home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Санчасть, небольшое отдельно стоящее помещение являлось «вотчиной» батальонного фельдшера. Но в тот день он отсутствовал, уехал получать медикаменты. Больных тоже не было, и санчасть стояла запертой. Дежурный офицер дал мне ключ и наказав, чтобы мы там после себя убрали, ушел в штаб батальона. Когда я вел маму к санчасти мы шли мимо продсклада, и в его открытой двери я увидел Алисултанова. В его руках блестел металлический штамп для деления сливочного масла на порции. Он словно застыл с этим штампом, глядя мимо меня. Он смотрел на мою маму и глаза его буквально горели каким-то нечеловеческим, волчьим огнем. Впрочем, я это осознал уже много позже. Тогда же я, не обращая внимания на него, о чем-то переговаривался с мамой, да и она, видимо, совсем не заметила этого жадно смотрящего на нее солдата. Мама была привлекательна той особой русской женственностью, которую, в советские времена сохранить было непросто. Но и она, и ее мать, моя бабушка никогда не ворочали шпалы, трактора не водили. Мама в молодости и спортом занималась чисто женским, художественной гимнастикой и аэробикой. Потому, скорее всего, несмотря на несколько излишнюю полноту у нее сформировалась хорошая фигура зрелой женщины: в меру располневшая в бедрах, заду и предплечьях. Даже при наличии выпуклого животика у мамы все равно прорисовывалась талия. Ее грудь была где-то 3–4 размера, несколько вислая и потому «на людях» всегда поднятая бюстгалтером. Ее полные плечи не казались широкими, а когда она полностью открывала руки, они выше локтей казались очень нежными. И при всей этой полноте у нее была довольно тонкая, не короткая и не длинная шейка, без единой морщинки. Не раз на нашей даче, будучи уже старшеклассником и ощущая определенный интерес к противоположному полу… Так вот, на даче я, когда приходилось видеть маму в одном купальнике, не раз удивлялся этому необычному сочетанию, все такое объемное, заматеревшее, круглое: плечи, грудь, бедра, животик, икры и в то же время тонкая почти детская шейка. У отца от долгих лет совместно прожитой жизни, наверное, глаз так «замылился», что он не замечал всей прелести необычной фигуры его жены. Ко всему и лицо у мамы такое доброе, с округлыми бархатными щечками. Свои слегка вьющиеся темнорусые волосы она обычно сбивала в высокую прическу. Общую картину довершали большие карие глаза и сочные слегка накрашенные губы. Лишь у ее глаз можно было заметить немного мелких морщинок. Так же я знал, что в волосах закралось немного седины. Но она умело использовала косметику, красила волосы, так что ни седины, ни морщинок опять же «на людях» никогда не было видно. Почему я так подробно описываю ее внешность? Потому что после того дня она уже никогда так не выглядела, ибо сразу постарела на несколько лет. Тогда же в один из погожих августовских дней, мама была в синей слегка прозрачной кофточке, и в светлой юбке в обтяг, так что ее аппетитные формы красиво прорисовывались, особенно в движении. Кофточка имела с вырез, откуда виднелась цепочка с золотым крестиком. Крестик своим блеском гармонировал с такими же золотыми средних размеров сережками в ее ушах. Ради свидания со мной, она одела туфли на высоком каблуке, хотя в последние годы ей в таких туфлях ходить было уже тяжеловато.

Мы сидели в санчасти, в стерильной чистоте, за столом. Я уплетал за обе щеки привезенные мамой домашние и магазинные вкусности, по которым изрядно соскучился, а она рассказывала новости и объясняла, почему не смог приехать отец, да и она сама еле вырвалась:

– … В фирме дела совсем плохи, да и не только в нашей. В стране вообще назревает что-то нехорошее, не знаем, что завтра будет, рубль кажется вот – вот рухнет.

– Так ты думаешь, в коридоре этом его не удержат? – попытался и я с набитым ртом вмешаться в ее рассуждения, хотя здесь, за армейским забором, все мы были достаточно далеки от тех треволнений, которыми жила страна.

