо всём на свете и не станут задавать лишних вопросов. Так думал Упырь, изведённый до предела неотступным голодом и холодом.

По ночам его преследовали видения. Ему снилась еда, много еды, но всякий раз, когда он хотел схватить её, приходил кто-то и отнимал у него пищу. Горько и обидно было ему видеть, как другие лопаются от жира, а он грызёт кору и пьёт растаявший снег. Иногда в вечернем сумраке мерещились вятшие люди: Яков Прокшинич, Сбыслав Волосовиц, Ядрей. Они выходили из-за деревьев, смотрели на него укоризненно, словно он ограбил их или убил. Упырь истово крестился, лепеча посиневшими губами: «Свят, свят», и призраки таяли в морозном воздухе. Несколько раз ему представлялся Буслай: сотник вставал у него на пути и сурово грозил шестопёром.

– Забрал Бабу-то. Не поделился с товарищами.

– Моя эта Баба, – огрызался Упырь. – Сами виноваты, что не удержали её. А теперь неча пенять.

– Не по братски это. Не по людски.

– Ты мне ещё о братстве будешь молвить! Сам всю жизнь у других отнимал, ни с кем не делился…

– Врёшь ты, Упырька. Я правду ушкуйную свято блюду. Никому от меня обиды не было.

– А кто смердов боярских бить велел? Кто хабар делил, пока вятшие у югорцев пировали?

– Что мне до вятших? Они – чужие. У них и без того добра навалом. Своего не упустят. А ты-то ведь – наш, посадский. И не совестно тебе от товарищей своих добычу таить?

– Совестно было бы, кабы кто другой её взял, а я у него из-под носа умыкнул. А тут всё иначе. Я за эту идолицу на смерть шёл, голову подставлял. Если бы схватили меня, на месте б растерзали. Так что я в своём праве.

– Ублюдок ты. Овца паршивая, – говорил Буслай и удалялся.

На смену ему приходил Савелий, смотрел исподлобья, качал головой.

– Что пялишься? – злобно спрашивал Упырь. – Дуешься, что убил я тебя? А ты-то сам не так ли точно хотел со мной поступить?

– По себе людей меряешь, Упырька. Я-то к тебе злых мыслей не питал.

– А почто Бабой Золотой делиться не хотел? Разве ж не я её добывал?

– А разве спасённой жизни тебе мало? Другую награду хотел? Забыл уже, кто тебя из югорских лап вызволил?

– А ты меня полоном-то не попрекай. Сам-то как его избежал? Товарищей своих предал, а меня в тёмных кознях уличаешь!

– Товарищей предал, а тебя спас. Неужто нет в тебе благодарности?

– Спас-то не из любви, а из расчёта. И неча ангелом прикидываться. Такой же ты козлище, как все мы.

– Такой же, да не такой. Я своих благодетелей не умерщвлял. Югорцам в руки лишь недругов предал. А ты меня, спасителя своего, убил. Гореть тебе за то в геенне огненной.

– Оба там будем. Я – за злодейство своё, а ты – за мерзость, которую по земле рассыпал щедро. Из-за тебя войско наше под стенами града югорского полегло. Кабы не ты, жили бы сейчас и воевода с попом, и боярин Яков, и те молодцы, которых чудины на площади перерезали. На твоей совести всё это.

– Моими грехами свои прикрыть хочешь? – вопрошал Савелий.

– Вздор порешь. Говорю, что ничем ты не лучше меня, Савка. Я, может, и поднял на тебя руку, да только на одного тебя. А ты десятки удальцов загубил. Нет тебе прощения.

– И тебе они не отмолятся, – мрачно обещал Савелий и растворялся во тьме.

