home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



27

Воспоминания шестнадцатилетней давности оказались прерваны. Анна вдруг повернулась во сне на бок, лицом к мужу и он, до того касавшийся ее плеча и бедра теперь ощущал куда более мягкие живот и грудь. К тому же теперь она дышала ему прямо в щеку. Именно последнее обстоятельство заставило и его несколько скорректировать положение своего тела. Ратников лег чуть выше, и теперь дыхание жены приходилось уже ему в район плеча и не отвлекало. Вскоре процесс воспоминаний возобновился…

— Да, у меня дома целая магнитофонная катушка ваших песен и мы с женой их часто слушаем, — Федор с удовольствием признался, что является поклонником барда.

— Ну и как они тебе, все ли нравятся, только честно? — бард явно хотел услышать правдивое мнение, а не дежурные хвалебные дифирамбы.

— Конечно все, — Федор не прочувствовал, что же от него хочет артист.

— Хорошо, а какие самые твои любимые? — «зашел» с другой стороны Высоцкий.

— Да многие… «Штафные батальоны» например, или «Я як-истребитель». А жене особенно песни из «Верикали» нравятся. Вот в отпуске были, посмотрели фильм «Хозяин тайги», мне и оттуда ваша песня понравилась…

Высоцкий внимательно с непроницаемым лицом слушал старшего лейтенанта, а потом объяснил причину своего интереса:

— Ты Федь извини, что я к тебе с этими вопросами пристал. Но меня очень волнует, как мои песни воспринимает современная молодежь, но не вся. Мне совершенно не интересно мнение шпаны из подворотен, да и простых работяг тоже не очень. Что им нравится из моих песен, я знаю. А как воспринимают их ребята вроде тебя, молодые офицеры, инженеры, ученые, моряки, полярники, студенты. Потому скажи мне честно, может кому-то из твоих знакомых в моих песнях что-то конкретно не нравится и что именно. Со стороны-то оно видней.

Наконец и Федор осознал, чего именно хочет от него услышать бард, потому не сразу нашелся что ответить, к тому же воздействие выпитых водки и рома мешало ему сосредоточится.

— Знаете, Владимир Семенович, раньше мне все ваши песни нравились, — неуверенно начал Федор и поняв, что сказал не то, будто споткнувшись, замолчал.

— А сейчас, что уже не все, — бард не мигая в упор смотрел на собеседника, словно подгоняя того думать быстрее.

— Да нет, я не то хотел сказать, — поспешил выправит ситуацию Федор. — Тут дело не во мне. Просто я недавно от подруги своей жены, тоже жены офицера, которая работает учительницей в поселковой школе… Ну, в общем, та подруга тоже ваша поклонница, но у себя на работе поделилась мыслями о вашем творчестве с тамошней учительницей русского языка и литературы. И вот та учительница высказалась о ваших песнях не очень. Мы, конечно, с ней не согласны, ни я, ни жена, ни ее подруга.

— И что именно той учительнице не понравилось в моих песнях? — на скулах барда стали заметно шевелится желваки, а во взгляде явно нарисовалось какое-то ожесточение.

Федор заерзал на стуле, будто тот стал горячим, но ничего не оставалось, как быть откровенным до конца:

— Ну, в общем, там у вас песня «На нейтральной полосе» начинается словами «На границе с Турцией, или с Пакистаном». Вот она и обратила внимание, что этот текст безграмотный с географической точки зрения, потому что у нас действительно есть граница с Турцией, а с Пакистаном нет и никогда не было. И в песне «Удар удар, еще удар» такая же история, Буткеев у вас одновременно и краснодарец и сибиряк. А этого просто не может быть, так как…

— Погоди, погоди, я что-то не врублюсь, — перебил Высоцкий. — Ох, водку эту с ромом не надо было мешать, мысли путаются. Ты Федя не скачи как пришпоренный. — Не пойму, какая же тут ошибка? Вот майор, тезка мой и одногодок, Володя, он же сибиряк из Краснодара.