– Давно бы этот коридор пора было отменить. Из-за него вся неразбериха и идет. Рубль уже давно не соответствует официальной стоимости, а его искусственно удержать пытаются. Но это до поры, как только у Центробанка валютные резервы кончатся, все финансовый крах, – продолжала со своей бухгалтерской «колокольни» рассуждать мама. Я мало что понимал, но делал вид, что во все врубаюсь, согласно кивал головой. – Потому отец не может отлучиться. Там каждый день какие-то сюрпризы и требуется принятие немедленных решений. Да и мне тоже желательно не отлучаться, – мама посмотрела на дверь, будто показывая как ей необходимо поскорее ехать назад, туда где вот-вот загорится «синим пламенем» их фирма. В тот момент я для родителей как объект беспокойства стоял явно не на первом месте.

Наконец, мама, видимо устыдившись, что слишком много говорит о делах, вспомнила и обо мне:

– Сынок, ты только не переживай, мы как-нибудь прорвемся. Ты-то здесь как? Пишешь, что все хорошо, а может чего не так? Ты скажи. Если надо мы и с командирами твоими поговорим. Может тебя старослужащие обижают?

– Да брось ты мам. Какие старослужащие? Я же не салага, уже десять месяцев отслужил. Видишь, сержантом стал, – я кивнул на свои погоны.

– Молодец сынок, извини, я тебя не поздравила. Поздравляю. Я ведь в этих ваших знаках различия не разбираюсь, даже внимания не обратила, что у тебя какие-то полоски на погонах. Вот отец бы…

Слова мамы «перекрыл» вой сирены, установленной на чердаке нашей казармы, ей подвывала сирена на позиции. Это была «Тревога», или как это действо именовалось в наших войсках «Готовность № 1». По сигналу сирены весь личный состав боевого расчета обязан, где бы кто ни находился, немедленно пребывать на свое рабочее место. Мама вздрогнула и испуганно прижала свои красивые ручки к поднятой бюстгальтером груди:

– Господи, сынок, что это?

– Готовность номер один мам… Черт, мне же бежать надо, – я спешно дожевывал кусок семги. – Ты здесь подожди. Бывает, что это не на долго. Кому-то там приспичило срок прибытия расчетов проверить, обычная тренировочная готовность. Это минут на десять-пятнадцать. Я быстро мам…


Как я бросил мать одну в санчасти?… Но ведь это была закрытая воинская часть, и мне казалось, что она в полной безопасности. Ну и еще… Я ведь только получил сержантские лычки и не хотел никому давать повод сказать или подумать что-то типа, вот де лычки получил и на все забил, даже по «Готовности» не прибежал. Ко всему я не сомневался, что отлучусь совсем не на долго.

Но «Готовность» оказалась не учебной, а настоящей, объявленной с вышестоящего штаба с целью «обнаружения и проводки» какой-то очень важной воздушной цели. Прошло с полчаса, а боевые расчеты по-прежнему находились на рабочих местах и конца той «Готовности» не было видно. Я поймал момент и подошел к проходящему мимо нашей «кабины» командиру роты:

– Товарищ капитан, меня в санчасти мать ждет. Разрешите мне отлучится?

– Да, зачем ты вообще прибежал-то? – удивился ротный. Беги к матери, будем считать, что ты в увольнении.

Я довольный, что мне уже ни что не помешает насладиться, ни хорошей едой, ни общением с мамой, поспешил к санчасти… Что-то неладное я заподозрил когда находился еще метрах в двадцати от санчасти. Из нее явно доносился какой-то шум, напоминающий звуки борьбы и чем-то заглушаемый крик. Я буквально нутром осознал, что это крик моей мамы. Припустив бегом, уже вблизи я достаточно отчетливо услышал характерный фальцет и акцент Алисултанова:

– Рот ей крепче дэржы, чтобы не орала!

– Как держать, она кусается, – явно с усилием, через тяжелое дыхание отвечал Шихаев. – Все равно не услышит никто, все на «Готовности».

– Горло, горло дави, а не рот закрывай, и орать не будет, – хрипел Алисултанов.

Дверь в санчасть оказалась заперта изнутри на крючок, но форточка оставалась открытой, и потому было слышно. Я, конечно, понял, что там могло происходить и потому с такой силой рванул дверь, что крючок сорвался… В комнате, где мы разговаривали с мамой все было перевернуто: стол, табуретки, шкафы с медикаментами. Когда я вбежал в палату куда госпитализировали стационарных бальных… То что я увидел, наверное, запечатлелось в моем мозгу до конца жизни: маму опрокинули на одну из находящихся там больничных коек. Ее голову прижали к спинке койки, юбка была задрана, туфли, колготки, блузку, все с нее сорвали, и они валялись на полу, также как бюстгальтер и кружевные трусики, меж ними блестел сорванный с нее крестик на цепочке. Шихаев стоял за спинкой кровати обхватил тонкую шейку моей мамы и одновременно удерживал поднятые вверх обе ее полные руки. Мама пыталась вырываться и кричать, но из ее рта вырывались только судорожные хрипы. Можно сказать, что сопротивляться она уже почти не могла. Если Шихаев выполнял вспомогательные функции, то Алисултанов взял на себя главные. Одной рукой он мял одну из больших грудей моей мамы, а вторую с бешеной энергией старался просунуть между ее крепко сжатых ног.

