home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Музыкальная школа

Пятидесятые годы двадцатого столетия, кабинет директора одной из московских музыкальных школ. За столом сидит завуч школы Вера Ароновна Авербух, оставшаяся за убывшего в командировку директора, напротив преподавательница подготовительного класса Наталья Алексеевна Воскресенская. Завуч, худощавая черноволосая женщина лет сорока, упорно втолковывала, сидящей перед ней чуть более молодой, но некрасивой ширококостной учительнице, что та неправильно понимает политику Партии и Правительства в деле формирования будущих кадров советских музыкальных работников:

– Наталья Алексеевна, Попкова никак нельзя отчислять! Он же среди всех подготовишек единственный, кто происходит из чисто пролетарской семьи, а вы его выгнать собираетесь. Поймите, у нас благодаря вам получится, что в первом классе не окажется ни одного ученика из рабочих.

– Простите, но я здесь совершенно не при чём, – резко отвечала учительница, – рабочие не хотят отдавать своих детей учиться музыке, потому у меня в классе почти одни дети служащих.

– Тем более нельзя отчислять такого ребёнка. Что мы будем говорить проверяющим, что отправим наверх в сводке о социальном происхождении наших учеников!? – на вид очень искренне возмущалась завуч.

– Я не знаю… – учительница несколько растерялась, но тут же вновь заговорила твёрже. – Если его оставить, то всё равно кого-то придётся отчислить вместо него, вы же понимаете что у меня на одного человека больше чем положено.

– Ну, так что, на Попкове этом свет клином сошёлся, больше некого? Разве остальные у вас такие жуткие способности демонстрируют? – выразила удивление завуч.

– Но Вера Ароновна, с этим Попковым мы тут намучаемся, он же совершенная бестолочь, никакого развития, будто не шесть лет ему, а три года. Такого не стоит и начинать учить, – с отчаянием всплеснула руками учительница.

– Ну, это как посмотреть, стоит, или не стоит. Дайте-ка именной список вашего класса.

– Вот, пожалуйста… Только учтите, многие другие дети имеют дома музыкальные инструменты и родителей владеющих ими, а значит могущих им помочь. Многие из них знакомы с азами нотной грамоты, не говоря о том, что в свои шесть лет уже умеют читать и писать. Вот, хотя бы Илюша Завельман, он даже немного на фоно играет, или Лариса Лерман, она вообще у себя в детсаду солистка хора.

Хитрая Наталья Алексеевна специально привела в пример наиболее подготовленных в семьях шестилеток-евреев, дескать, неужто ты еврейка дашь добро, чтобы вместо этого дебила Попкова отчислили способного еврейского ребёнка. Вера Ароновна без труда распознала примитивную хитрость учительницы, но вида не подала. Только в глубине сознания у неё промелькнула злая мысль: «Ах ты тварь тупая, отродье поповское, молись своему Богу, что папашу твоего не шлёпнули в своё время и ты в детдом не попала. А то бы не здесь сидела, а где-нибудь яму под котлован рыла или полы мыла, где тебе, в общем-то, и место. А так, ишь, сучка, воспользовалась, что стали перетрясать штаты учителей музыкальных школ, когда с космополитами боролись, на предмет засилья евреев, вот и пришлась ты поповна бездарная ко двору.» Однако вслух Вера Ароновна сказала совсем другое, с улыбкой на лице и отческой заботливостью в голосе:

– Ну что вы Наталья Алексеевна, я же не имею в виду детей с хорошей домашней подготовкой. У вас ведь есть и такие, от которых можно безболезненно освободиться и оставить в классе Володю Попкова. Поймите, нам просто необходимо иметь учеников из рабочих семей. Вот, смотрите по списку. Например, Митрофанов, или вот девочка эта, Стрельникова. Я их помню по прослушиванию. Думаю кого-то из них вполне можно отчислить.

