home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Джулиан в гостях

После конгресса в декабре 2008 года Джулиан приехал со мной в Висбаден и жил у меня два месяца. Он всегда так делал. Не имея своего дома, он кантовался по знакомым. Весь его багаж состоял из одного рюкзака, где помимо прочего помещались два ноутбука и куча кабелей для мобильных телефонов (причем единственно нужного там обычно не оказывалось). Он вечно натягивал несколько слоев одежды. Даже когда он сидел в закрытом, теплом помещении, на нем было двое штанов, надетых друг на друга, и несколько пар носков. Я никогда не понимал зачем.

В Берлине мы подхватили «конгрессную эпидемию», как ее называли в клубе. Это волна гриппа, всякий раз распространяющаяся зимой в местах скопления людей, особенно если они дышат одним воздухом в конгресс-центре и пользуются одними и теми же компьютерами. С серыми лицами и забитыми носами мы вернулись 1 января на переполненном скоростном поезде в Висбаден. Добравшись до моей квартиры, мы сразу свалились. Я был не так разбит, поэтому уступил Джулиану кровать, а сам устроился на полу на матрасе.

Джулиан натянул на себя все вещи, которые смог найти, а под конец выудил из рюкзака лыжные штаны. В таком виде он улегся на кровать и завернулся еще в два шерстяных одеяла, чтобы во сне хорошо пропотеть. Через два дня он встал с кровати уже здоровым. Метод оказался эффективен.

Я жил в висбаденском пригороде Вестэнд. Это такая местность, где, привязывая велосипед во дворе, лучше пользоваться замком помощнее. Несомненным преимуществом было то, что телефонных магазинов там больше, чем продуктовых, и легко купить дешевые мобильные и сим-карты.

У меня была полуподвальная квартира, примерно на полметра ниже тротуара, окна выходили на улицу. Джулиан поначалу очень нервничал из-за того, что прохожие могли к нам заглядывать. Тогда мы опустили жалюзи из полупрозрачной желтоватой бумаги, на которые я прикрепил тибетский флаг. Падающий в окна солнечный свет рассеивался, становясь приглушенно-теплым. Солнце секонд-хенд. Мне нравилось.

Когда грипп был побежден, настали мирные рабочие дни. Мы сидели в гостиной с ноутбуками: я – за письменным столом в углу у окна, а Джулиан – рядом на диване, с компьютером на коленях. Обычно он кутался в свой оливковый пуховик, порой даже натягивал капюшон или заматывал ноги пледом.

Меня несколько тревожила судьба моего дивана. Это был коричневый велюровый красавец фирмы «Рольф Бенц», который я спас в родительском доме от помойки. Джулиан облюбовал себе этот диван. Причем он ел почти все руками, даже паштет, и привык вытирать руки о штаны. Дивану уже перевалило за тридцать, он был старше меня. Но я боялся, что Джулиан прикончит его за пару недель.

Джулиан стремился достичь такого уровня, чтобы работать на компьютере вслепую. Это выглядело как медитативная практика. Когда он отвечал на имейлы, то исступленно барабанил по клавишам, не глядя в монитор. Все поля, которые надо заполнять, стояли перед его внутренним взором, он переключался по шаблону с помощью горячих клавиш.

Надо учитывать, что наше общение со внешним миром осложнялось из-за многочисленных механизмов анонимизации и безопасности. Имейлы отправлялись не с наших ноутбуков, а с удаленного компьютера, и эта замедленность страшно нервировала. Когда ты что-то печатал, слова появлялись на экране с большим опозданием. Тем не менее Джулиан желал работать стремительно и вслепую. «Работа без оптического контакта – это одна из форм совершенства, это победа над временем», – объяснил он мне однажды. Он справлялся со своим заданием быстрее, чем его компьютер.

Нам уже приходили пожертвования на наш счет в PayPal, и мы периодически благодарили людей. Мы писали им, как важна нам их поддержка и что они вкладывают деньги в свободу информации. Мы по очереди сочиняли эти письма, и вот настал черед Джулиана.