Даже в этом униженном положении моя фактически обнаженная мама смотрелась очень красиво. Поднятые вверх нежные белые руки, которые захватил один джигит, такие же нежные пышные груди с коричневыми сосками, которые на все лады мял, щупал второй джигит, тут же сотрясающиеся от борьбы и напряжения пухлые даже не белые, а белоснежные ляжки, живот и попа.

– Что вы делаете гады… это же моя мама!!! – что было сил закричал я.

Джигиты, увлеченные борьбой, видимо даже не услышали, как я сорвал с крючка дверь. Мое появление для них стало полной неожиданностью. Шихаев явно растерялся и ослабил захват. Но Алисултанов уже через мгновение обрел прежнюю агрессивность. Видимо его сексуальные проблемы были столь значительны, что он полностью находился во власти своих животных инстинктов, а не разума.

– Что такой говорышь… мама? Да мы всю Россию будим так драть, а не только твою маму! – чуть не заревел Алисултанов.

– Чего встал, дэржы ее крепче! – закричал он «напарнику». – Я его сичас вырублю.

Я кинулся на Алисултанова, метя кулаком в челюсть, но он, соскочив с мамы, головой «нырнул» вниз, я промахнулся и пролетел мимо, наткнувшись на одну из коек. Когда развернулся и хотел ударить вновь… успел увидеть, что он сжимает в руке диск от разборной гантели. Видимо, фельдшер на досуге с ними упражнялся. Я был слишком озлоблен, взбешен, чтобы в тот момент осознать какое это опасное оружие. Я вновь кинулся на Алисултанова, но не достал его, и тут же белый свет буквально померк в моих глазах, и все погрузилось во тьму…

Нельзя сказать, что я совсем потерял сознание. Как сквозь непроницаемую пелену до меня доносились какие-то звуки, голоса. Голосов много, но только один я слышал почти без помех, отчетливо, голос Алисултанова. Его не заглушали все прочие отголоски, буквально заполнившие голову. Весь мой организм, казалось, состоял из одной головы, потому что ничего остального, ни рук, ни ног, ни туловища, я как будто не ощущал.

– Держи крепче… не лапай, а держи!.. Не отворачивай башку, сука!.. В рот, в рот возьмешь!.. Не хочешь свои жирные ляжки раздвигать, тогда свой поганый рот откроешь! Все русский бабы под нами будут… мы на твоем жирном брюхе лезгинку танцевать будэм!.. Аллах над нами, Россия под нами!.. Рот, рот ей раскрой… ишак! … Сама, сама захочешь!.. Когда кавказский … узнаешь, русский тебе не нужен будет! Нам спасибо скажишь! …

Несмотря на частичную отключку, этот будто из другого мира доносящийся голос, путем несложных умозаключений (а мозг не отключился, работал) подвиг меня к однозначному выводу: джигиты хотят заставить маму сделать им минет. Я знал, что это такое лишь теоретически. Интернет тогда еще не имел широкого распространения, и где-то посмотреть подобное для обычного домашнего парня, каковым и являлся я, было довольно проблематично. Тем не менее, именно осознание оного мобилизовало во мне какие-то внутренние резервы, и я стал быстро приходить в себя, начал ощущать руки, ноги и все прочее, как и боль в затылочной части головы. Пелена спала, и я вновь обрел способность видеть… Я лежал, прислонившись головой к печке, которая выходила сразу в обе комнаты санчасти, что позволяло зимой медпункту не зависеть от часто выходившего из строя парового отопления. Видимо, стукнувшись затылком об печку, я и потерял сознание, а не от удара гантельным диском, хотя лоб у меня тоже саднил, но затылок болел куда сильнее.