– Митрофанов?… Нет-нет… Вы, наверное, забыли, у него же отец в райисполкоме работает, хоть и небольшой начальник, но всё-таки, – с некоторой дрожью в голосе возразила учительница.

– Ну, а Стрельниковой родители, надеюсь не столь высокого уровня? – с издёвкой в голосе спросила завуч.

– Стрельниковой?… Да, вроде нет. Но у неё дома пианино есть, и потом… Она, конечно, особых способностей не показала, но все-таки достаточно развитой, бойкий ребёнок. Несколько нечистоплотна правда, руки вечно чернилами испачканы, и еще, разве вы не помните, эту девочку рекомендовал Семен Израилевич, хоть и бывший, но все-таки музыкант Большого театра. Это, конечно, не имеет определяющего значения, но ее всё же с Попковым не сравнить. Он вообще такой отсталый. Он же ни в ясли, ни в садик не ходил, ни одного стишка, ни одной песенки детской на память не знает, мелодию, даже самую простую уловить не может. И главное, он совершенно не обнаруживает никакого желания учится, на занятиях пассивен. Остальные дети, ну хоть что-то могут, если не писать, так рисовать, а этот ну ничего, совершенно пустая голова и ни к чему не годные руки, – безапелляционно заключила учительница.

– Это не о чём не говорит. Я слушала его, этот ребёнок не лучше, но и не хуже некоторых, просто у него почти неграмотные родители, а в таких семьях дети всегда отстают в развитии, – не согласилась завуч.

– Да ничему такого не научить, хоть заучи его. У него же нет даже намёка на слух, абсолютно бездарный ребёнок. Вы что же не помните, как он прослушивался? – упрямо гнула своё учительница.

