home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Я был принят при этом дворе с любопытством, которое, естественно, вызывает каждый иностранец, нарушающий однообразие этикета.

Бенжамен Констан. «Адольф»

Мне предстояло жить в мансарде, как Саре Кру, героине романа Фрэнсис X. Бернетт, двумя лестничными маршами выше квартиры Роксаны. Она повела меня туда. Последний марш был совсем узким, и ступени не лакированы. Нам пришлось прижаться к стене, чтобы дать дорогу мужчине в белом балахоне. Кожа у него была черная-черная, почти фиолетовая. Рокси, наверное, почувствовала, как я невольно вздрогнула, потому что сказала, когда он прошел:

— Знаешь, ты их тут не бойся. Это хорошие африканцы.

В голосе ее прозвучала тонкая насмешка — не надо мной, нет, а над Америкой, где все еще побаиваются черных.

На моем этаже было еще несколько комнат со скошенным потолком, где прежде жили горничные, единственный туалет в коридоре и никакой тебе ванной. Рокси уверяла меня, что сейчас в них никто не живет, что они используются как мастерские или склады, поэтому семья африканцев и я — единственные, кто будет пользоваться туалетом, а купаться я могу у нее. Я, конечно, разозлилась — ведь Рокси могла бы сообщить заранее, в каких ужасных условиях мне придется жить, но она, казалось, вовсе не замечала никаких неудобств, да и комната была неплохая, хотя и маленькая. Из слухового окна открывался живописный вид на извилистую улочку. Стенного шкафа в комнате действительно не было.

Хотя было только десять утра, Рокси посоветовала мне поспать пару часов, чтобы не клевать носом вечером. Но я не смогла заснуть, была так возбуждена, будто наглоталась тонизирующих таблеток. В окно били солнечные лучи. Я лежала, чувствуя, как сильно бьется сердце, и думала, не совершила ли я ошибку, приехав сюда, и что мне хочется прошвырнуться по ближним улицам. Рокси не велела мне вставать до полудня, поэтому я полежала еще немного, потом не вытерпела, вскочила с постели и крадучись спустилась по лестнице, чувствуя, что поступаю непозволительно, как всегда, не слушаю старшую сестру, хотя и часа не прошло, как я приехала.

Я прошла улицей Мэтра Альбера до угла, откуда был виден собор Парижской Богоматери, знакомый по красочным открыткам, которые собирала Марджив. Присев на невысокий парапет у Сены, я залюбовалась видом и решила, что дальше не пойду, чтобы не заблудиться. Впрочем, не имеет значения, заблужусь я или нет, все кругом было как в волшебном сне: прохожие, говорящие на незнакомом языке, лавчонка, где выставлены головные уборы индейцев с Амазонки, другая лавчонка, с игрушками, старинные здания, усыпанные балконами, и «ситроены», много «ситроенов», воплощавших для меня национальную идею Франции. Потом деревья с большущими листьями, бесконечные книжные развалы вдоль набережной, молодые парни в беретах на мотороллерах, как в старых лентах с Одри Хепбёрн. Нотр-Дам стоял на острове, напротив небольшого моста. Подальше по обе стороны реки виднелись дуги других мостов, мимо проплывали пароходы, и громкоговорители объявляли названия того или другого моста. Люди на палубе махали мне руками, как будто я была настоящая парижанка. На тротуарах были расставлены столики с розовыми скатертями. Там пили кофе и читали газеты с чудными названиями — «Фигаро» и «Либерасьон». Собаки лежали у ног хозяев и скалились друг на друга. Либерасьон, подумалось мне, освобождение!

Я перевела часы на местное время. На девять часов больше, чем в Калифорнии. Из моей жизни выпал почти целый день. В двенадцать я пошла к Рокси, приняла ванну и поела. Мне стало гораздо лучше. Мы сидели с ней в гостиной.

— Боже мой, Из, я так рада, что ты приехала! — Она обняла меня. — Тебе правда нравится?

Я подумала, что она имеет в виду свою довольно темноватую квартиру.

