home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Когда Ратников покидал казарму, вьюжный вечер уже трансформировался в спокойную погожую ночь. Ветер стих, будто его и не было. Над черным стержнем трубы кочегарки дым поднимался сначала строго вверх, и лишь затем, значительно выше начинал стелиться к югу. Почти все небо в звездах, и только уходящие на горизонте за окрестные горы тучи напоминали о недавней непогоде. «Хорошо, намести много не успело, если завтра с подъема начнем к обеду очистимся. Только бы снова пурга не навалилась», — подумал подполковник собираясь за забором, отделявшим ДОСы от казармы, свернуть к своему дому. Но задержался, обратив внимание на освещенные окна квартиры, где жили холостяки. «Чего это они там не спят, а может опять втихаря смылись?» — невольно Ратников припомнил, как однажды, вот так же, оставив не выключенным свет, офицеры-холостяки, старший лейтенант Гусятников, и тогда еще лейтенант Малышев, без разрешения ушли в поселок, где организовывалось какое-то вечерне-ночное празднество в заводском доме культуры. Тот самовольный уход обнаружился из-за их забывчивости: на свет заглянул замполит, поднявшийся среди ночи для проверки караульной службы…

Вообще-то вопросы быта и свободного времени холостых офицеров и должен «курировать» замполит, но Пырков на этом участке своей работы особой активности не проявлял. Потому Ратников время от времени был вынужден посещать холостяцкую квартиру и делать ее обитателям соответствующие внушения. Основаниями для этого обычно становились, слишком громкая музыка, царящий в квартире беспорядок и прочие особенности жизни не связанных семейными узами молодых людей. В последний раз Ратников посещал обитель холостяков пару недель назад при несколько загадочных обстоятельствах. В тот вечер тоже было ясно и тихо, и тоже в казарме дежурил Рябинин. Вот только снега выпало значительно меньше. Тогда внимание идущего из казармы домой подполковника привлекли не освещенные окна, потому как было еще не столь поздно, и свет горел во всех квартирах. Его привлек, хорошо слышимый в сухом, слегка морозном воздухе скрип с силой отворяемой двери холостяцкой квартиры. Из нее не то вылетел, не то выбежал, но явно не совсем по своей воле невысокий человек в зимней зеленой офицерской куртке, спешно нахлобучивая на голову шапку. Ратников узнал недавно назначенного на должность молодого командира радиотехнической батареи старшего лейтенанта Харченко. Так же полубегом, не замечая слившегося своей шинелью с серым забором Ратникова, Харченко добежал до своей квартиры и скрылся за дверью. «Что там стряслось, неужто на троих сообразили и повздорили?» — подумал подполковник, хоть это было и маловероятно — в отличие от большинства холостяков с других «точек» Малышев и Гусятников спиртным не увлекались. «Уж лучше бы пили», — иногда в сердцах думал о них Ратников. Он имел многолетний опыт сосуществования и борьбы с офицерами-пьяницами, а эти двое оказались какого-то нового, неведомого ему склада. Ратников не терпел никакой таинственности во вверенном ему подразделении и в тот день он решительно зашагал в сторону холостяцкой квартиры.

Вокруг крыльца снег, в отличие от квартир семейных офицеров, не был убран, и к двери вела протоптанная в снегу тропка. И это бы еще полбеды, снег этот был испещрен желтыми пятнами — холостяки в темное время ленились бегать до уличного туалета и по малой нужде оправлялись прямо с крыльца. «Надо заставить обязательно убрать это безобразие», — как обычно в таких случаях родилась у подполковника «дежурная» мысль, когда он открывал дверь. На веранде, заваленной всяким хламом, он постучал во внутреннюю дверь.

— Ну, что еще не ясно!?

Сопровождаемая этим возгласом дверь распахнулась, едва не ударив, успевшего сделать шаг назад подполковника. В дверном проеме — возбужденное курносое лицо, сверкающие неприязнью глаза — стоял нервно подавшийся вперед парень в темно-синем спортивном костюме. Закатанные рукава открывали широкие запястья, увенчанные столь же внушительными кистями рук. Увидев командира, Малышев смутился, его метавшие искры глаза сразу «потухли», лишь в глубине зрачков продолжали тлеть какие-то мелкие угольки, как остатки залитого водой костра.

— Это вы, товарищ подполковник?!.. Извините.

— Что тут у вас за шум, на ночь глядя? Комбат, что ли от вас выскочил как наскипидаренный? В дом-то пригласишь?

— Да, конечно, пожалуйста, — Малышев посторонился, освобождая путь в квартиру.