Эти и другие разговоры частенько снились Упырю, пока он спал на лапнике возле тлеющих угольев, прикрывшись дерюжным мешком и ветками. Не иначе, югорские духи смущали его, наводили страх, пытаясь выманить идолицу. Упрямство и алчность помогали ему не сломаться, но пришёл день, когда начали тухнуть и они. Адское мление набирало сил; прежде могучее лишь ночью, оно начало являться Упырю и днём. Ушкуйник упрямо шёл вперёд, твердя заговор от нечистой силы:

– Плакун, Плакун! Плакал ты долго, а выплакал мало. Не катись твои слёзы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым ведьмам киевским, а не дадут тебе покорища, утопи их в слезах, да убегут от твоего позорища, замкни в ямы преисподние. Будь моё слово при тебе крепко и твёрдо век веком.

Демоны сигали с ветки на ветку, визжали и охали, но приближаться не смели, держась где-то на границе обзора. Лишь когда темнело, из-за облепленных заледеневшими лишайниками стволов вылезали огромные мохнатые существа с треугольными головами и когтистыми лапами, они рычали, стонали, наводили на ушкуйника чары, но Упырь, прижав к себе мешок с Золотой Бабой, лихорадочно бормотал молитвы и старался не глядеть на них. Ветки поскрипывали, качаясь под весом собакоголовых птиц. Взмахивая крыльями, они разевали клювы и пронзительно каркали. Под еловыми комлями шевелилась земля, деревья высовывали наружу корни, шевелили ими, перекручивали, словно силились дотянуться до Упыря.

– Отдай, отдай, – нашёптывали бестелесные голоса.

– Нет. Никогда, – отвечал ушкуйник, обхватывая обеими руками изваяние.

– Не отдашь?

– Не отдам.

– Пропадёшь, – шелестели голоса.

– Всё равно не отдам.

И тогда являлся убитый пам в окровавленных одеждах, печально смотрел на обезумевшего ратника и, вздыхая, разевал рот в беззвучном вопле.

– Не взять меня вам! – отбрехивался Упырь. – Мой Господь завсегда ваших демонов поборет.

Он хихикал как сумасшедший, а помутнённый от голода и усталости разум подкидывал ему образы один страшнее другого. То ему казалось, что он проваливается в выгребную яму, то представлялось, будто с него заживо сдирают кожу, то мерещилось, что его грызёт собачья свора.

– Отдай, отдай, – навязчиво шептали голоса.

– Не отдам, – хрипел ушкуйник, упрямо пробивая себе дорогу к Камню.

– Тогда жди волкодлака.