— Мне нравятся потолочные балки, — сказала я дипломатично. Тяжелые бурые брусья, как у нас в Санта-Барбаре.

— У нас дома балки настоящие, несущие, — возразила она. — А здесь теперь модно устанавливать в квартирах искусственные — так, для вида.

Так я натолкнулась на первую культурную загадку. Зачем французам декоративные балки в домах семнадцатого века?

Днем мы пошли на другой берег Сены, чтобы забрать Женни из детского сада. Девочка совсем не помнила меня: ей был годик, когда Роксана привезла ее в Калифорнию. Теперь ей исполнилось три, у нее были чудные вьющиеся волосы, как у Шарля-Анри, и вообще она была прелестный ребенок, хотя временами капризный. Загвоздка состояла в том, что Женни говорила по-французски, даже не говорила, а лепетала, и я не могла, в сущности, разговаривать с ней. Правда, она знала и родной язык, поскольку Рокси всегда говорила с ней по-английски. Не знаю, почему девчонке полюбился французский.

Вечером к нам пришла мадам Лемомжа, мать африканского семейства. Оставив Женни на ее попечение, Рокси повезла меня ужинать к Оливии и Роберту Пейс. Оливия Пейс — писательница, она — первая среди американских интеллектуалов Парижа и возвышается даже над самим Эймсом Эвереттом. Роберт Пейс — тоже заметная личность, состоятельный господин из тех, что управляют различными попечительскими фондами. Там было множество богатых типов, тусующихся со знаменитыми парижскими кутюрье и всякой еврошпаной из Монако, — этих мы с Роксаной просто не могли знать в силу нашего скромного положения. На этом сборище я почувствовала, что среди американцев в Париже царит дух товарищества, даже взаимной симпатии. Они тянутся друг к другу, чтобы выстоять в чужой стране, куда все мы, пусть временно, попали.

Это был роковой для меня ужин. Я познакомилась кое с кем из своих будущих нанимателей — самой миссис Пейс, мистером Пейсом, который всегда держался на втором плане, разливая выпивку и развлекая гостей, с Эймсом Эвереттом, с историком искусств Стюартом Барби. Когда мы с Роксаной вошли, я почувствовала, как внимательно изучают меня все присутствующие и сравнивают с Рокси. В тот день я поняла, что в Париже она совсем другая, нежели дома, — человек независимый и определенного статуса: молодая и привлекательная американская поэтесса, общительная и отзывчивая жена французского художника, ожидающая второго ребенка. Я хочу сказать, что в Париже она была более яркой личностью, чем в Санта-Барбаре, где мы росли. Но кому какое дело, где вы росли?

Пейсы живут в роскошной квартире на верхнем этаже одного из величественных зданий на улице Бонапарта. Нет такого члена здешней американской общины, кто не стремился бы быть приглашенным сюда. Оливия Пейс — поклонница прекрасного, и комнаты в ее квартире подчеркнуто красивы. Повсюду изумительные картины и цветы, но скорее в английском или американском духе, и никакой французской мебели. Еда в доме всегда изысканная, но опять-таки не чересчур французская, поскольку миссис Пейс считает признаком дурного тона, когда нефранцуз увлекается здешней кухней. В тот день нам подали спаржу, лососину в голландском соусе и клубнику с густым кисловатым кремом. Не считая двух-трех французских пар, обычные гости в доме — американцы и англичане, так что вопрос, на каком языке говорить, не возникает (правда, когда появляется Натали Саррот, все быстренько переходят на французский). Чтобы разнообразить круг общения и иметь очередной предмет для светских сплетен, в доме всегда присутствуют какие-нибудь новые лица: академическая пара из американского университета, проводящая в Париже свой отпуск, обещающий нью-йоркский романист, видный антрополог из Лондона с двойной фамилией, вдова английской литературной знаменитости в пузырящемся на локтях свитере — то был, вероятно, знак пережитой трагедии, вынудившей ее провести остаток дней во Франции, где она выглядит на редкость жизнерадостной. И даже ваша покорная слуга.