Вера Ароновна лично прослушивала всех подготовишек. Человек с развитым умом, много лет занимающийся неким делом, даже не обладающий в этом деле природным талантом, как правило, может определить, есть или нет этот талант у других, или хотя бы способности. Вере Ароновна, бывшая скрипачка, как раз и являлась таковым человеком, ума ей было не занимать, а вот таланта… Нет, конечно, способности у неё какие-то имелись, их бы развить, как это успешно делали в советское время многие еврейские юноши и девушки, добиваясь заметных успехов в самых различных видах искусства, далеко не всегда обладая большими дарованиями. Но ей не повезло. В сорок втором ей с концертной бригадой пришлось много выступать на фронте, в не отапливаемых помещениях, а то и под открытым небом. Во время тех «концертов» она сильно застудилась, заработала артроз локтевого сустава, и о музыкальной карьере пришлось забыть. Но одарённых детей она распознавала сразу, без ошибок. Увы, настоящие природные таланты, из которых могли со временем вырасти новые Рубинштейны, Гилельсы, Утёсовы… Таковых среди нынешних подготовишек она не увидела… почти. И хоть в музыкальные школы шли и дети профессиональных музыкантов, или музыкантов-любителей, тем не менее эти шестилетки, включая хвалёных сверхнатасканных родителями Илюшу Завельмана и Леру Лерман, ничего особенного из себя не представляли. За время своей педагогической деятельности Вера Ароновна сделала для себя неутешительный вывод – в среде еврейских детей природные таланты случаются не чаще чем в любой другой. А обилие на советском артистическом олимпе «состоявшихся» исполнителей-евреев говорит лишь о том, что евреи умели намного лучше прочих «шлифовать» свои способности, доводить их до «кондиции», «блеска», и как правило, не спиваться в цвете лет. А вот русские… среди них не так уж редки эти самые дарования, но… Хотя Попкова к таковым причислить было никак нельзя. Этого худенького, во всех отношениях «серенького» мальчика из семьи, где родители едва умели писать и сроду не прочитали ни одной книги, где нет телевизора… не мудрено, что он не знает ни стишков, не детских песен. Но Вера Ароновна понимала то, что не понимала эта, попавшая в штат школы по «разнарядке», орясина-поповна. Она понимала, что Попков не дебил, он просто неразвит. Да, с него не будет большого толка, но его так же не будет и со всех этих более натасканных, шустрых Митрофановых, Митиных и прочих у кого фамилии кончаются на ов-ев, и ин, как, скорее всего не будет толка и с Илюши и с Лерочки, старательных, но малоспособных еврейских детей. Увы, толк может быть лишь, как не прискорбно, с этой рыжей грязнули Стрельниковой. Кто бы мог подумать, как пошутила природа, наделив именно её не просто музыкальным, а абсолютным слухом. Как она схватывает, повторяет любую мелодию, и сразу видно, что у неё задатки настоящего большого голоса. И это безо всякого натаскивания, индивидуальных занятий дома. Ведь у неё и отец и мать люди от музыки далёкие, правда, очень шустрые, отец, вон даже трофейное пианино после войны из Германии приволок. Черт бы побрал этого Семена Израилевича надоумить ее родителей отдать дочь учиться музыке. Если к слуху у неё ещё и голос прорежется… о это будет нечто. Вон, тому же Бернесу один слух при полном отсутствии вокальных данных позволяет петь лучше обладателей «иррихонских» глоток. Увы, сейчас таким же слухом природа наградила не того, совсем не того ребёнка. И ведь, что самое страшное, если бы она происходила из такой же сермяжной русской семьи как этот Попков. Это ещё полбеды, был бы шанс и немалый, что её дар не разовьётся, заглохнет, ну самое большое научится играть на баяне, или тренькать на своём национальном инструменте, балалайке. Ан нет, эти Стрельниковы не так просты, как большинство их соплеменников, такие всё сделают, все условия своему ребёнку создадут, чтобы развить его талант. Нет, этого допустить нельзя, и на самотёк нельзя пускать. Ведь смог же деревенский пьянчуга, одарённый по ошибке поэтическим талантом, развить его, даже частично реализовать, и кто знает, до каких высот дошёл бы, если бы его хоть и с опозданием, но не остановили. Всё-таки хорошо тогда поработали родители Веры Ароновны и их соратники, вычистили эту страну, да так, что в ней уже не рождаются ни Пушкины, ни Достоевские, да и Шаляпины с Чайковскими не просматриваются. Расчищено, удобрено поле для тех, кто сегодня задают тон в театрах, оркестрах, на эстраде, в кино, литературе, для их детей. Но ту работу нельзя прекращать ни на минуту, пока ещё появляются на этом «стерилизованном» пространстве, такие вот «дички», как эта Алёна-грязнуля, которая вполне может составить конкуренцию, а то ещё и заявит, когда вырастет: почему я одна, где ещё Ивановы, Петровы, Сидоровы? Нет лучше сейчас, немедля прервать этот таящий опасность «процесс», тем более, что здесь можно действовать не как в двадцатых, а цивилизованно, без крови, убийств и инициирования самоповешения, просто отчислить ее из школы, тем более предлог подходящий – перебор выходцев из семей служащих. А этот, Попков, пусть учится, он как вырастет «возбухать» не станет, потому что всегда будет ощущать, что не своё место занимает. Да именно так, надо поправлять, корректировать природу, которая иной раз вот так дарует таланты тем, у кого их быть не должно. И то, что у рыжей девчонки Божий дар никто и не узнает, не увидит, как не видит его эта дура-поповна. Да и для девчонки лучше, если даже не начнёт учиться. А то станет потом мучиться, и от своих отойдёт, и в чужой среде своёй не станет. А через десяток, максимум два десятка лет будет сформирована однозначная артистическая среда, Вера Ароновна в том не сомневалась – столько умных людей над этим работает, в их числе и она сама. Ну, а если все-таки не получится, если зацепится, выучится… проявит талант, наберет силу? Что ж тогда «другим путем» идти придется, «утку» запустить, использовать этого друга их семьи, Семена Израилевича, черт его дери, и среди евреев встречаются такие дурни, что гоям помогают. Раз уж он в их семью вхож, пустить сплетню, что он любовник матери этой Аленки. Тем более отец у нее фронтовик, был тяжело ранен – где ему ребенка родить. А раз так, то и она не от него, и талант в ней тоже не от него, а от друга семьи, еврейского музыканта. Не поверят? Еще как поверят. Если верят что Пушкин негр хоть он на семь восьмых русский, а Лермонтов шотландец, хоть в нем три четверти русской крови, то в то, что Аленка Стрельникова еврейка поверять тоже. Хотя конечно лучше решить этот вопрос прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, отчислить и все…