И действительно скоро явился волкодлак. Он выскочил из соснового бурелома на луговину и, сделав два шага навстречу Упырю, остановился. Холка его трепетала и ершилась от голодного вожделения, в горле угрожающе урчало, а лапы, глубоко проминая снег, оставляли в нём чёткие выщербины от когтей. Упырь замер. «Неужто смерть моя пришла? – подумал он. – Или это – очередной бес, пришедший устрашить меня?». Он прошептал молитву и на всякий случай извлёк из чехла нож. Руки его тряслись от слабости, перед глазами всё плыло, верёвка от мешка стягивала шею. Волк оскалился и боком двинулся по краю луговины, явно готовясь к прыжку. Упырь не сводил с него глаз, неловко поворачиваясь вслед за хищником. «Волкодлак, – всплыло у него в памяти. – Ежели это – волкодлак, то нож против него не поможет. Тут надобен крест». Эта безнадёжная мысль промелькнула в голове и потухла, не пробудив даже страха. Всё умерло в Упыре, кроме отчаянного желания жить, но даже и это желание проявлялось в нём с каким-то запозданием, с безразличием каким-то, будто и не о нём шла речь, а о ком-то другом, чужом и неважном. А зверь вдруг издал короткий рык и, присев на мгновение, наскочил на Упыря. Ушкуйник не мог увернуться – лыжи мешали. Нож вылетел у него из руки, мешок соскользнул с шеи, а сам он оказался придавлен тяжёлым мохнатым телом. Горящие алчные глаза нависли над ним, мощные зубы заклацали где-то над самым ухом. Упырь забился в звериных объятиях, заворочался, пытаясь скинуть с себя эту тушу, но волк был куда сильнее. Он раздирал когтями одежду русича и больно драл грудь; он наваливался на ушкуйника всем своим весом и тянулся клыками к горлу. Красная пелена начала застилать взор Упыря, в ушах зазвенело, руки и ноги налились кровью. «Неужто всё? – думал он. – Неужто конец?». Волчьи зубы уже готовы были сомкнуться на его глотке, но зверь вдруг отчего-то замер. Отвернув морду, он засопел, бросил ушкуйника и сиганул к мешку. Вытолкал оттуда золотую идолицу, уставился на неё, а потом вдруг завыл, словно узнал её. Оборвав вой, ощерился, посмотрел недобро на лежащего человека и опять придавил его всем лапами. Дико заорал Упырь, выгибаясь от боли, когда волк принялся рвать его плоть зубами. Краем глаза увидел он обрывки собственной кожи, разбросанные тут и там. На снегу пшеном разлетелись красные капли. Нестерпимая мука выдавила слёзы из полуослепших глаз. Упырь застонал, моля Господа о смерти, но тут откуда-то донёсся глухой свист, и волк, захрипев, повалился на землю. В боку его торчала стрела. Суча лапами и плюясь пеной, зверь тихонько заскулил. Упырь отвернул от него лицо. Под размашистой веткой беломошника стоял лучник-чудин. Лицо его показалось ушкуйнику смутно знакомым, но разум был так измучен болью и голодом, что он уже не успевал припомнить, кто это такой. Затухающим взором он видел, как лучник приблизился к нему, потоптался, внимательно глядя в глаза, затем подступил к волку и, что-то сказав на своём языке, достал из-за пояса топор. Сил повернуть голову у истекающего кровью новгородца уже не было. Краем глаза он заметил, как чудин взмахнул топором, наклонился, поднял отрубленную голову зверя. Тут пелена окончательно накрыла русича, и он понял, что скоро предстанет перед Господом. Страх умереть без исповеди, на какой-то богом забытой луговине, заставил его из последних сил выблевать из себя слова:

– Савка во всём виноват. Кабы не его перевет, ничего бы не было…

– Как тебе звать? – донёсся до него глухой голос.

Не видя ничего вокруг, Упырь подумал было, что говорит с самим Христом, а потому залопотал, спеша оправдаться:

– По глупости и неразумию, Господи… Неграмотен я, пред бесами слаб… Они, сволочи, подвигли на зло…

– Кто ты? – удивлённо вопросил голос.

– Упырь Дырявый. Из ушкуйников я. С воеводой Ядреем на Югру ходил. Прими меня в объятия свои, и прости мне грехи мои…

– Откуда ты иметь Сорни-Най? – вопросил голос.

Нет, не Христос то был. С чего бы Христу так коряво выражаться? Но какая в конце концов разница, перед кем исповедоваться, если смерть уже дышит в лицо?

– Неграмотен я, – едва слышно выдавил он. – Слов таких не знаю. А ты послушай, что скажу. Сдохну скоро, так хоть ты правду знать будешь… Савка всему злу корень. Он с князьком югорским перевет держал. Он молодцов новгородских сгубил. И воеводу с Яковом… и попа нашего… Он всему виной. А меня подрядил, чтоб я ему Бабу Золотую спёр. Я и спёр, потому как жить хотел… А потом Савку этого прирезал как свинью. Он на то сам напросился. Получил по делам своим. Не от жадности на злодейство пошёл, а по слабости своей, да ещё за ребят отплатить ему хотел. Там ить, среди убиенных, товарищи мои были… дружки… Так что ж мне, терпеть мерзости эти? Не снесла душа… Прирезал я его, был грех. Не казни меня за то… имей снисхождение…

Он говорил всё тише и тише, и наконец, замолчал. Тело его потеряло чувствительность, боль ушла, а шум в ушах стал до того громким, что заглушил все прочие звуки.

– Савка – кто? – донёсся издалека слабый голос. – Кто таков?

Но ответить ратник уже не успел. Он уходил в вечность, навсегда покидая этот мир.


Глава девятая | Кащеево царство | Глава одиннадцатая