Итак, он сидел на моем диване, завернувшись в два одеяла, и писал. Он ритмично бил, стучал и щелкал по клавишам неподалеку от меня, пока наконец его ария не оборвалась тихим «Черт дери!». Джулиан допустил ошибку. Письмо предназначалось для многих получателей, и потому надо было поставить их в «скрытую копию», чтобы люди не видели адресов других жертвователей. Именно здесь Джулиан ошибся. Но почта уже была отослана.

Так в феврале 2009 года появилась первая и единственная наша собственная утечка. Ответы на подобное изъявление благодарности не заставили себя ждать.

«Будьте добры впредь использовать для имейлов подобного типа опцию „скрытая копия“, или Blind Carbon Copy (BCC)…» Или: «Если в ваши планы не входила утечка 106 адресов людей, которые вас поддерживают, то я посоветовал бы пользоваться BCC». Кто-то предлагал: «Если вам пока не знакома разница, не стесняйтесь спросить у меня, я с удовольствием проведу для вас мастер-класс».

Джулиан написал извинение. Джулиан? Нет, Джей Лим, наш правовой эксперт из отдела пожертвований (WikiLeaks Donor Relations).

Случай любит подшучивать над людьми. Среди жертвователей, которых мы благодарили в тот раз, был некий Адриан Ламо – довольно известный экс-хакер, позднее способствовавший аресту нашего предполагаемого информатора Брэдли Мэннинга.

«Смотри, вот поганец!» – воскликнул Джулиан, проверяя почту.

Я заглянул в наш ящик. Там лежал новый «секретный документ». Кто-то переслал нам список наших собственных дарителей в качестве официальной утечки, снабдив его довольно неприятным комментарием. Обычно мы не знаем наши источники. Но Ламо потом сам признался, что это он воспользовался нашей ошибкой. Как ни крути, надо было это вывешивать.

Интересный вопрос. Мы уже рассуждали, как поступить, если придется обнародовать информацию о нас самих. Решили единодушно – надо публиковать и плохие новости. Пресса отреагировала хорошо. Это был честный и последовательный поступок. Никто из жертвователей не жаловался.

Джулиан вел себя порой так, будто его растили не люди, а волки. Если я готовил для нас двоих, то еда не делилась поровну. Кто быстрей ухватит – тому и доставалось больше. Если лежали четыре ломтика колбасы, он съедал три, оставляя мне один, потому что я замешкался. Такое поведение было мне в новинку. Я задумался: может, я чересчур мелочен? Мне приходили в голову мамины фразы вроде: «Можно было, по крайней мере, сначала спросить».

Мы оба любили красное мясо и сырой фарш с луком. Если я был медленнее Джулиана, то потому, что любил сделать бутерброд с хлебом, маслом и колбасой, а Джулиан поглощал продукты в чистом виде, ничего не смешивая. Он ел или только мясо, или сыр, или шоколад, или хлеб. Если ему казалось, что организму не хватает цитрусовых, он съедал подряд несколько лимонов. А такое могло стукнуть ему в голову среди ночи, после голодного дня.

Причем нельзя сказать, будто он не имел никакого представления о хороших манерах. Он бывал очень мил и вежлив, если хотел. Он вел себя любезно с моими гостями, пусть даже незнакомыми ему, провожал их до самой улицы.

А еще Джулиан был параноиком. Тот факт, что мой дом находится под наблюдением, даже не обсуждался. Поэтому нам нельзя было вместе уходить и возвращаться. Какой был в этом смысл? Если кто-то на самом деле задался бы целью следить за моей квартирой, он наверняка бы выяснил, кто там еще живет.