Теперь на таких сборищах я помогаю горничной Иоланте разносить закуски и, пользуясь расположением миссис Пейс, отвечаю на стандартные вопросы гостей («Это в конце коридора за дверью направо»). Но в тот вечер все мне было внове — и послереактивная перестройка организма, и вереница незнакомых лиц.

Первым из моих новых знакомых был Эймс Эверетт, переводчик, чье имя значится на многих англо-американских изданиях выдающихся французских работ по истории, философии, искусствоведению. Его непревзойденное умение разобраться в самых головоломных оборотах французского сослагательного наклонения и передать их прозрачными английскими фразами, сохраняя при этом, как он божится, тончайшие оттенки смысла оригинала, принесло ему колоссальные гонорары и непререкаемый авторитет. И то и другое, полагаю, заслуженно. До определенного момента, о чем ниже. Я иногда заглядывала в его перевод одной книги, которую должна была прочитать по-французски, и никто ни разу не сказал, что я чего-то не поняла. Эймс Эверетт довольно бесцеремонно оглядел меня с головы до ног (очевидно, гомик, такому позволительно), словно оценивая прочность моих конечностей. Я же видела перед собой сравнительно молодого невысокого пухленького человечка в тужурке, как у Джавахарлара Неру, и с моноклем на ленточке. Я испугалась, что он начнет разглядывать меня через стеклышко, точно любитель бабочек.

— Роксана рассказывала о вас. Конечно, младшая сестренка. Сказала, что я могу поговорить с вами, предложить работу. Вам ведь нужна работа?

— Нужна, только не на полный день, — ответила я осторожно.

— Ждите меня во «Флоре» завтра в три. Роксана объяснит, где это.

— Да, но…

— Простите, — перебил он. — Будучи человеком прямым и целеустремленным, я должен был как минимум встретить вас в аэропорту. Могу сообщить по секрету: все друзья Роксаны рады, что около нее будет близкое существо. Еще один ребенок! Это так странно — воспроизведение себе подобных. Люди почти забыли, как это делается. Пережиток примитивного прошлого.

В тот вечер меня познакомили и с Дженет Холлингсуорт, увядшей красавицей американкой, которая рассказала, что пишет книгу о француженках. В ее словах сквозила застарелая неприязнь — видимо, она порядочно пострадала от них. Остерегайтесь их, говорила она, и старайтесь разгадать их секреты, хотя кое-какие вещи скрыты так глубоко, что недоступны неопытным американкам, все эти незаметные привычки и приемы, передающиеся от матери к дочери, неписаные правила, которые так естественны, что не поддаются формулировкам. Как я могла понять, она имела в виду наши женские штучки, искусство обольщения, науку любви, хотя, может быть, она говорила о кулинарных рецептах или обо всем вместе. Я даже услышала какую-то воинственность в высказываниях Дженет Холлингсуорт, как будто ей самой приходилось бороться с соперницами из-за важного министра или наследника сети универсамов с его капиталами. Признаться, мне было жаль англосаксонку, которая убеждена, что женщине необходимо прибегать ко всякого рода уловкам и обману, что единственная стоящая добыча в мире — это мужчина, желательно богатый. Вероятно, она провела слишком много времени в Европе и еще не ощутила новых веяний — самодостаточности женщины и способности быть любимой ради себя самой, а не… Во всяком случае, больше нельзя быть двуличной.

Но Дженет сама по себе уже была хорошим уроком, примерно так же, как старая куртизанка, ставшая любящей бабушкой в книжке «Джиджи», где воскрешаются давние деньки, когда американские девчонки, обладая деньгами и смазливым шармом, устремлялись в Париж на охоту за европейскими женихами, прекрасными принцами или Ротшильдами, как это происходит в романах Генри Джеймса. Хорошо, что мы живем сейчас, а не тогда.

— Взять хотя бы их шарфы. О них можно написать целую главу, — продолжала Дженет. Это верно, редкая француженка не носит какой-нибудь шарфик, я уже заметила. — Узел впереди, один конец тоже, другой через плечо. Или обернут вокруг шеи два раза, а концы внутрь пальто. Еще носят поверх пальто, как шаль. А то просто завязывают узлом на спине. Ch^ale, foulard, 'echarpe, cache-nez[1] — только подумать, сколько у них слов для обыкновенного шейного платка, и это во французском, с его скудным словарем.