— Да нет, Владимир Семенович, майор этот он не из Краснодара, а из под Красноярска. Это разные города. Красноярск в Сибири, а Краснодар на Кубани, — пояснил Федор, про себя недоумевая, что объездивший с гастролями весь Союз знаменитый артист, не знает, вроде бы, таких простых вещей.

— Действительно, — в некоторой прострации, чуть поразмыслив, согласился бард. — А песня эта она уже года четыре как написана и я как-то не задумывался Краснодар… Красноярск. Но сейчас уже ничего не изменить, поезд ушел, эту песню по всей стране именно с такими словами знают и поют, без особого сожаления констатировал факт артист. А с этим Пакистаном, у нас, что действительно границы нет?

— Нет, с Турцией есть, а с Пакистаном нет.

— Надо ж ерунда какая. Хотя знаешь, вспомнил, несколько лет назад, на этот Пакистан, будь он неладен, мне уже кто-то указывал, что неточность. Я ведь никогда особо не был силен в географии. Сейчас вот поездил по стране, более или менее ориентируюсь, а раньше, — Высоцкий устало махнул рукой. — Потому и встречаются в некоторых моих песнях такие вот… неточности.

— Знаете, а я, когда слушал ваши песни, тоже все эти неточности как-то не замечал, вообще не воспринимал, настолько мне ваши песни нравились, хотя я географию всегда хорошо знал. И до сих пор бы внимания не обращал, если бы не та учительница, — словно оправдывался Федор.

— Надо ж… — бард с усмешкой покачал головой. — А эта учительница замечательная, которая все замечает, она, что тоже молодая?

— Я, вообще-то с ней не знаком, так со стороны иногда видел, когда старшим на школьной машине школьников с нашей точки возил. Да нет, она средних лет, пожалуй даже постарше вас будет, — вновь оправдывающимся тоном ответил Федор.

— Понятно. Запомни Федя, хоть эта ваша сельская училка и знает, что у нас нет границы с Пакистаном, а я не знаю… не знал, это все чушь, ерунда, плюнуть и растереть. Потому что не ее, а мои песни слушают и поют миллионы людей. И если я написал, что Буткеев из Краснодара сибиряк, то эти миллионы этому верят, и про границу с Пакистаном тоже. Чтобы критиковать мои стихи надо иметь моральное право, а такового эта ваша училка не имеет. Меня может критиковать только настоящий большой поэт, а таковых, только тебе признаюсь… таковых и вовсе нет, — Высоцкий явно разозленный разлил остатки рома, получилось меньше чем по полрюмки.

— Ну, как же, Владимир Семенович, неужели у нас нет хороших современных поэтов? — недоуменно отреагировал Федор на высказывание барда, вслед за ним словно воду сглотнув ром.

— А кто? Я вижу ты парень подкованный, грамотный. Давай на вскидку, кого ты из современных считаешь большим поэтом. Не хорошим, таких много, а настоящим большим, который войдет в историю как Пушкин, Лермонтов, — Высоцкий принялся закусывать тем, что оставалось на столе, но по-прежнему как будто не замечал курицу Киржнера.

— Ну, не знаю… ну кто сейчас больше всех на слуху… Мы «Юность», журнал выписываем, там иногда печатают, потом на их стихи тоже песни поют. Например, Рождественский, Вознесенский, Евтушенко, — назвал фамилии трех наиболее продвинутых советских поэтов Федор, ибо и его и Анны вкусы, как и значительной части советской молодежи тех лет формировал именно журнал «Юность».