Если мы вместе выбирались в город, то Джулиан настаивал, чтобы мы возвращались по отдельности. Он шел налево, я – направо, и в результате я долго ждал его дома, потому что он всегда терялся. Я никогда не видел человека, который бы так плохо ориентировался. Он заходил в телефонную будку, а когда выходил, то уже не помнил, с какой стороны пришел. Он умудрялся регулярно проходить мимо моей двери. И этот человек стремился к конспирации! Трудно вообразить себе более заметного персонажа, чем Джулиан, когда он, озираясь по сторонам, бегал туда-сюда по улицам до тех пор, пока я не выходил ему на помощь.

Он постоянно искал для себя новый стиль и удачную маскировку. Например, как-то одолжил у меня голубую спортивную куртку с гербом ГДР и солнечные очки «Формула-1», дополнив это коричневой бейсболкой. Про себя я, конечно, посмеивался. В таком виде он выглядел точно как переодетый шпион. Когда я в очередной раз вышел его искать, он появился из-за угла с большой деревянной палетой на правом плече. Это тоже была маскировка. Возможно, его воображение питалось какими-то книжными фантазиями, из которых и сложилось такое фирменное поведение Джулиана Ассанжа.

У Джулиана были довольно непринужденные отношения с правдой. Порой мне казалось, что он проверяет, как далеко можно зайти. Как-то он рассказал мне историю своих белых волос. В четырнадцать лет он смастерил дома в подвале реактор, но перепутал полярность. И с того самого дня у него стали расти белые волосы. Из-за гамма-излучения, ага. Может, ему было любопытно, до каких пор он волен сочинять, когда же я наконец скажу: «Хватит. Не верю». Но я обычно вообще ничего не говорил. Считал, что нельзя общаться с людьми так, как это делает Джулиан.

Джулиан не только постоянно терялся в городе, он еще любил сесть не на тот поезд и уехать в противоположную сторону. Когда он из пункта А в пункт Б летел, ехал или плыл на пароме, то терял в дороге пару квитанций и справок. Ему постоянно «вот-вот» должно было прийти письмо, которое выручило бы его из очередной неприятности: подпись для банковского счета, новая кредитная карта, лицензия на новый контракт. Разумеется, желанное письмо ожидалось «самое позднее – завтра». Когда его спрашивали про обещанное, он на моей памяти ни разу не ответил: «Я не сумел/забыл/прошляпил». Нет, обычно он еще ждал ответа от одного-второго-третьего человека. Поговорка «не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» была придумана для блага Джулиана. Разумеется, если он о чем-то забывал, то никогда не бывал в этом виноват сам. Нет, вина лежала на банках, на работниках аэропорта, на градостроителях, а в крайнем случае – на Госдепартаменте США. Понятно, что не без вмешательства американского МИДа падали со стола чашки в моей висбаденской квартире во время визита Джулиана.

В то же время Джулиан умел быть невероятно сосредоточенным, я никогда больше не видел таких людей. Он мог целыми днями сидеть неподвижно, словно слившись с компьютером воедино. Поздно вечером я шел спать, а этот стройный Будда все еще сидел на диване. Я на следующий день просыпался – он сидел в спортивной кофте с капюшоном перед компьютером в той же самой позе. Я вечером опять ложился спать – Джулиан по-прежнему не двигался.

Его невозможно было отвлечь от работы, он был словно в трансе, пока программировал, писал, читал – и еще не знаю что делал. Максимум один раз за все время неожиданно вскакивал и проделывал несколько чудных упражнений вроде кунг-фу. В прессе это иногда представляли так, будто у Джулиана черный пояс по всем возможным боевым искусствам. На самом деле это был только способ разминки, не больше двадцати секунд.

Джулиан сосредоточенно работал несколько дней подряд, а потом резко засыпал. Он ложился на кровать в той же одежде: штаны, носки, капюшон, натягивал одеяло – и все, его нет. Просыпаясь, он так же моментально возвращался к действительности. Вскакивал на ноги и обычно врезался во что-нибудь. В комнате у меня стоял тренажер, и я сбился со счета, сколько раз Джулиан прямо с матраса налетал на металлическую стойку. Когда раздавался чудовищный грохот, я понимал: о, вот и Джулиан проснулся!

