home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



24

Нет худшей беды, чем остаться счастливым в несчастье.

Боэций

Настал полдень, самое неподходящее, казалось бы, время для больничного дежурства. Мне уже захотелось есть, и вдруг я вспомнила о Женни, которую Рокси отвела в садик и которую надо взять оттуда в три тридцать. И тут же пронеслась другая, от которой мороз пробежал по коже. Я встала, начала ходить взад-вперед, стараясь прогнать страшную мысль: что, если Рокси не отвела Женни в садик? Что, если девочка лежит мертвая где-нибудь в квартире? Я задавалась этим вопросом и одновременно отвергала его как нелепый. Рокси ни при каких обстоятельствах не причинит вреда маленькой дочери. И все же женщины в ее состоянии способны на что угодно. Она же хотела избавиться от второго ребенка и от себя самой.

Я понимала, что надо немедленно мчаться на улицу Мэтра Альбера — для того хотя бы, чтобы унять этот безумный страх. Я молила богов, чтобы они ввергли меня в беспамятство, пока я попаду туда, чтобы не мучиться в промежутке. Я не могла больше оставаться в неизвестности. Надо позвонить в детский сад, но я не знала телефона, не знала номера справочной, не знала названия садика. Господи, клянусь выучить французский! Я старалась припомнить, где я была в квартире и где могла остаться незамеченной мною Женни. Так, два раза в спальне, в кухне, в гостиной. Не была только в детской, дура!

— Enfant[87]! — крикнула я сестре, показывая на часы. — Детский сад.

— Можете ехать, — ответила та по-английски. — Состояние вашей сестры стабильное. Все в порядке.

Я снова заглянула в занавешенную палату, где в сплетении трубок и проводов спала или умирала Рокси.

— Une heure[88], — сказала я, снова показывая на часы. Сестра пожала плечами. Я побежала к выходу.

Стоянка такси располагалась как раз напротив больницы, но ни одной машины не было. Может, пешком, мелькнула мысль. Тут недалеко. В ту же секунду подкатило такси. Я чувствовала, как сильно застучало сердце. Я совершенно одурела, словно после дозы наркотика, но старалась сохранять нормальный вид, спокойно, с улыбкой назвала шоферу адрес, хотя каждую секунду могла отключиться. Всего четыре минуты езды до улицы Мэтра Альбера, и все эти минуты я пыталась обуздать воображение и отогнать навязчивую картину убийства Женни моей сестрой. Откуда у меня такая способность вызывать мысленные образы насилия и жестокости? Понятно откуда — из кино.

Мадам Флориан, должно быть, ждала меня. Как только я поравнялась с ее квартирой на площадке первого этажа, она высунулась из-за двери.

— Comment va-t-elle?[89]

— В порядке, — сказала я. — Делают переливание крови.

Мадам Флориан кивнула. Французы понимают по-английски больше, чем хотят показать. Она пошла за мной. Мне хотелось, чтобы кто-то был рядом на тот случай, если обнаружу… Я не знала, чего я жду и чего не жду. Ожидание и предчувствие слились в один несмолкающий гул страха. Вся кровь отхлынула у меня от головы, меня шатало. Собравшись с силами, я прошла прямо в детскую. Все вещи в порядке. Женни нигде не видно. Я все-таки заглянула в шкаф. Мне казалось, что вся квартира пропахла тяжелым бродильным запахом крови.

Потом я снова взяла такси и — в детский сад. Деньги таяли на глазах. Женни была там, в опрятной комнате, полной скамеек и кубиков. Садик размещался в переделанной части старого школьного здания. Одни дети бегали по комнате, другие сидели, разучивая песни. Женни недавно научила меня одной («Ainsi font les marionnettes»[90]). Сейчас Женни сидела на полу напротив другой девочки. Они что-то строили в ромбике, образованном их маленькими пухленькими ножками.

— M`ere est malade[91], — сказала я. — Она в больнице, h^opital.

— Tout se passe bien? — спросила воспитательница. — Garcn ou fille?[92]

Я покачала головой и повторила: «Malade, malade». Мы договорились, что я оставлю Женни до половины седьмого. Потом на 67-м автобусе поехала в больницу. В автобусе я расплакалась, и мне было ужасно неловко.

Рокси пришла в себя и лежала с открытыми глазами, глядя на экраны мониторов. Когда я высунулась из-за зеленой занавески, она увидела меня и жалко улыбнулась.

— О чем ты только думала? — неожиданно для себя самой прошипела я, но Рокси, видно, и не ждала иного тона.

— Прости, Из, не знаю. — Голос у нее был слабый, растерянный, в нем было столько раскаяния, что я хотела успокоить ее. Но она закрыла глаза и, казалось, ничего больше не слышала.

За спиной у меня стоял врач, сравнительно молодой и симпатичный. Он поманил меня в комнату для посетителей и сказал по-английски:

— Она поправится. Раны у нее оказались неглубокие. Можно предположить, что это был скорее символический акт, а не целенаправленное действие. Тем не менее мы обязаны следить за ее состоянием.

— Да-да, конечно.

— Ей скоро предстоит рожать, и мы немного беспокоимся. Вы единственная ее родственница?

— В Париже — единственная.

— А муж?

— Они в разводе. Только я.