— Я так и думал, что ты их назовешь. Знаю я их, с Андрюшкой Вознесенским очень даже дружен. Но опять по секрету признаюсь тебе, эти ребята очень ловко устроились, умудряются и диссидентов из себя корежить и в то же время от власти все иметь, и членство в Союзе Писателей, и книги хорошими тиражами, с гонорарами тоже нехилыми, и за границу их свободно пускают. Ну, да ладно Бог с ними, умеют жить ребята, молодцы. А вот ты на память хоть одно из их стихотворений сейчас вспомнишь? — Высоцкий хмуро смотрел на Федора, доедая последний остававшийся на столе Анин пирожок.

— Я… на память?… Да как-то сейчас… Хотя вот сейчас… Ведь это Евтушенко написал слова песни «Хотят ли русские войны», я ее помню, хотя и не всю, — озвучил первое, что пришло в голову Федор.

— А еще? — продолжал «давить» Высоцкий.

— Кажется, на слова Рождественского Магомаев пел песню «Свадьба»… — более ничего из творчества названных им поэтов Федор не вспомнил.

— Не густо. А моих песен ты сколько знаешь?

— Много, не сосчитать.

— Вот и народ так же. Этих официальных две-три, ну может с десяток, если их всех скопом посчитать, знают, а мои неофициальные по нескольку десятков, поют, друг у друга с магнитофонов переписывают. Разве не так?! — бард на последней фразе повысил голос.

— Так… — восхищенно смотрел на него Федор.

— Так кто же по-настоящему большой, народный поэт, они официальные члены Союза Писателей, или я… не член ничего!

Федор растерянно моргал глазами, не зная, что отвечать.

— Вот так-то старлей, запомни, настоящий судья для поэта, артиста, это не критик хоть столичный, хоть сельский, а народ, зрители, слушатели…

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только храпом спящих майоров. У Федора шла кругом голова и от «коктейля», получившегося в результате смешения водки с ромом и осознания, что своими словами он основательно разозлил барда. Высоцкий хмуро обозревал остатки пиршества на столе. Похоже, ему еще хотелось выпить, но спиртное закончилось. Из закуски оставалась только курица Киржнера и немного доронинской квашеной капусты. Высоцкий, в очередной раз проигнорировав курицу, поддел на вилку капусту и стал с хрустом ее жевать.

— Да, тяжелая здесь у вас служба ребята, прямо скажу не фонтан, — бард вдруг резко сменил тему. — А вам тут за отдаленность и прочие неудобства какой-нибудь коэффициент к зарплате доплачивают, или как на Дальнем Востоке, где год за полтора идет?

— Коэффициент есть, но так мелочь, всего пятнадцать процентов к должностному окладу, а выслуга как в Москве или Крыму год за год, — с явным неудовольствием озвучил «плату» за перенесение «тягот и лишений» Федор.

— Знаешь, — бард перестал жевать и заговорил вновь доверительно, — я ведь большую часть жизни в Москве живу, ну еще в детстве с отцом в Германии, он там служил. А сейчас вот последние лет десять по Союзу часто туда-сюда мотаюсь и не перестаю удивляться, сколько же у нас малопригодных для нормальной жизни дыр. Мне вот тут говорили, что в этих горах добывается чуть не вся таблица Менделеева. Так почему же при таком богатстве люди здесь так убого живут? — Высоцкий одновременно обращался вроде бы к Федору и в пространство.

— Ну почему же, Владимир Семенович, я хоть сам и деревенский родом, но успел всякого повидать, и не так уж плохо здесь живут люди. Я вот здесь уже четвертый год после училища, так вначале и жена стонала, и сам хотел отсюда поскорее куда-нибудь перевестись, но постепенно привыкли. Люди здесь в большинстве своем живут очень хорошие, а это главное, — вступился за край Федор.