Запомнилась мне и еще одна его забавная особенность. Ему нравилось носить одежду, отражавшую его состояние на данный момент. И наоборот: правильно подобранная одежда помогала ему достичь желаемого настроения.

– Даниэль, мне нужен пиджак. У тебя есть?

– Ты куда-то собрался?

– Мне нужно сегодня написать важное официальное заявление.

– ???

И пусть он до этого все время сидел за кухонным столом в спортивной куртке и бейсболке – сейчас требовалось срочно раздобыть ему пиджак, чтобы он сел писать текст для прессы. Пиджак он носил весь день и с серьезным лицом оттачивал формулировки. Лег спать он, разумеется, все в том же пиджаке.

За те два месяца, что он у меня жил, я познакомился с человеком, совершенно непохожим на моих приятелей. А я привык к нетривиальным людям. С одной стороны, Джулиан был совершенно невыносимым, а с другой – невероятно милым и располагающим к себе.

У меня было чувство, что некая важная составляющая в его жизни когда-то кардинально испортилась. Он мог бы стать потрясающим человеком, и я был рад, что у меня такой друг, в котором горит огонь. Он отстаивал свои идеи и принципы, он желал изменить мир к лучшему. Он бросался в дело и работал, не обращая внимания на чужие мнения. В чем-то я пытался подражать его жизненной установке. Но все-таки у него была и другая сторона, и чем дальше, тем сильнее она им завладевала.

Друзья спрашивали, как я мог так долго его выдерживать. Но я считаю, что у каждого свои странности и ни с кем не бывает легко. И уж особенно хакерская тусовка богата на незаурядных персонажей, некоторые даже склонны к аутизму. Думаю, из-за своего опыта я стал чрезвычайно терпимым и часто прощаю людям их неадекватность. Поэтому я так долго общался с Джулианом – дольше, чем многие.

Семнадцатого февраля 2009 года меня пригласили в гости на передачу в подкаст «Кюхенрадио». И Джулиан разослал нашим сторонникам объявление:

«Даниэль Шмитт на берлинском „Койченрадио“: двухчасовое видео– и аудиоинтервью нашего немецкого корреспондента Даниэля Шмитта в эфире уважаемой берлинской радиостанции „Кюхенрадио“ сегодня в 21:00».

У меня комок подступает к горлу, когда я сегодня это читаю. Я иногда забываю, какое же у нас было славное время. Он написал «уважаемой радиостанции», а ведь «Кюхенрадио» – всего лишь подкаст для нескольких фриков-технарей. До сих пор бывают моменты, когда я задаюсь вопросом, неужели все должно было так кончиться. Неужели мы не могли остаться друзьями, неужели всему виной этот потрясающий успех WikiLeaks, все эти деньги, внимание, международное давление, которые на нас свалились.

«Койченрадио» – это типичный Джулиан. Он не запоминал слова на иностранных языках. Вместо «Шпигель» он постоянно говорил «Шпайгель», даже когда этот немецкий журнал уже несколько месяцев был одним из наших основных партнеров.

Когда я ехал на такси в берлинский район Ной-кёльн к журналисту Филипу Банзе, мне позвонила мама. Моя бабушка умерла. Мы ожидали этого со дня на день. А я даже не съездил в Райнгау, чтобы еще раз ее увидеть. Я знаю, бабушка гордилась мной и моей борьбой за справедливость в мире. И все-таки мне ужасно стыдно, что я не смог отказаться от передачи, чтобы по-человечески попрощаться с ней. Вся семья, кроме меня одного, всю неделю сидела у ее кровати. А у меня была встреча в Берлине, такая важная.