Подполковник проследовал через затоптанную грязными следами от сапог и валенок кухню, где на столе бесформенной грудой теснилась немытая посуда. Сток от умывальника как всегда у холостяков зимой замерз, и под раковиной стояло почти полное помойное ведро. В комнате было довольно тепло, но самодельный обогреватель-«козел» слишком «сушил» воздух. На неряшливо заправленной койке полулежал, упираясь спиной в кроватную спинку, второй холостяк старший лейтенант Гусятников тоже в спортивном костюме и не первой свежести носках. Он даже не двинулся с места, хотя, вне всякого сомнения, различал командира через полуприкрытые веки. В хорошо знакомом Ратникову холостяцком бардаке показалось что-то не как обычно. Ратников присмотрелся. Явно стояла не на месте кровать Малышева и на полу разбросано множество обиходных вещей, место которых на столе или в тумбочках. Только образцово заправленная темно-синим солдатским одеялом койка дежурившего Рябинина выглядела островком порядка в окружающем хаосе. На столе стоял телевизор, развернутый экраном к окну, со снятой задней крышкой, ощетинившись всеми своими радиотехническими внутренностями. Ему бедолаге не давал покоя заядлый радиолюбитель Гусятников, все пытавшийся путем расчета и подбора радиодеталей поднять коэффициент усиления видиотракта, этого измученного временем и многочисленными «эксплуататорами» аппарата. Рядом с распотрошенным телевизором паяльник, канифоль, олово, кучка резисторов, конденсаторов, индуктивностей… тут же газеты, журналы и довольно толстая книга. Ратников не удержался от любопытства взял книгу. «Достоевский, полное собрание сочинений», — прочитал подполковник, не замечая, что оставшийся за его спиной Малышев напрягся и как бы подался вперед в сдерживаемом желании забрать книгу. Ратников открыл первую страницу: «Бесы, роман в трех частях». Этого романа Достоевского он не знал и видел впервые, хоть дома Анна и собрала уже значительную библиотеку. Более того, он никогда ничего о нем не слышал, несмотря на то, что Достоевского стал почитать после того, как года три назад заставил себя перечитать «Преступление и наказание». Тогда он с удивлением обнаружил, что этот казавшийся в школьные годы скучный и нудный роман сейчас таковым ему уже не кажется, читался легко и с интересом. Он даже мысленно согласился с тем, что было написано в аннотации: роман «Преступление и наказание» — одно из величайших творений человеческого гения. Сейчас же Ратников изумился, что холостяки тоже читают Достоевского, но, не показав виду, положил книгу на место и продолжил осмотр комнаты.

Обернувшись к входной двери, он убедился, что «Купальщица» Ренуара, цветная репродукция из журнала «Огонек», прикреплена на своем обычном месте, над дверью. По этой причине случайные гости замечали ее только когда оборачивались, собираясь уходить. За «Купальщицу» холостяки долго «воевали» с политработниками, до тех пор, пока на место прежнего начальника политотдела полка, действовавшего по старым комиссарским законам: «не дозволять никакой порнографии», не пришел новый, относительно молодой выпускник ВПА им Ленина. Он неожиданно «Купальщицу» как раз одобрил, дескать, какая же это порнография, это произведение искусства. Не знал этот «новатор», что если, к примеру, открыть дверцу платяного шкафа, то на обратной стороне можно обнаружить множество фотографий вырезанных, как из зарубежных журналов, так и отечественного кустарного производства, которые к разряду высокого искусства вряд ли можно отнести. Ратников никогда не лазил по шкафам в чужих квартирах, но замполит как-то довел до него, что у холостяков там наклеена настоящая порнография. Пырков хоть и закончил высшее военно-политическое училище, тем не менее, не имел четкого представления об истинном значении этого слова. Когда Ратников, отреагировав на «тревожный сигнал», посетил холостяков, и, просто без крика, попросил показать ему «секретную» дверцу, то ничего, как ему показалось порнографического там не обнаружил. На тех снимках женщины были без мужчин, правда почти без одежды, но никакой грязи и безобразных поз. Как потом Ратников рассказал об этом жене: «Никто в раскоряку, на манер легально демонстрируемых по телевизору танцев на льду в исполнении фигуристов Бестмьяновой и Букина, там не стоял.»