— Это ты молодец, и жена твоя, что духом не падаете, и вообще спасибо тебе за откровенность, за приглашение, за то, что накормили. Тезка вон, как проспится, ты ему передай мою благодарность, его капуста под выпивку отлично шла. Как бы мне хотелось сейчас, что-нибудь для тебя спеть, да нельзя, и гитару не взял, да и не время. Когда вот так же в компании выпиваю, и меня уговаривают спой да спой, не могу, противно, каким-то холуем себя чувствую. А вот так как сейчас, по-человечески, от души, и с интересными людьми, самому спеть охота, безо всяких уговоров. Вы ребята мне понравились, и ты Федя и Володя, одногодок мой. Не забудь передать ему всех благ, хороший он мужик, — Высоцкий вновь явно намеренно не упомянул Киржнера, давая понять, что его он почему-то нормальным мужиком не считает, хоть не перекинулся с ним и словом.

— Передам непременно, — поспешил заверить барда Федор.

— И еще Федя вот что хочу тебе на прощание сказать. Ты слышал такое выражение: жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

— Да слышал, это из какой-то книги, — подтвердил Федор.

— Не важно откуда, главное в точку. А ведь большинство людей проживают отпущенные им годы плохо, скучно, мучительно. У кого-то для лучшей жизни не достает, то ума, то желания работать, и они получают, что заслуживают. А бывает часто и так, вроде умный мужик, не лентяй, а живет не там и не так, как он мог бы жить. Вот и у вас тут та же история. Вот этот ваш майор, который киевлянин, мог бы все эти годы у себя в Киеве портки кроить, или еще чем-нибудь подобным заняться, жить и не мучиться. А он вот здесь, седой уже, а только майором стал. За что такие мучения? — Высоцкий недоброжелательно покосился на Киржнера, протянул вилку к капусте, но на тарелке уже и ее не осталось.

Федор молчал, чувствуя, что бард еще далеко не закончил своих напутствий. Видя, что тот по-прежнему не притрагивается к курице, он пододвинул ее к себе и, оторвав ножку, стал обгладывать.

— Вот ты говоришь, что здесь люди живут хорошие. Так почему же эти хорошие живут так плохо. И ведь почти везде так. Чуть от Москвы на восток, не дома, а хибары с бараками и в магазинах, ни жратвы нормальной, ни промтоваров. А вот, скажу тебе, на Украине и на Кавказе куда как лучше живут. Я знаю, про кавказцев многие говорят, что люди они не очень хорошие. А я со многими из них знаком, и скажу, да, они народ особый, но одно у них не отнять — они почти все умеют жить, устроить для себя и удобную, и сытую жизнь. Там у них и дома лучше, и дороги, и с питанием у них лучше. А вот здесь у вас, как и на Урале, и в Сибири, увы, жить совсем не умеют. Не умеют жить в кайф. Вот тебе и мой главный совет, надо жить в кайф. Понимаешь? И я так и живу, занимаюсь тем, чем хочу, играю на сцене, снимаюсь в кино, пишу и пою свои песни. А прояви я в молодости слабость, соглашательство, ничего бы этого не было. Сидел бы себе где-нибудь в НИИ или какой-нибудь конторе штаны протирал и мучился, как мучаются большинство людей. Но это еще не все, и любимое дело может так надоесть. Сколько раз я свои роли и в спектаклях, и в кино через силу играл, иногда даже на спектакли не приходил, напивался в стельку, настолько противны мне те роли были. Это когда я в «Служили два товарища» снимался, я ту роль как песню пел, насколько тот офицер был мне близок. А иной раз от роли прямо с души воротит, а играть надо. Вот в такие моменты надо уметь разряжаться, и получать тот же кайф, от всего, что можно получать. Догадываешься, что я имею в виду? — Высоцкий улыбнулся слушающему его чуть не с открытым ртом собеседнику.

Федор в ответ лишь недоуменно пожал плечами, а бард продолжил:

— В жизни много нам совершенно неведомого, и надо хоть раз, но попробовать все что можно и даже, что нельзя, так называемые запретные плоды. Кайф ведь водкой и бабами не ограничивается. Нас вот всех заграницей пугают. А я хочу там побывать, и не только в соцстранах, но и на Западе. Посмотреть хочу как там, что хорошо, что нехорошо, сам хочу судить, а не верить на слово всем этим политкомментаторам. За жизнь надо успеть, как можно больше повидать и попробовать. Ты анашу курил когда-нибудь, — вновь задал неожиданный вопрос бард.

