home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



19

Совхоз «Коммунарский» создавали в свое время с пропагандистской целью, на землях, где в 1918 году посланцы вождя мирового пролетариата начинали строить свою Коммуну. К тридцатым годам, когда начали организовывать на тех залежных землях колхоз, уже ни питерцев, ни их потомков в окрестных селах почти не осталось. Кто погиб, кто просто умер, другие как-то куда-то рассеялись. Колхоз организовали из случайных людей, и он сначала особенно не преуспевал. К тому же на пойменных землях вблизи Усть-Бухтармы урожаи были заметно выше. Возрождение «Коммунарского» произошло в 60-е, когда колхоз преобразовали в совхоз, а пойменные земли Долины оказались затоплены разлившимся водохранилищем. Теперь уже в «Коммунарском» оказались самые плодородные в Бухтарминском крае земли. Но все равно совхоз особо не «гремел» до начала 70-х годов, когда директором назначили Землянского. Новый директор буквально за несколько лет превратил среднее хозяйство в передовое, где производилось столько сельхозпродукции, сколько в трех соседних совхозах вместе взятых. И это при примерно равных посевных площадях и количестве рабочих. Центральная усадьба совхоза поселок сельского типа «Коммунарский» находился почти в том же самом месте, где когда-то стоял палаточный лагерь питерских коммунаров. Естественно, на центральной площади перед правлением совхоза соорудили обелиск, посвященный коммунарам к которому на 1-е мая и 7-ое ноября возлагались цветы…

— Вы… вы родственник Никандра Алексеевича Злобина атамана поселка Александровский?! — не могла сдержать изумления Ольга Ивановна. — И вы же, главный агроном совхоза «Коммунарский»!?… Что же вы стоите, проходите пожалуйста!

— Представьте себе, да, — Артюхов, настороженно оглянулся на дверь соседней квартиры, за которой послышался шорох и переступил порог. По всему сказывалась привычка многолетнего сокрытия своего истинного происхождения. — Не просто родственник, а самый настоящий правнук. А вы значит… Ну, в общем, про вас я все знаю. Как говориться, слухами земля полнится. Вот, значит, терпел терпел я, а сейчас думаю, если внучка станичного атамана, да еще к тому же и племянница сотника Решетникова, не боится себя назвать и предков не стыдится, так почему же мне… И так почти всю жизнь слова лишнего сболтнуть боюсь. Вот что, Ольга Ивановна, так вас кажется зовут… Я сейчас по делам приехал, мне в ваше совхозное правление надо, один вопрос с Танабаевым решить. Его трактористы видно спьяну под озимые с полгектара наших паров запахали и засеяли. А потом нам бы с вами поговорить, а? Я думаю, нам есть, что сказать друг другу…

Часа через три Артюхов уже сидел в квартире Ольги Ивановны за столом и пил чай с клубничным вареньем из последних подношений.

— Главным агрономом я пять лет назад стал, случайно, благодаря Землянскому. Наш директор умеет отличить толкового работника от пустомели. Когда он стал директором, я простым зоотехником состоял. Он меня приметил и говорит, поступай в институт на заочное. Я в отказ, дескать, какая учеба, семья на руках и четвертый десяток идет, да и не поступить мне, техникум то давно уже кончил, все позабыл, экзамены не сдам. Тогда он мне письмо рекомендательное в сельхозинститут написал, в Омск, который сам кончал. У него там приятели остались и в администрации, и среди преподавателей. Так вот в сорок лет я кое как институт-то закончил, а потом главным агрономом и стал, — не без гордости поведал Артюхов.

— И что, Землянский не интересовался вашим происхождением? — не могла не задать этого вопроса Ольга Ивановна.

