home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



25

Анна, успокоенная присутствием мужа, заснула довольно быстро, а вот Ратников, напротив, никак не мог забыться. Несмотря на усталость, пережитые события бессистемно лезли в голову, но постепенно как-то исподволь наползли воспоминания об том самом Александровском ущелье, памятным тем, что ему много лет назад, осенью 1966 года пришлось там ночевать. Воинская колонна совершала марш из управления полка на одну из «точек». Тягачи, гусеничные и колесные тащили многотонные пусковые установки, прицепы с зачехленными ракетами, КУНГи, набитые всевозможной электронной начинкой… Один из гусеничных тягачей, транспортировавший стационарную дизельную электростанцию вдруг встал, отказавшись тащить свой груз, да и себя тоже, на самой середине того самого ущелья. Полчаса с ним провозились, но завести так и смогли, после чего решили не задерживать колонну, а оставить электростанцию с тягачом на дороге, с тем, чтобы дождаться присланных из полка новых тягачей для буксировки обоих единиц. Но кого оставить для охраны обездвиженной техники? Перво-наперво, конечно, механика-водителя, ведь он к тому же и виновен, что его тягач оказался не готов к маршу. А старшего? Думали не долго, самым молодым среди всех старших машин оказался только полтора месяца назад пришедшей из училища лейтенант Ратников — его и оставили.

В те годы автотранспорта на дорогах области было еще не так много, зато куда чаще ездили на лошадях, запряженных в телеги. Пока было светло, лейтенант с водителем похаживали вокруг тягача с прицепом, поглядывали на проезжавшие мимо подводы, автомобили, автобусы, улыбались поглядывавшим на них девушкам… Но обещанные тягачи так и не пришли. Ущелье начало погружаться во тьму. По шоссе уже больше никто не ехал, где-то в полукилометре мерцала редкими огоньками маленькая деревушка Александровка, с другой стороны доносилось мычание коров из длинного приземистого коровника и шум течения быстрой горной речушки, извивающейся по самому низкому месту ущелья. Небо заволокло осенними тучами — воцарилась зловещая полутьма. Солдат-водитель завернулся в бушлат и похрапывал на заднем сиденье, а Фёдор, будучи в офицерском плаще сильно продрог, и заснуть не мог. Он вышел из кабины тягача, побегал, поделал гимнастические упражнения, чтобы согреться, потом огляделся. Ему стало жутко. Казалось, что окружающие ущелье скалы надвигаются все ближе и вот-вот раздавят. Он решил дойти до ближайших огней. До молочно-товарной фермы было гораздо ближе. Молодой человек в 20 лет вполне может выдержать ночь без сна, к тому же его толкало желание найти место, где можно согреться, а может быть и пообщаться, поговорить, чем мерзнуть на пустынной дороге в этой жуткой тьме.

Федя парень деревенский и хлябью возле фермы, то есть обыкновенного колхозного скотного двора, его было не испугать, тем не менее, пачкать сапоги ему не хотелось. Пытаясь обойти наиболее грязный участок, разбитый коровьими копытами и загаженный их же «лепешками», он вышел из полосы света фонаря, на который собственно и шел.

— Эй, кто там, куда идешь… чего тебе!? — это тревожно кричала какая-то бабка, вышедшая из малюсенького пристроенного к ферме закутка. Коровы за бревенчатыми стенами, услышав голос сторожихи, заволновались, начали мычать.

— Бабушка, вы не бойтесь!.. Тягач на дороге, видели стоит? Так вот я оттуда… Погреться можно, а то холодно, жуть? — жалобным голосом взывал Федя.

— Военный, штоль!? — спросила сторожиха.

— Да, военный, сломались мы тут…

— Ну, иди сюда… погрейся и чаю попей. А то я смотрю кто-то по темноте шарится. Может варнак какой на колхозное добро зарится, — уже без настороженности ворчала бабка.

— Да нет, что вы… Как мне тут к вам выйти, чтобы грязи поменьше?

— А вот здесь… вот так по закраю и иди…

Электричества в сторожихином закутке не было, здесь топилась железная печка-буржуйка и горела керосиновая лампа. Сторожиха смотрелась лет на шестьдесят-семьдесят и, видимо, страдала бессонницей, потому что, так же как и Федя ни разу не прикорнула, и они проговорили, не замечая времени более двух часов.

— Откуда будешь-то, сынок? — спросила сторожиха, когда Федя немного отогрелся, выпив горячего чая.

— Издалека бабушка… из Ярославской области, — отвечал Федя.