На тот момент мы считали, что надо использовать любую возможность, чтобы сделать WikiLeaks знаменитым. Нам срочно требовались пожертвования, мы радовались, когда получали новые документы. Все остальное отодвигалось на второй план. Очень далеко.

В первый раз меня серьезно задели слова Джулиана, когда мы обсуждали поездку на Всемирный социальный форум в Бразилии в начале 2009 года. Один мой приятель хотел поехать с нами. Я рассказал об этом Джулиану, хотя сам был против. Этот парень не имел ничего общего с нашим проектом, к тому же мы не в отпуск собирались, а хотели там работать и налаживать контакты. Но Джулиан сразу загорелся: «Конечно, пусть едет с нами!» Мол, он не откажется, чтобы кто-нибудь носил его багаж. Тут я впервые задумался: кто же, интересно, сейчас играет для него роль носильщика? И понял, что кроме меня никого рядом нет.

Задним числом я осознаю: Джулиану часто казалось, будто я под него прогибаюсь. А я-то думал, что веду себя дружелюбно и внимательно. Наверное, он считал меня более слабым человеком, чем я есть.

Может, дело в том, что я по натуре оптимист и всегда предпочитаю заниматься конкретными делами, а не тратить время на критику. Наша дружба дала трещину в тот момент, когда Джулиан решил, что я ему больше не подчиняюсь. Когда я заговорил о конкретных проблемах (потому что эти проблемы действительно были, а не потому что я изменил свое отношение к нему), Джулиан сказал, что меня надо держать в узде.

В начале 2010 года его тон радикально поменялся. Вплоть до того, что он пообещал меня «из-под земли достать и убить», если я вдруг ошибусь. Со мной так никто никогда не разговаривал. Пусть он даже ужасно боялся сбоев, но это все равно не оправдание. Я только спросил, все ли у него дома, а потом усмехнулся и махнул рукой. Да и что тут скажешь.

Я не помню за собой серьезных промашек. Однажды я забыл сделать резервную копию центрального сервера. А когда он сломался, Джулиан заявил: «WL жив только потому, что я тебе не доверял!»

У него самого была копия, с которой мы без проблем заново стартовали. Думаю, он сделал ее не только для надежности, но именно из-за недоверия ко всем и ко мне в том числе. На этом сервере хранилась также наша электронная переписка.

Абсурдность ситуации состояла в том, что это как раз он постоянно что-то терял или забывал. А теперь упрекал в этом меня. Для его собственных неудач всегда находилось изящное объяснение. По возможности даже героическое. Когда в июне 2009 года он должен был получить премию «Международной амнистии», то появился в Лондоне на три часа позже. Премию нам дали за утечку о тайных заказных убийствах, совершенных кенийской полицией: были убиты более 1700 человек и почти 6500 человек – похищены. Это раскрыли и подробно описали два кенийских правозащитника из Фонда Оскара.

Джулиан пропустил церемонию вручения. А в аудитории сидели люди, до которых мы в ту пору не смогли бы иначе достучаться. Указание на эту премию могло открыть нам многие двери, на многих критиков это действовало как своеобразное поручительство: не могла же «Амнистия» наградить какую-то беспринципную организацию.

За два месяца до вручения Оскар Камау Кингара, руководитель Фонда Оскара, и его программный директор Джон Пол Оула были почти в упор расстреляны в их машине в городе Найроби. Они как раз ехали в кенийскую Комиссию по правам человека, совместно с которой и составили отчет о преступлениях. Мы всего лишь вывесили их доклад на нашем сайте, сделав его доступным для более широкого круга читателей. Вообще-то это был наш долг перед Кингарой и Оула – получить приз от их имени и лично. Джулиан написал про них торжественный пресс-релиз.

Его объяснение, почему же он опоздал на вручение, сделало бы честь шпионскому триллеру. Я запомнил только образы двух полицейских, которые его якобы преследовали.

А однажды он рассказал, что пропустил после пересадки авиарейс, потому что решал чрезвычайно сложную математическую задачу. Мы провели вместе много времени, но я никогда не понимал, когда он привирает, а когда говорит правду.