Федор несколько секунд пребывал в размышляющем ступоре, а потом вновь ответил с предельной откровенностью:

— Да, как-то не приходилось. Я ведь в Ярославле учился, и там у нас эта дурь не в ходу была. Водку в казарму проносили, бывало, а вот это, нет. А вот ребята, что в Орджоникидзе учились, в тамошнем училище, многие курили. Говорили дерьмо, никому не понравилось.

— Нравится, не нравиться, это другой вопрос, главное попробовать, а уж дальше сам решай, стоит или нет по второму и третьему разу. Ты, наверное, в курсе слухов, что я колюсь? — на этот раз как-то обыденно спросил Высоцкий.

— Нее… не слышал, — Федор, не скрывая изумления воззрился на артиста.

— Тем не менее, это чистая правда. И ничего, живой как видишь. Главное чтобы зависимости не допустить, а попробовать все нужно, все ощутить, почувствовать, чтобы потом, в конце жизни не было мучительно больно. И я не сомневаюсь, мне больно не будет, ведь я живу в полный кайф, потому, что по большей части делаю что хочу. Вот сейчас мне срочно надо заработать много денег, я на все плюю на театр и прочее, все бросаю и еду на эти денежные гастроли. И я эти деньги получу, я не имеющий звания народного артиста, которого начальство ненавидит, здесь в дыре получаю за концерт 80 рублей при ставке 34 рубля с полтиной. Побольше, чем любой народный. Считай, за шесть концертов я сегодня за день заработал 480 рублей и все они мои, я ни с кем не делюсь. Отсюда я поеду в Усть-Каменогорск, там дам концерты, потом в… забыл тут у вас есть еще такой же, как этот горняцкий городок. Как его, — артист пощелкал пальцами и сделал мыслительную мину, но не вспомнил.

— Лениногорск, — подсказал Федор.

— Точно, и там у меня тоже шесть концертов. И везде меня ждут, и готовы платить почти по полтысячи. Потом лечу в Чимкент и то же самое. С этих гастролей я привезу почти 2000 рублей, и это за какие-то две недели. Ты сам-то сколько получаешь?

— Около двухсот чистыми в месяц, — отвечал Федор завороженный гастрольными заработками артиста.

— Ты наверно думаешь, зачем мне такая прорва денег? Сидел бы как все в своем театре на 120 рублях, ждал бы прибавки за стаж, или на коленях вымаливал звание и опять же прибавку. Но я не могу жить без кайфа. А деньги мне нужны не для того чтобы в ресторанах водку пить, или машину купить. Я ведь скоро женюсь Федя, а невеста у меня такая… В общем, не хочу перед ней нищим советским артистишкой предстать. Ты фильм «Колдунья» смотрел?

— Владимир Семенович, вы уж совсем нас тут за отсталых держите — раз далеко от Москвы живем, так щи сапогом хлебаем. Что-что, а насчет ваших отношений с Мариной Влади я в курсе, — с некоторой обидой отозвался Федор.

— Интересно, откуда, неужто, даже сюда слухи дошли? — на этот раз изумился Высоцкий.

— Ну, не знаю откуда этот слух, но моя жена она всегда интересовалась всей этой богемной жизнью, узнала откуда-то и меня в курс ввела.

— Да уж, сарафанное радио, оно самое быстрое в мире, рассмеялся Высоцкий. Запомни еще один закон жизни Федя, жить в кайф, это обязательно не испытывать недостатка в средствах, ни в чем и никогда…


предыдущая глава | Дорога в никуда. Книга вторая. В конце пути | cледующая глава