Наталья Алексеевна вышла из кабинета с твёрдой установкой отчислить Стрельникову из подготовительного класса. Нельзя сказать, что она так уж боялась завуча и безоглядно приняла её пожелания как руководство к действию. Она не сказала ни да, ни нет, про себя решив дождаться возвращения директора и обсудить этот вопрос уже с ним, ибо завуч, по всему, полностью на себя ответственность за это решение брать не собиралась, а надеялась всё сделать руками учительницы. Наталья Алексеевна, не будучи докой в своей профессии, в делах житейских была далеко не дурой и это понимала хорошо. С другой стороны она не испытывала никакой симпатии и к Стрельниковой, и потому её бы тоже отчислила с лёгким сердцем. Но куда более противен ей этот Попков, противна его мать, от которой за версту несло неотёсанной деревенской Нюшкой, приехавшей в Москву на заработки, до сих пор не научившаяся говорить без «энто», «чаво», «чай» и тому подобных словечек. Наталья Алексеевна ненавидела простой народ, напуганная с детства, когда этот народ пришёл грабить церковь, где служил её отец, а потом и их дом. Она маленькой девочкой пережила всё это. Но и с завучем отношения портить не хотелось. По сути, Вера Ароновна проводила в жизнь установку высшего руководства: во всех специализированных школах должна быть обязательно прослойка пролетарских детей. И если, не дай Бог, эта еврейка «стукнет», что учительница, ответственная за предварительный отбор, вопреки её предостережениям отчислила «пролетарского» ребёнка, да ещё упомянет происхождение учительницы… Это действительно может плохо кончится. И хоть на дворе 50-е, а не 30-е, как говорится, пуганая ворона простой хлопок за выстрел принимает. В мучительных раздумьях Наталья Алексеевна всё более склонялась к мысли внять уговором завуча и не ждать директора: «Шут с ним, пусть учится этот дебил, а эту рыжую, наглую грязнулю, выгнать тоже грех невелик.»

Когда учительница уже собиралась домой, в свою коммунальную комнатёнку, чтобы в общественной кухне приготовить свой скудный ужин… Тут в дверь класса раздался энергичный, настойчивый стук.

– Разрешите!.. Здравствуйте, простите за беспокойство. Вы Наталья Алексеевна? Я Стрельников, отец Алёны Стрельниковой, – в классную комнату вошёл и словно принёс с собой волну свежего воздуха рослый, представительный человек в кожаном пальто с каракулевым воротником, на его ногах белели начальственные «бурки».

Наталья Алексеевна знала, кем являются родители её учеников, и никак не ожидала, что сотрудник какой-то снабженческой организации, причём не директор и не зам, может так хорошо одеваться и выглядеть столь внушительно. Она впервые видела отца Стрельниковой, до того на родительские собрания приходила её мать, женщина хоть и хорошо одетая, но на жену большого начальника никак не походившая. После большой войны минуло немногим более десяти лет, народ жил крайне бедно и хорошая дорогая одежда обычно свидетельствовала о «весомой» должности её обладателя.

– Да, это я. Что вы хотели?

– Вот пришёл познакомиться. Всё никак не мог с работы вырваться, – мужчина продолжал источать энергию, деловитость, а в руках держал туго набитый чем-то портфель. – Алёна много мне о вас рассказывала, какая вы замечательная, заботливая. Вот я и решил зайти к вам, ну и… – гость бросил настороженный взгляд через плечо, и убедившись, что дверь плотно прикрыта расстегнул свой портфель. – Вот это вам, в знак благодарности за чуткость к моей девочке.