— Значит, они не раскрывают свои секреты? — спросила я.

— Жадность. — Дженет наклонилась ко мне. — Жадность — вот их главный секрет. Нам бы поучиться у них. Другой секрет — огромное внимание к les petits soins[2], мне об этом рассказывал один близкий друг. Надо сказать Рокси, чтобы она следила за собой. Она такая ужасная неряха.

— Ну нет, Рокси очаровательна!

— Да, но посмотрите на ее ногти. И никогда не наденет шарфика. Ходит в джинсах, как американка, или вообще одевается как хиппи. — Дженет усмехнулась. — Может, она меня разыгрывает?

После ужина миссис Пейс и все остальные словно задались целью поговорить со мной. Не потому, что я такая важная персона, дошло до меня гораздо позднее, а потому, что появилось нечто новое, разбавляющее крохотный американский пруд. Капля в ведре американцев — это не то, что капля в море французов.

— Это старый мейсенский фарфор. Обратите внимание, на чашках нет рисунков, — говорила миссис Пейс, подавая мне кофейную чашечку, такую хрупкую, что ее страшно было взять в руки. — Как долго вы намерены пробыть в Париже?

— Во всяком случае, уеду не раньше, чем Рокси родит.

— Приходите ко мне как-нибудь утром на следующей неделе. Мы поговорим об одном моем проекте. Хочу привести в порядок бумаги и прочее. Рокси говорит, что вы дока в таких делах.

— Правда? — Я была сильно удивлена. Хотя, конечно, я знаю алфавит. Мы договорились встретиться в понедельник.


На вечеринке не раз спрашивали, где же Шарль-Анри. Рокси всем отвечала односложно: «Он за городом», — отвечала бодро, даже весело, однако, когда мы шли домой, она начала тяжело вздыхать. Меня поразило, что по Парижу можно ходить в одиннадцать вечера без сопровождения мужчин и ничего не опасаться. Я все еще не пришла в себя после перелета, но мне хотелось заглянуть в какой-нибудь бар или бистро, каких было сотни и сотни. Народу там было множество, люди закусывали, курили, смеялись. Оживление и чужое веселье плохо подействовали на Рокси. На глазах у нее выступили слезы, и она неожиданно сказала: «Шарль-Анри оставил меня». Я хорошо знаю ее голос в трагические минуты, так хорошо, что поначалу даже усомнилась в сказанном.

Рокси принялась рассказывать. Это началось за несколько недель до моего прилета. Она отправилась в клинику, где акушерки дают консультации беременным женщинам, — здесь так принято. Она смотрела на карту протекания беременности и думала о том, что не хочет знать, кто у нее — мальчик или девочка. Она была на третьем месяце и только что сообщила нам, что ждет второго ребенка. Шарль-Анри был не в восторге. Женни как раз исполнилось три года.

Возвращаясь домой на автобусе двадцать четвертого маршрута, она вдруг почувствовала слабость. Погода стояла жаркая, не по сезону. Она сошла на площади Согласия. Перед американским консульством, как всегда, толпились люди — молодежь в куртках защитного цвета, скорее всего американцы, несколько угрюмых мужчин постарше, похоже из Восточной Европы, кучка выходцев со Среднего Востока, африканцы. Они ходили взад и вперед с различными плакатами, протестуя против бомбардировок ВВС США Багдада, против разрешения провести в Штатах проверку французских пилюль для фармакологического аборта, против репатриации гаитянцев, против действий (или бездействия) американского правительстве в Боснии. Консульская охрана была начеку, но особого внимания на собравшихся не обращала: они были всего лишь малой частью общего недовольства Америкой. Рокси подумала, что теперь она больше не похожа на американку.