Тем не менее, претензии к моральному облику холостяков высказал и женсовет «точки». Многие «офицерши» были недовольны тем, что их мужья по вечерам после службы частенько идут не домой, а задерживаются у холостяков, чтобы «раздавить» там припасенный заранее «пузырь». Холостяки сами почти не пили, но, что называется, помещение предоставляли «страждущим». Женщин возмущал даже не столько сам факт пьянки, а то, что их благоверные одновременно глазеют на те самые фотографии и репродукции. Председатель женсовета, жена командира стартовой батареи капитана Сивкова не раз пыталась посетить «логово разврата», но ей холостяки вежливо, но твердо давали «от ворот поворот». В конце концов она обратилась к Анне и призвала ее во главе делегации женщин провести соответствующую ревизию. Анна сначала отнекивалась, но и в ней, в конце концов возобладала естественная женская слабость — любопытство. Жене командира холостяки отказать не посмели, только попросили полчаса на наведение мало-мальского порядка. За это время они поснимали наиболее «откровенные» снимки. Так что потом, когда Ратников поинтересовался у Анны результатами их «рейда», жена лишь пожала плечами — она ожидала куда большего. На вопрос мужа:

— Как и эта голая девка, что у них над дверью висит, тебя не смутила?

Анна загадочно улыбнулась и ответила:

— Кого как, некоторых даже очень. Колодина как змея шипела, что все это сорвать надо. Она видимо думала, что это я срывать должна, или тебя заставить. Дура орастая. А тебе не кажется, что эта самая купальщица очень даже красивая?

— Но все-таки… она же голая, — не совсем уверенно возразил Ратников.

— Нет, ты ответь, как ты ее находишь, ведь не один раз видел, наверное? — не то с усмешкой, не то с упреком спрашивала Анна.

— Ну, не знаю, — смутился Ратников, боясь не угадать нужного ответа и разозлить жену.

— Как выдрессировала я тебя, товарищ подполковник, — засмеялась Анна. — Не бойся, не буду я тебя ревновать к картине. Она тебе никого не напоминает?

И тут только до Ратникова дошло:

— Ба, вот я дурак-то, думаю, что ты меня пытаешь, а ты вот о чем… Действительно на тебя очень похожа… лет десять назад. Твою голову к той девке приставить, и почти одна к одной.

— Десять лет, говоришь? А сейчас, что совсем, значит, старая развалина стала? — уже нарочито строго, но со смешливыми глазами спрашивала Анна.

— Ну что ты, нет… только уже другая стала, больше на тех, что Рубенс рисовал похожа, — нашел как «извернуться» Ратников.

«Ревизия» женсовета не дала результатов. Анна не поддержала криков «порвать похабщину», да и председательница Сивкова, после осмотра оказалась настроена не столь решительно, видимо от того, что особого безобразия и сама не увидела, а скорее всего от привычки делать то, что хочет командирша. А Анна «добро» на бабью травлю холостяков не дала. Вообще приходящие в дивизион молодые офицеры становились за редким исключением все более «раскованные». Разве мог Ратников в свои лейтенантские годы позволить себе такое, или его ровесники кто холостяковал на «точках». Тогда многие молодые лейтенанты выпускали «пар» через ставшие со временем легендарными пьяные кутежи, что считалось почти нормальным явлением и не особо возбранялось начальством, если не влекло за собой негативных последствий. А что еще оставалось? «Порнография», даже в виде репродукций с произведений искусства преследовалось строже, не говоря уж о каком либо инакомыслии, даже самом безобидном.

— Что тут у вас творится, почему такой бедлам? — спокойно задал вопрос Ратников.

— Да так… поговорили, — неопределенно ответил Малышев.

Гусятников, не меняя позы, безмолвно то ли спал, то ли обозревал потолок.

— Вы бы хоть раз в неделю убирались, что ли? — Ратников осуждающе покачал головой.

Холостяки были молоды, но не так, что бы очень. Владимиру Гусятникову шел 26-й год, Николаю Малышеву на два года меньше. Впрочем, в этой квартире не было деления по старшинству. Даже «студент» Рябинин довольно легко вошел в доверие к холостякам-старожилам.

— Зачем к вам комбат приходил? — продолжал допытываться Ратников.

— Хотел, чтобы мы с ним вместе завтра в казарму на подъем пошли, — по-прежнему отвечал один Малышев.

— Зачем, сам что ли не справиться? — не понял Ратников.

Ответа не последовало, повисло неловкое молчание. Ратников мысленно «махнул рукой» — все равно от них ничего не добьешься — повернулся, собираясь уходить.

— Товарищ подполковник! Разрешите обратиться! — строго по уставу, но, тем не менее, лежа на кровати, открыв полностью глаза, громко и внятно произнес Гусятников.

— Валяй, — как бы подчеркнул несерьезность обращения к старшему начальнику из такого положения Ратников.

Но старший лейтенант не обратил внимания на иронию.

— По каким критериям определяется выдвижение офицеров на вышестоящие должности? — с места в карьер начал Владимир и резко вскинувшись, сел на кровати…


предыдущая глава | Дорога в никуда. Книга вторая. В конце пути | cледующая глава