Я знаю как минимум три разные истории о его прошлом и о происхождении его фамилии. Я слышал байки как минимум о десяти его предках из разных частей света, от ирландцев до пиратов южных морей. Как-то он заказал визитные карточки на имя «Жюльен д’Ассанж». Вокруг собственной персоны он соткал кокон таинственности, приукрашивая свое прошлое все новыми деталями, и радовался, если журналисты это публиковали. Когда я услышал, что он работает над автобиографией, то тут же подумал: это пойдет в отдел беллетристики, но уж точно не на полку с документальной прозой.

Джулиан каждый день создавал себя заново, как жесткий диск, который можно форматировать снова и снова. Все сбросить и начать с чистого листа. Возможно, он сам не знал, кто он и откуда. Может, его жизнь научила всякий раз отрекаться от друзей и от женщин. Так что было легче провести полную саморевизию и нажать на клавишу «Reset».

Джулиан вел постоянную борьбу за превосходство, даже с моим котом Господином Шмиттом. Это было милое ленивое создание с пушистой бело-серой шерстью, может, чрезмерно осторожное, но добродушное до кончиков усов. Но со времен висбаденского визита Джулиана кот страдает психозом.

Джулиан изводил животное постоянными нападениями. Растопыривая пальцы, он набрасывался на кота, стараясь ухватить его за шею. Это была борьба, и выигрывал тот, кто быстрее: или пальцы Джулиана смыкались вокруг шеи кота и он пригвождал беднягу к полу, или же кот оказывался проворней и ударом лапы прогонял нападавшего. Для кота это был кошмар. Едва Господин Шмитт, мурлыкая, сворачивался клубочком, на него немедленно набрасывался безумный австралиец. Причем Джулиан специально выбирал для атак моменты, когда Господин Шмитт был особенно уставшим.

«Надо тренировать его бдительность, – объяснял он мне. – Кот должен доминировать. Мужчине никогда нельзя забывать, что он – хозяин положения». Даже не знаю, кому в моей квартире или на заднем дворе приходило в голову оспаривать мужские качества Господина Шмитта. Впрочем, он был кастрирован. Но переубедить Джулиана мне не удавалось.

В апреле 2009 года на обратном пути с Международной журналистской конференции в итальянской Перудже произошла неприятная ссора с проводником, которая чуть не стоила нам наших авиабилетов.

В тот день мы ужасно торопились, потому что обязательно должны были успеть на самолет из Рима. Поезд опоздал, воздушные контактные провода вышли из строя. Нам пришлось менять билет, да еще с доплатой. Я всем занимался сам и провел мучительные минуты у кассы, пока Джулиан сидел с багажом на скамейке. Потом мы мчались по перрону и настигли наш новый поезд каким-то немыслимым финишным рывком, вдобавок я от самой лестницы орал: «Подождите, пожалуйста, не уезжайте!»

Задыхаясь, в поту, мы все-таки попали на этот поезд, который был нашей самой последней возможностью. Нам удалось найти места у окна, мы упали и, бросив рюкзаки рядом, с облегчением вытянули ноги.

Беда нагрянула в образе небритого коренастого мужчины, который медленно подбирался к нам и оказался итальянским проводником. Насупившись, он изучал наши билеты, а когда он с вызывающей миной нам их вернул, Джулиан взорвался.

На плохом английском проводник объявил: ему очень жаль, но мы купили неправильные билеты. Однако – внимание! – он согласен решить эту маленькую проблему за еще одну небольшую доплату. Я смалодушничал бы, но Джулиан не вытерпел. Он отказался платить еще десять или пятнадцать евро и с презрением уставился на врага.