Что я увидел, когда наконец «прозрел»?… Алисултанов сидел у мамы на груди со спущенными брюками и трусами и… тыкал свои вздыбленным членом ей в губы. Мама со сжатыми челюстями пыталась отвернуть голову. Но Шихаев по-прежнему крепко держал ее за шейку, одновременно перехватив и ее руки.

– Будешь сосать, будешь! Как Россия у Чечни отсосала, так и ты отсосешь, у всего Дагестана отсосете, у всего Кавказа будете сосать и спасибо говорить, как у Сталина сосали и спасибо говорили! – остервенело почти кричал Алисултанов.

Одновременно вторую руку он отвел назад и что-то делал ладонью в районе паха мамы. Лежа я не очень хорошо видел, что Алисултанов именно делал второй рукой. Приподняв голову, увидел… Увиденное окончательно меня «оживило». Он энергично массировал большую пухлую складку, поросшую темным пушком, которая располагалась под ее животиком. Таким образом, он пытался искусственно вызвать у нее ответное сексуальное желание. Эту «теорию» я знал из разговоров с товарищами по колледжу.

– Главное суметь намять бабе сисю и писю – и она твоя, сама захочет, – говорил один из них, выдававший себя за бывалого бабника.

Я вскочил, но тут же почувствовал острую боль в бедре в районе брючного кармана. Машинально схватился за карман… То была отвертка с помощью которой я делал регламентные работы на своей технике. Она впилась своим острым жалом мне в ногу, словно напоминая, что я не безоружен. Не очень хорошо соображая, лишь видя, что мою красивую нежную маму силой разложили на больничной койке, раздели до гола, если не считать разодранной и задранной юбки и пытаются изнасиловать, выражаясь цензурно, в извращенной форме. Мало того, делают все, чтобы она сама этого захотела. И это не говоря, так сказать, о второстепенном, унижают национальное достоинство, похотливо лапают ее красивое тело, которым я сам втихаря с детства любовался.

– Отпустите ее суки… поубиваю гады черножопые!!!

Я бросился на спрыгнувшего с мамы Алисултанова, спешно натягивавшего брюки и ударил его отверткой. Попал в лоб, но вскользь, лишь содрав кожу. Лицо джигита сразу обагрилось кровью. Он кое как, судорожно натянул брюки и вновь обрел обычную агрессивность:

– Кто черножпый… аа!?

Увидя кровь, я переоценил значение своего удара и остановился, что дало возможность моему противнику не только справится с брюками, но и наклонившись достать из-за голенища сапога нож и уже с ним кинуться на меня. Но на этот раз я уже оценил обстановку и выставил вперед руку с отверткой, а так как был выше ростом достал его раньше чем он дотянулся до меня. Попал опять куда-то в лицо. Алисултанов взвыл, подняв левую руку к лицу, одновременно отступая по направлению к печке.

– Чего стоишь козел!.. Брось ее, помоги мне! – орал он уже Шихаеву.

Я, предчувствуя, что сейчас на меня кинется и второй джигит, вновь атаковал Алисултанова, пытаясь скорее вывести его из строя, чтобы не драться сразу против двоих. Я бил его отверткой куда попало и со всей силы, и вдруг отвертка ушла куда-то глубоко в его лицо и застряла, выскользнув у меня из рук, Алисултанов тут же осел по стенки печки. Я подумал, что, наконец, его вырубил и мгновенно развернулся, чтобы отразить нападение второго…

Но Шихаев и не собирался на меня нападать. Он уже отпустил маму, которая широко открытым ртом хватала воздух и оправляла на бедрах свою разорванную юбку…

– Брат… не убивай… я не хотел… это он меня заставил… я ничего не делал, я только держал… только не убивай! – с этими словами Шихаев повалился на колени.

Я ничего не понимал и вновь посмотрел на маму. Она по-прежнему почти обнаженная полулежала, полусидела на койке, прислонившись к спинке кровати, с покрасневшими отметинами на тех местах, где ее наиболее зверски лапали. Она чуть отдышалась и хоть по-прежнему держалась за горло, но смотрела не на меня, а мимо, смотрела с ужасом.

– Сынок, что ты наделал!? – хрипло прошептала мама.

Я обернулся и посмотрел туда, куда одновременно устремили взоры мама, и Шихаев… Алисултанов недвижимо лежал там же, где несколько минут назад лежал я, у печки, его лицо залила кровь, а из левого глаза торчала рукоятка моей отвертки…


предыдущая глава | Поле битвы (сборник) | cледующая глава