— Нет. Да я и сам, как и не помнил, чья дочь моя мать. В графе социальное происхождение писал из крестьян. Мать моя в два года сиротой осталась. Ее отец, то есть мой дед в 19-м погиб, а прадеда в 20-м убили. Бабка из Александровки с мамой моей на руках убежала и под своей девичьей фамилией скиталась. Потом уже в одной кержацкой деревне за тамошнего мужика замуж вышла, все их законы и веру приняла. Ну, а кержаки ее не выдали. В тридцатых ту деревню дико раскулачивали и бабка уже со своей новой родней и оттуда бежали в обычную новосельскую деревню, там осели, и ей в третий раз веру менять пришлось, теперь уже на советскую. И мать моя тоже как положено пионеркой и комсомолкой была, и аккурат за три года до войны замуж вышла, а я в 39-м году родился. Поверите, отец мой только после моего рождения узнал, чьей снохой оказалась его теща, и чья внучка его жена. Но и он молчал, ни я, ни брат пока не выросли, ничего не знали. Воспитывались как положено, октябрятами, пионерами, комсомольцами и были уверены, что наши деды в гражданскую воевали в красных партизанах. А на поверку оказалось, что по линии отца мои предки вообще в гражданскую не воевали, сидели в своей деревне и землю пахали. А со стороны матери дед у Анненкова служил, а прадед поселковый атаман, вместе с вашим дядей коммунаров расстреливал, а потом возглавлял отряд белых партизан, или как тогда все говорили белоказачью банду.

— А вы знаете, как ваш дед погиб? — спросила Ольга Ивановна, пристально глядя на прихлебывающего чай Артюхова.

Тот в ответ взглянул на собеседницу и мрачно улыбнулся:

— Судя по вашему тону и глазам, и вы это знаете. Он погиб, спасая своего командира. А его командир был Иван Решетников, то есть батюшка ваш, верно?

— Верно, — вздохнула Ольга Ивановна и почему-то виновато опустила глаза.

— Это мне мать рассказала, когда я уже вырос. Как обухом по голове мне были все эти ее рассказы. Потом лет десять я в таком вот раздвоенном состоянии жил. Казалось весь насквозь советский, красный, а уж и какую-то червоточинку в себе чувствовал, фильмы, книжки, которым раньше безоговорочно верил, уже по иному воспринимал, истину меж строк пытался выяснить, — допив чай, Артюхов рассказывал историю своего «раздвоения» и как бы избавлялся от какого-то давно уже лежавшего на его душе груза.

— Да, представляю ваше состояние. Тем более сейчас, когда вы во главе огромного передового социалистического хозяйства, правая рука директора-орденоносца. Кстати, а вы сами разве не орденоносец?

— Хитрая вы Ольга Ивановна, — рассмеялся агроном. — Я уж настолько хорониться привык, что на людях о своей материнской родне стараюсь не вспоминать. А вот при вас решил, наоборот, о советских наградах умолчать, а вы не дали… Есть, конечно. В восемьдесят третьем план на сто десять процентов сделали. Ну, Землянскому, «Ленина» дали, а мне «Знак почета». А грамот всяких и благодарностей не счесть и областных, и республиканских, и союзных.

— Вы коммунист? — продолжала «допрос» Ольга Ивановна.

— А как же без этого. Разве может быть главный агроном совхоза беспартийным. А вот то, что вы обмолвились про наш совхоз, как передовое социалистическое хозяйство, то я вам вот что скажу — все это чистой воды липа, — с обезоруживающим простодушием признался Артюхов.

— Как это… липа? — не поняла Ольга Ивановна.

— А так. Все это своего рода бег в мешке. И все мы, директора, агрономы, бригадиры, простые рабочие, соревнуемся в этом беге. Землянский лучше других в этом мешке бегает, вот и все.

— Я вас как-то не совсем понимаю, — выразила недоумение Ольга Ивановна.

— Чего тут понимать, вы и сами отлично знаете, никаких таких преимуществ социализма и коллективизма в ведении сельского хозяйства нет и быть не может. Наша нынешняя урожайность на десять-пятнадцать, а то и на тридцать процентов ниже, чем была до революции. Это я вам как агроном говорю.

— Даже в вашем совхозе? — по-прежнему не верилось Ольге Ивановне.