Стрельников начал прямо на стол перед Натальей Алексеевной выкладывать консервные банки с красными красивыми этикетками – камчатских крабов, стеклянные банки с расфасованной черной и красной икрой, высокие железные без этикеток – с тушёнкой. Конечно, на лицо была ложь. Никакого участия и заботы Наталья Алексеевна к Алёне Стрельниковой не выказывала. Скорее наоборот, узнав от дочери, что учительница к ней более чем прохладна, отец решил просто «подмазать», не догадываясь, что делает это в «переломный» для судьбы Алёны момент. Нет, Наталья Алексеевна даже не пыталась предпринять какое-то гордое действие, типа возмущения: «Да как вы смеете, мне советскому педагогу, взятку!» Вид консервированных деликатесов, которые можно было приобрести разве что в центральных магазинах типа ГУМа, или Елисеевского и за немалые деньги, у неё, существующую на нищенскую зарплату, едва не вызвало непроизвольное сглатывание слюны. Это была вообще первая взятка, которую ей предлагали, да ещё такая вкусная. В те годы, для любой одинокой, плохо питавшейся «училки», такая взятка являлась просто даром Божьим. Увидев растерянное лицо учительницы Стрельников, по всему, не впервые делавший такие «презенты», вновь взял инициативу на себя:

– Наталья Алексеевна, вы это спрячьте куда-нибудь. Сумка у вас есть?… Давайте, а то не ровён час, войдёт кто-нибудь. И это, если вам чего-нибудь понадобится, вы не стесняйтесь. Я буду теперь к вам регулярно заглядывать, справляться об успеваемости Алёны. Я ведь любые продукты достать могу. А если что-нибудь из промтоваров, то тоже подумать можно.

– Сколько я вам должна? – наконец смогла открыть рот учительница, когда Стрельников, взяв у неё авоську, удивительно ловко уместил в неё всё что принёс.

– Ну что вы, обижаете. Я же сказал, что в знак уважения, и, так сказать, в счёт нашего будущего… кхе-кхе … взаимопонимания и эээ … взаимопомощи. Надеюсь, что моя дочь у вас ещё не один год проучится, – Стрельников смотрел твёрдо, не мигая, и вообще от него исходила какая-то сила, присущая очень уверенным в себе людям.

– Да… пожалуй, – только и смогла пролепетать в ответ Наталья Алексеевна.

– Ну, вот и прекрасно. Не смею больше отнимать ваше время. Всего хорошего, – с выражением человека сделавшего своё дело Стрельников вышел.

В этот вечер, закрывшись в своей комнатёнке и заклеив замочную скважину, Наталья Алексеевна наслаждалась ужином. Так вкусно и сытно она не ела уже давно, с тех самых пор, когда разорили дом её отца, изгнали из прихода, и всей семье пришлось бежать в Москву и здесь влачить жалкое существование, перехватывая крошки «со столов» сумевших остаться на плаву дальних родственников.

На следующий день Наталья Алексеевна уже не колебалась, кого ей отчислять. «Перебьёшься жидовское отродье, хоть самому Хрущёву докладывай, а дебила этого в моём классе не будет». После занятий она спустилась в вестибюль, там родители встречали и одевали своих чад. Учительница направилась к рослой, худощавой, скромно одетой женщине – матери Володи Попкова, и без предисловий начала:

– К сожалению, у меня для вас неутешительные новости. Ваш ребёнок не справляется с программой и не имеет никаких музыкальных способностей. Потому в нашей школе он больше обучаться не сможет. Уж очень он у вас неразвит. Такого отсталого ребёнка я ещё ни разу не наблюдала. Боюсь, что ему не только в нашей, но и в общеобразовательной школе будет очень тяжело учиться…