Она была счастлива и озабочена одновременно, ее угнетало сознание хрупкости человеческого счастья, ощущение — как она говорила сейчас, — что надвигается что-то такое, что способно отнять его. Неужели это будущий ребенок, еще один заложник судьбы? В автобусе парень в синей рабочей блузе, в сущности, совсем мальчишка, уступил Рокси место. Она удивилась, надулась, подумала, что ее приняли за старуху. Не может быть, чтобы был виден ее живот. Вероятно, ее обступает растущее воинство неприятностей. Она снова подумала, что счастье по самой своей природе бросает вызов биологическому детерминизму и потому хрупко, недолговечно, как бактерии, которые не могут долго существовать вне живого организма.

Нажав кнопку кодового звонка, она вошла в переднюю дверь дома номер двенадцать по улице Мэтра Альбера. В подъезде выудила из сумочки ключи, отперла застекленную дверь, ведущую на лестницу. Она помедлила, подождав, пока дверь захлопнется, потом стала медленно подниматься по ступеням, стараясь сосредоточиться на мыслях о том, как это трудно будет с детской коляской и с пакетами подгузников, как хорошо, если бы был лифт, — словом, старалась занять голову никчемными мыслями, чтобы отогнать нехорошее предчувствие. Когда она открыла дверь, в прихожей стоял Шарль-Анри. У стены виднелись два чемодана. Весь воздух вокруг него был словно насыщен смятением, страстью, страхом. При ее появлении лицо его вспыхнуло от стыда и боли. Она сразу все поняла или ничего не поняла. «У меня было такое ощущение, — говорила мне Рокси, — будто мне отсекли голову, и все, что я знала прежде и чувствовала, все кровью пролилось на землю. Чемоданы упакованы, он уходит».

Сначала она твердила себе, что отъезд Шарля-Анри — это очередной бзик, которыми полна жизнь всякого художника, может быть, переменились его творческие планы или сугубо французские обстоятельства, до которых ей нет дела. Он мог взбеситься из-за какого-нибудь политического события или нежелательной встречи, хотя был человеком добродушным. Ей нравились перепады его настроения, загадки его темперамента.

Но сейчас она чувствовала, что он не вернется.

— Ты куда? — спросила она.

— Не знаю. Не знаю, Роксана. Я позвоню. Прости. — Он схватил свои чемоданы и пошел вниз, не оглядываясь.

Первые дни прошли так, как будто ничего не произошло. Шарль-Анри не звонил, и Рокси не звонила ему, потому что не знала, куда звонить. Она впала в молчаливое оцепенение, ее можно понять. Мы привыкли считать, что в жизни все так или иначе образуется. А когда что-нибудь случается и наш оптимизм ставится под сомнение, весь мир вокруг делается похожим на фильмы катастроф — крыша рушится, с чудовищной скоростью летят обломки оконных рам и все такое. Я ее понимаю.

С другой стороны, что ты хочешь, если совершаешь глупые поступки, например, выходишь замуж за иностранца и живешь не дома, в Америке, а где-то еще? Люди привыкли считать, что при таком раскладе трудно надеяться, что все у тебя образуется. Поэтому я не удивляюсь.

Честно говоря, я не совсем секла, чего она так переживает.

— Ты думаешь, у него роман или что? Зачем ему уходить? — допытывалась я. — Разве вы не ладили? Разве были неприятности?

— Не думаю, — отвечала она. — По-моему, все было замечательно. Ну да, я не француженка, но это единственное.

Это еще что значит — «Ну да, я не француженка»? Мне было обидно за ее маленькие американские недостатки, ведь они и мои тоже. Дженет Холлингсуорт заставила меня задуматься над ними.

Нужно утешить ее, это само собой.

— Ты должна поговорить с ним.

— Ни за что! — отрезала она.

Из ее ответа, такого неамериканского, я заключила, что Рокси пребывает в особом состоянии духа, когда простое недоразумение между супругами возводится в степень разрыва. Шарль-Анри уехал за город, отсутствует всего пару дней, даже не считает необходимым позвонить — вот и все, что, по-моему, произошло. Его отъезд — только завязка истории, отнюдь не развязка. Рокси всегда была склонна к преувеличениям. Я попробовала даже разозлить ее, чтобы она ожесточилась, но все было напрасно.


предыдущая глава | Развод по-французски | * * *