— Я и говорю конкретно о нашем совхозе, а в других еще хуже. У Танабаева урожайность почти в два раза ниже, чем была не тех же землях у крестьян-новоселов, которых сюда привезли по столыпинской реформе. А если брать пойменные прииртышские и бухтарминские земли, где сеяли усть-бухтарминские казаки, так у них в два с половиной — три раза урожайность была выше, — уверенно констатировал Артюхов.

— Простите, вы так утверждаете. Вы, что специально занимались этим вопросом, и откуда у вас данные о дореволюционных урожаях?

— Как откуда? И очевидцы еще некоторые живы, и есть статистические данные в областном архиве. Вся разница, что тогда урожай в пудах считали и сбор с десятины, а сейчас в центнерах и с гектара. А про ту жизнь я от бабки, пока жива была, успел немало узнать. Удивительное дело, она до 71-го года дожила, кругом уже советская власть больше пятидесяти лет стоит, и Усть-Бухтарму затопили, а она все не могла забыть, как александровские казаки усть-бухтарминским завидовали. Дескать, там и центр волости, и церковь и школа, и почта с телеграфом, и сберкасса при ней, и жили намного богаче и земля лучше…

— Погодите, — перебила Ольга Ивановна. — Я все же никак в толк не возьму. Ваш совхоз, судя по газетам, в среднем собирает по двадцать-двадцать пять центнеров с гектара, верно?

— Официально, да, — кивнул Артюхов.

— Как это официально? — вновь была поставлена в тупик Ольга Ивановна.

— Я вам это после объясню. Вы мне сначала скажите, о чем спросить-то хотели?

— Ну, как, если все так, как вы говорите, что до революции собирали на десять-двадцать процентов больше, то значит средняя урожайность тогда была где-то тридцать центнеров. И это как вы говорите у крестьян новоселов, столыпинцев. А что же тогда в Усть-Бухтарме у станичников было, еще больше, все сорок? Но этого просто не могло быть, при той агротехнике и полном отсутствии минеральных удобрений. Или я что-то не понимаю? — Ольга Ивановна вопросительно смотрела на собеседника.

— Хорошо считаете Ольга Ивановна, не знал бы, что вы филолог, принял бы за математичку, — сделал неожиданный комплимент агроном. — Только вы не учитываете то, что я уже вам говорил, что советское хозяйствование, это не честный, так сказать, бег, а бег в мешке. А теперь об официальных наших двадцати пяти центнерах с га. Их мы собираем благодаря неучтенным полям, которые спрятаны далеко в горах, на самой границе с Лениногорским районом, там есть такие плоскогорья с вполне приемлемой почвой. Но дорог туда нет, ни одна машина не проедет, только трактор или лошадь с телегой. Про их существование не то, что проверяющие инспекторы из обкома не знают, большинство наших рабочих, если даже и слышали, никогда там не бывали. Благодаря этим полям мы и повышаем свою среднюю урожайность. Так же имеем неучтенные стада коров, свиней, овец, благодаря чему легко выполняем, а если захотим, то и перевыполняем план по мясу и молоку. Признаюсь, что тайные неучтенные поля выдумка не сегодняшняя, ее впервые здесь еще в НЭП опробовали, как средство сокрытия от продналога истинного количества засеянного и собранного хлеба.

— А какая же тогда у вас реальная урожайность? — не могла задать уже очевидного вопроса Ольга Ивановна.

— Двадцать, в лучшие годы. А так шестнадцать-восемнадцать.

— И что такая практика применяется и в других хозяйствах?

— Повсеместно.

— Это значит, у Танабаева вообще…

— Да, у него на самом деле 10–12 центнеров на круг собирают, — подтвердил Артюхов.

— Ужас!

— То еще не ужас, настоящий ужас в другом. Тут дело даже не в Танабаеве, а в том, кто его, а до него его отца и деда ставили руководителем земледельческого хозяйства, и превратили их в династию потомственных председателей-директоров, а фактически заставили их заниматься не своим делом. Вы случайно не помните из рассказов ваших родителей, чем занимался дед Танабаева, когда батрачил у вашего деда?

— Признаться нет, я ведь тогда еще девочкой была, и если в разговорах родителей что-то такое и говорилось, то я просто не воспринимала, — виновато пожала плечами Ольга Ивановна.