Это был человек лет пятидесяти и явно не в лучшем расположении духа, который не торопился возвращаться в свое купе, чтобы сыграть с коллегами в скат или что там еще его ожидало. Мы могли бы целую вечность с ним препираться, почему мы должны опять платить, хотя ни в чем не виноваты, и что мы вообще думаем о его родине и ее мафиозных структурах. Однако нам надо было как можно быстрее добраться до Рима и успеть на тот дешевый авиарейс, который я уже оплатил. Ради этого я с охотой заплатил бы все сам и расслабился. Но Джулиан обрушился на проводника с такой яростью, что тот на следующей станции вызвал карабинеров. Мне было страшно неудобно, к тому же рядом сидел еще один человек с той же конференции в Перудже. Но Джулиану публика вовсе не мешала, наоборот, ему это нравилось.

Итак, над нами теперь стояли проводник и двое полицейских с одинаково недовольным выражением на лицах. «Будьте добры, ваши документы», – сказала девушка-полицейский, которой было от силы лет двадцать.

Я полез в карман. Но Джулиан взвился: «Мы никому не будем показывать свои документы!»

Я протянул женщине удостоверение личности. Джулиан скрестил руки на груди и презрительно фыркнул.

Трое итальянцев стояли в нерешительности. Им явно хотелось вышвырнуть Джулиана, но никто не спешил делать первый шаг. Им пришлось бы схватить под руки этого небрежно развалившегося австралийца и вытащить его из поезда. Но никто из троих не решался.

Джулиан полагал, что необходимо преподать урок проводнику. С человеком в форме в принципе нельзя сразу соглашаться. И вообще, мол, он не прощает, когда с ним неуважительно обращаются. Уважение, уважение, уважение – повторял он постоянно. Но в данном случае толку было немного, потому что итальянец, очевидно, вообще не понимал его английских слов.

Мне все надоело, я хотел с этим покончить и не собирался платить еще 700 евро за два новых авиабилета. Я воспользовался патовой ситуацией, которая вдруг возникла между нами пятью, и сам заплатил проводнику. Всю оставшуюся дорогу мне пришлось терпеть дурное настроение Джулиана и его поучения. Но для меня стремление сделать WikiLeaks неотъемлемой частью своей жизни было гораздо важнее раздумий о том, не слишком ли много я Джулиану позволяю.

В 2009 году я давал видеоинтервью для «Цайт Онлайн», где меня в числе прочего спрашивали о личных мотивах вступления в WL. Джулиан был очень недоволен и обозвал это медийной проституцией. «Слишком много личного», – упрекнул он. Мол, у нас так много работы, что стыдно тратить время на длинные интервью. Впредь я старался держаться как можно незаметнее, но это не всегда получалось.

На конференции в Перудже я давал интервью молодой журналистке из Лондонского университета Аннабель Саймингтон для американского журнала «Вайрд». Она предложила познакомить нас с Сеймуром Хершем, американским журналистом, раскрывшим, к примеру, массовое убийство во вьетнамской общине Сонгми. Мы вместе пошли есть пиццу, и Херш рассказывал увлекательные истории о том времени, когда он был военным репортером. В отличие от многих якобы знаменитых журналистов, он оказался очень забавным собеседником и совсем не высокомерным.

Во время моего интервью с Аннабель Джулиан постоянно бросал на меня недобрые взгляды. Ему даже показалось, будто я назвался одним из основателей WikiLeaks. Для него был чрезвычайно важен тот факт, что он – единственный основатель.

Но я никогда не ставил это под сомнение.

Позже Джулиан упрекал меня в том, что я будто бы веду борьбу за власть. Он ошибался. Меня не интересует власть, и я только рад от нее отказаться, если того требуют интересы дела. Да и зачем мне взваливать на себя всю ответственность, когда вместе гораздо удобнее? Я – не волк-одиночка, как Джулиан. Я люблю работать в команде. И готов признать, что другие умеют делать какие-то вещи лучше меня. И таких вещей – огромное множество.


Первые контакты со СМИ | WikiLeaks изнутри | WikiLeaks и деньги