Слова учительницы словно тяжким молотом били по голове печальной женщины. Она была не робкого десятка, не боялась ни торговок на рынках, ни продавцов в магазинах, смело вступала с ними в перепалку, не боялась хамоватых соседок по бараку, могла и подраться, за своего сына случалось. Но здесь… она, почти неграмотная, пасовала перед образованием. Ей казалось, что это какие-то другие, наделённые чем-то сверхъестественным люди. В те годы процент людей имевших образование выше начального был ещё невелик, а уж тех, кто разбирается в таком «возвышенном» искусстве как музыка, тем более. Вот она и решила, отдать своего сына учится этому делу, которым владели не иначе как «небожители». Для поездки в музыкальную школу, почти в центр Москвы, на Таганку, она одевала своё единственное выходное пальто и пуховой платок, но всё равно рядом с черно-бурыми воротниками прочих мамаш выглядела как пришелица из другого мира.

Мать и сын медленно шли по заснеженному тротуару к остановке 74-го автобуса, который должен был их привезти с Таганки, на тогдашнюю окраину в Текстильщики, где почти не было обладателей черно-бурых и каракулевых воротников, зато часто встречались телогрейки и валенки. Из глаз женщины текли слёзы, и она выговаривала сыну:

– Ну что же ты, не мог постараться, учительнице угодить? Я же тебе говорила, научишься на чём-нибудь играть, это же кусок хлеба на всю жизнь, лёгкий кусок. Видишь, как мы живём плохо, а ты бы по-другому жил, не ломался где-нибудь на заводе, не мучился. Это же не с лопатой, не с ломом… Эх, видать доля у нас у всех такая, всем тяжело жить. А с ними не тягаться, у них у всех родители развитые, грамотные, и дети видать в них пошли, не то что мы, евреев вона сколько, а оне умные, оне курицу едят, а мы, што мы, одну картошку всю жисть. Вот у нас оттого и головы плохо работают, и этих самых… способностей нет ни у кого. Обманула, видать, меня та бабка, что сказала, что очень умный у меня мальчик и пальцы длинные, музыкальные. Я и отдала тебя, да видать из своих порток не выпрыгнешь, видать и тебе на тяжёлой работе всю жисть горбатиться придётся…

А Володя шёл и радовался что, наконец, эта каторга для него кончилась, эти дурацкие пения, заучивание и декламации, общение с «развитыми» детьми, придирки невзлюбившей его учительницы. Ему совсем не было стыдно, что он не умеет то, что умели эти «развитые», петь, декламировать по памяти массу всевозможных стишков, а некоторые даже стучать по клавишам пианино, уже в шесть лет и читать, и писать. Да шут с ними со всеми, и чего это мама так переживает. Пойду в школу и тоже научусь. Почему-то Володя уже тогда не считал, что уметь петь или играть на каком-нибудь инструменте – это очень важно в жизни.


Прошли годы. Рыжая девчонка закончила музыкальную школу, несмотря на то, что её папа через несколько лет «сел с конфискацией». Своей жизнью, здоровьем, он обеспечил дочери развитие её таланта – она стала большой артисткой. Никто более из того класса, даже те, кто сумел закончить музыкальную школу, не добились ничего существенного. А Владимир, восхищался рыжей певицей по телевизору, ходил иногда на её концерты… Он не верил постоянно муссируемым слухам о ее гулящей матери, бесплодном официальном отце, любовнике матери еврее, хотя многие вокруг в этом не сомневались… Он не помнил её и тем более не знал, что когда-то, по стечению обстоятельств мог занять её место, учиться вместо неё. И тогда бы эта примадонна не состоялась, а стала бы обыкновенной средней женщиной, как это нередко и случается в жизни даже с очень одарёнными людьми, вместо которых поют, играют, творят, хохмят со сцены… другие, менее способные, но которых молва народная ошибочно именует великими, талантливыми, иногда даже гениальными. Но в данном случае, к счастью, этого не произошло.


предыдущая глава | Поле битвы (сборник) | Изо всех орудий