— А я могу предположить с вероятностью не менее девяноста процентов, он или занимался лошадьми, или пас баранов. Казахи ведь потомственные скотоводы, накопили в этом деле большой опыт, они никогда до советской власти не обрабатывали землю, у них не может быть навыка земледельца, который накапливается в ходе смены многих поколений. Знаете, как Землянский определяет время начала пахоты и сева, он это никому не доверяет, даже мне. Сам едет в поле, берет в руку ком земли, нюхает ее, мнет, трет, чуть не жуёт, а потом только говорит — здесь можно начинать, или, нет, еще не время. Он ведь тоже потомственный крестьянин, его предки в Омскую область по той же столыпинской реформе прибыли, а до того на смоленщине землю пахали. А Танабаев… откуда может быть у него такое чутье. Вообще-то с казахами советская власть по свински поступила, еще хуже, чем цари. При царях-то их степь только по краям обкорнали, посадив там сначала целых четыре казачьих войска, а потом еще и новоселов заселили. А при Советах вообще все лучшие пастбища целинными землями объявили и распахали. Эта целина в будущем еще аукнется. А дали бы им возможность как раньше кочевать, да скот без ограничения держать, они бы, может, всю страну мясом завалили. А хлеб растить… ну не их это дело…

Уже собираясь уходить, чтобы ехать в сгустившихся сумерках домой на совхозном «УАЗе», Артюхов развязал свой рюкзак и достал оттуда большой кусок свиного сала, эдак кило на три:

— Я знаю, что у вас тут в поселке с продуктами туго. Вот хочу в знак уважения и в честь нашего с вами знакомства преподнести такой вот подарок. Может, и не угодил, но что бы я мог еще вам привезти?… Сало хлебное, домашнего приготовления, жена отлично умеет его солить. Свинью только перед октябрьскими праздниками закололи, так что свежайшее.

— Василий Емельянович, да лучшего подарка по нынешним временам, не найти. Действительно у нас тут с продуктами… и говорить не хочется, — Ольга Ивановна в сердцах только махнула рукой, с благодарной улыбкой тут же приняв увесистый презент.

— Надеюсь, теперь мы с вами будем поддерживать связь. Ведь мы, в общем-то, в некотором роде кровная родня. Ведь ваш отец и мой дед кровью породнены, не так ли?

— Да, конечно… вы совершенно правы. Только вот не знаю, как вас мне-то отблагодарить. Господи, совсем из головы вон, — Ольга Ивановна поспешила к холодильнику, где у нее еще оставалось немного яблок, мандаринов, конфет. — Вот примите и от меня, пожалуйста, в подарок.

— Надо же… Чего не ожидал, так это того, что здесь учителей так снабжают. Это вам, что по линии РОНО выделили? Почему же тогда в нашу школу ничего такого не завезли? Наши-то педагоги прямо чуть не плакали, пока мы их на полное совхозное обеспечение не взяли, — Артюхов удивленно таращил глаза на кулек, который ему презентовала в ответ учительница.

— Да, что вы. Какое там РОНО. Это… знаете, у нас тут учатся дети с воинской части, ну что на краю ваших земель располагается. Так вот это мне жена командира той части привезла, — призналась Ольга Ивановна.

— Ратникова Анна Демьяновна?

— Да… Вы ее знаете?

— Ну, как вам… скорее ее мужа. У него с нашим директором давно уже хороший контакт налажен, — Артюхов загадочно-хитро улыбнулся.

— Что вы говорите?

— Да, в уборочную он присылает нам своих солдат, в помощь, ну и мы в долгу не остаемся. Деловой мужик этот подполковник. Начальство его уже столько лет на «точке» маринует, а он не горюет, и времени зря не теряет. Я конечно не совсем в курсе, но наверняка знаю, они с Землянским не одно взаимовыгодное дело провернули. Он, Ратников, тоже не плачет, что ему дали плохой «мешок», он приноровился и в нем бегать…


предыдущая глава | Дорога в никуда. Книга вторая. В конце пути | cледующая глава