— Это где ж такая есть, в России?

— Да, в самом центре, до Москвы триста километров.

— Сам-то городской, иль нет?

— Нет, деревенский. С малолетства вот тоже так коров да овец пас. У нас там коровы в общем стаде пасутся и колхозные и личные, а овцы только личные, колхоз не держит. Мы их там по домам пасем, сегодня одна семья, завтра соседская, — пояснял Федя, подливая себе чая.

— Ну, и как вы там живете… хорошо, наверное, раз от Москвы-то недалёко? — по-видимому, сторожиху очень интересовал ответ на этот вопрос.

— Да не знаю, как и сказать-то, когда там жил казалось не больно хорошо живем, а вот посмотрел тут на ваши деревни и, пожалуй, у нас немного получше будет. Моя-то деревня Александровки вашей поболе и дома получше.

— Мать-то с отцом есть? — не обратив внимания, на нелестный отзыв о ее деревни, спросила сторожиха.

— Есть, и отец и мать, и две сестры старшие.

— Сестры в деревне?

— Нет, обе замуж в города вышли.

— А чего ж это вы все разбеглися-то, раз, говоришь, жизнь у вас там лучше, чем здеся? — вдруг сурово спросила старуха.

— Ну, как вам… — Федя даже немного растерялся. — Да не мы одни, у нас там уж почти вся молодежь разбежалась. Скучно уж больно, особенно зимой, мир хочется посмотреть.

— Вот и здеся тоже оставаться никто не хочет, тоже все бегут как оглашенные. У меня двое сыновей, оба на строительстве ГЭС работали. Так не то что в деревню не стали возвращаться, и в Серебрянске оставаться тоже не захотели, в Усть-Каменогорск подались, там на стройке работают, в общагах мучаются, но назад в колхоз ни в какую не хотят. Вот тоже так, скучно им тута, — старуха нахмурилась и умолкла.

Федя почувствовал себя неловко, но уходить из относительного уюта и тепла в прохладную сырую ночь, в холодный тягач не хотелось. Чтобы разрядить обстановку он решил переменить тему разговора:

— У вас тут, я слышал, в гражданскую войну бурные события происходили. Вон памятник коммунарам стоит. Их что тут прямо и расстреляли? Вы то, наверное, помнить должны, вам тогда сколько лет-то было?

Сторожиха ответила не сразу, поднялась что-то поискала в углу небольшого помещения, вернулась, прикрутила фитиль лампы… Зачем все это она делала было неясно, но Федя, видя что она не отвечает, не решился переспросить, и в помещении воцарилось молчание. Ответила она через несколько минут, когда Федя уже и не ждал, думая, что старуха обиделась на всеобщее стремление молодежи бежать из деревни и больше не хочет разговаривать.

— Девять лет мне тогда было.

— Девять… в девятнадцатом. Так вы с десятого года? — удивленно протянул Федя, не веря, что женщине, которую он величал бабушкой всего 56 лет и она чуть старше его отца и матери. — Тогда вы, наверное, и не помните.

— Я все помню, — так же после некоторой паузы ответила сторожиха. Вот тута их расстреляли, на энтом самом месте, где ферма стоит и коровы срут, — неожиданно зло и в то же время с каким-то непонятным удовлетворением проговорила сторожиха.

— А вы… вы, наверное, видели все, или прятались, — продолжал допытываться Федя.

— Зачем прятаться, мы все в чистое нарядились и смотреть пошли.

— Как это смотреть, — не мог понять бывший пионер, нынешний комсомолец и лейтенант Советской Армии, на родине которого не проходили фронты гражданской войны, воспитанный в чисто советском духе. — Там же белые красных, большевиков расстреливали?

— Ну да, большевиков… Вот сход и собирали, решали как быть и наши, и березовцы… порешили расстрелять, — как-то буднично поведала сторожиха.

— Погодите, какие ваши? Разве ваши родители не крестьяне были, вы же говорите, что в этой деревне с рождения живете?

— Это она сейчас деревня, а тогда она считалась казачьим поселком. Большой был поселок, против нонешнего впятеро, а то и боле был. И отцы, и деды, и дядья у меня казаки были, — опять с каким-то зловещим спокойствием поведала сторожиха.

— Так, что и ваш отец в расстреле том участвовал? — Федя не мог так просто поверить, что беседует с дочерью белогвардейца. Ему тогда тоже казалось, что все «беляки» бесследно сгинули в той гражданской, не оставив, ни следа, ни потомства.

— Не было у меня тогда отца, его еще в германскую убили, мать за его брата родного вышла опосля, то есть за дядю мово. Так вот он расстреливал, и закопали тут же, — по-прежнему невозмутимо говорила строжиха.

— И это как же вы после-то? — спросил совершенно ошарашенный Федя.

— Опосля-то?… Так и жили. Как красные пришли, дядя с поселковым атаманом в горы ушел и больше не вернулся. А нас тут мытарили, мамку мою два раза ссильничали… других, у которых мужья в партизаны на белки ушли, тоже. Как ни взойдет какой-нибудь отряд, так сразу, где здесь жены беляков живут, или где тут казара живет, это оне так казаков называли. В дома заходят, жрут, грабят, птицу, скотину режут, а как пожрут тут же хозяйку на перину, или прямо на полу. Меня спасло, что малая еще была, а кому побольше те не убереглись, бывало и 12-ти летних сильничали…

Федя сидел, сжимая в руках кружку, и не мог поверить, но и в то, что женщина говорит неправду, он тоже не мог поверить. Он не знал, что делать и как реагировать, сидел красный то ли от выпитого чая, то ли от услышанного, а скорее всего, и от того, и от другого. Совсем недавно вышедший на экраны приключенческий фильм «Неуловимые мстители», показывал гражданскую войну совсем другой, увлекательной, веселой, с благородными красными героями.

— Ой, сынок… ты что!? Ой, обалдела я дура старая!.. Ты… ты не слушай, прости меня Бога ради, не верь, это я так сама не знаю чего нашло-то на меня. На вот еще попей чайку горяченького… нако-на выпей, — сторожиха словно спохватившись, очнулась от приступа непонятной откровенности и просила чуть не плача. — Что же это я болтаю-то, ведь потом-то очень даже неплохо мы жили при советской-то власти. Нам тогда новоселов подселили, а то ведь мужиков-то почти не осталось, одне бабы, а оне многие и замуж за тех новоселов повыходили. Многих брали, разве что тех, про кого знали, что помногу раз их сильничали не брали. И вообще после 22 году куда спокойнее жить-то стало. И я вот выросла, в колхозе работала, замуж вышла, двух робят вырастила, в городе в Усть-Каменогорске живут, семьи у обоих, квартеры скоро получить должны. Нет, советская власть не даст пропасть. А что я тебе тут… не верь, забудь сынок, прости ты меня дуру, ради Христа…

Воспоминания двадцатилетней давности совсем отбили сон, уж очень они были какие-то скверные, оттого, видимо, так глубоко и отчетливо запечатлелись в памяти. Тут же в процессе самопроизвольного брожения «по волнам своей памяти» Ратников стал припоминать наиболее яркие эпизоды тех лет. «Капитально остановился» на еще одной примечательной встрече, произошедшей в годы его офицерской молодости. Мимо данного эпизода пройти было никак нельзя, ибо пожалуй единственный раз в своей жизни он встречался с глазу на глаз, более того имел продолжительную беседу с одним из самых известных людей страны. Это получилось чисто случайно, но и та встреча и разговор, опять же, ярко отпечатались в его памяти, хотя тоже случились довольно давно в октябре 1970 года. В том памятном октябре, тогда уже командира батареи старшего лейтенанта Ратникова отправили в командировку в Зыряновск. И надо же такому случится, что та командировка совпала с тем днем, когда там давал свои концерты Владимир Высоцкий. На последнем начавшемся в девять часов вечера концерте и побывал Федор, а потом, воспользовавшись, что они остановились в одной гостинице, он пригласил артиста к себе в номер, где они и проговорили далеко за полночь. Как ни странно, эта встреча имела определенную заочную связь и с Ольгой Ивановной, тогда еще далеко не старой учительницей. Именно следствием той беседы с Высоцким стало и знакомство и первая беседа на окололитературные темы между тогдашним двадцатичетырехлетним старшим лейтенантом и 36 летней учительницей ново-бухтарминской средней школы. Впрочем, тот мимолетный разговор не имел продолжения и Федор Петрович за столько лет успел его подзабыть. Но, именно сейчас, ночью, мучимый бессонницей Ратников отчетливо вспомнил не только их совместную выпивку и разговор с Высоцким в гостиничном номере, но и тот, казалось, бы ни к чему не обязывающий обмен мыслями молодого офицера и учительницы средних лет. К тому же тогда Федор еще понятия не имел о прошлом Ольги Ивановны…


предыдущая глава | Дорога в никуда. Книга вторая. В конце пути | cледующая глава