— Мы еще будем думать, сколько ее продержать здесь. Надо быть уверенным, что это не повторится. Разумеется, мы могли бы применить препараты, воздействующие на психику, но это решит психиатр. На данном этапе такой метод hors de question[93] из-за маленького. Когда ей рожать?

— Примерно через месяц.

— Муж — француз? — поинтересовался доктор. — Я имею в виду — отец ребенка? Может быть, вам стоит известить его? Он должен знать, что роды будут трудные.

— Да. Я думаю, она его известила.

— Кто у нее гинеколог? Мы сами с ним свяжемся, но вы должны позвонить мужу.

— Хорошо, хорошо, — согласилась я, но в душе сама еще не решила, кому звонить — Шарлю-Анри или Сюзанне. Мне нужно посмотреть, что с Рокси — временное помешательство или отрицательные последствия беременности, воздействие предродовых гормонов или же результат панического страха. В любом случае я должна быть рядом с ней. Меня только пугало, что я узнаю, какие запасы злости и отчаяния таятся в ней, хотя их не увидел бы даже любящий человек — не то что бесчувственная, эгоистичная сестра вроде меня.

Конечно, я позвоню Марджив и отцу, но пока не знаю, что им скажу. Воображаю, какой град упреков на меня посыплется. Но я же видела, видела, что она угнетена, просто не подозревала, что до такой степени.

— Mademoiselle, что с вами? — вдруг озабоченно спросил доктор, взяв меня под руку и усаживая на стул. — Посидите, я принесу вам кофе и сандвич.

От этих слов у меня навернулись слезы.

— Да нет, я в порядке, — пробормотала я. — Это просто шок. Je suis… — Я не знала, как по-французски «шок».

Я просидела у постели Рокси до вечера, расспрашивала ее или просто успокаивала своим присутствием и разговорами, но она не проронила ни слова. В половине седьмого поехала за Женни, привела ее домой и соорудила ужин из того, что нашлось в холодильнике. В квартире было пусто и печально. Я попыталась почистить коврик в спальне и замыть следы крови в коридоре, оставленные, когда ее выносили. «Где же мама?» — то и дело спрашивала Женни. Она говорит «мамо-о», как маленькая француженка.

Около девяти позвонила Сюзанна де Персан, позвала Рокси. Я могла и, наверное, должна была сообщить, что Рокси в больнице, но вместо этого я сказала, что она вышла. Потом я долго сидела, глядя на телефон и пытаясь сообразить, какое сейчас время в Калифорнии (около полудня). Меня подмывало поговорить с ними и успокоиться. Но их не оказалось дома. Я совсем забыла, что на этой неделе у них встреча любителей пеших походов в Йосемитском парке. К телефону подошел Бен, живущий у них студент.

— Нет-нет, ничего срочного, — соврала я.

В конце концов я все-таки известила одного человека о случившемся, того, я уверена, кто и должен, по мнению Рокси, знать в первую очередь, — Шарля-Анри. Само собой, он пришел в ужас, начал расспрашивать, сказал, что полностью в моем распоряжении.

— Mon Dieu[94], да она не в себе! Когда она была беременной Женни, тоже раздражалась от всякой мелочи. Где она сейчас? Я должен ее видеть. Это ей не повредит?

Не повредит, подумала я. У него сердце дрогнет, когда он увидит Рокси, да и она будет рада. Он немедленно приехал в больницу — внимательный, озабоченный и неотразимый в своей водолазке и джинсах, с живописно взъерошенными волосами. Понятно, почему Рокси его полюбила.

Она действительно любит его? Не примешивается ли к ее привязанности собственническое чувство, спрашивала я себя, ревность разъяренной львицы, не находящая выхода? Рокси вообще не любила терять, она поднимала весь дом на ноги, когда искала ненароком засунутую куда-нибудь сумочку или спортивные штаны. Конечно, свидание с бывшей любовью, лежащей без кровинки в лице, не вернет Шарля-Анри к ней, зато Рокси, увидев его, проникнется сознанием, что он все равно остается в ее жизни.

Уходя, Шарль-Анри остановился в коридоре и заговорил, вздыхая.

— Знаешь, она звонила мне, предупреждала. — Осунувшееся лицо его выражало озабоченность. — Но я никак не думал, что она решится. Она ведь и раньше угрожала. Вижу, я ошибся. Я мог предотвратить это, но вот… Конечно, это ничего не меняет. Ты только объясни ей, пожалуйста.

За его растерянностью и отзывчивостью чувствовалось полнейшее самообладание, абсолютная мужская уверенность, что их желаниям нет преград. Но это проявилось чуть позже, когда Шарль-Анри и доктор пришли, по-видимому, к общему мнению: если она звонила, значит, ожидала, что он спасет ее от смерти. Символический жест, только и всего.


Субботу и воскресенье Рокси оставалась в больнице. Ей постоянно давали какой-то бульон, содержащий калий и другую гадость. Она была угрюма, вернее — задумчива, словно старалась понять, что она сделала, или притворялась, что старается понять.

— Меня вдруг придавил груз бессмысленности, понимаешь? — говорила она. — Такое ощущение, будто не я что-то делаю, а за меня делают. — Говорила спокойно, голосом, полным удивления.

Но я не доверяла ее спокойствию. Говорят, что люди, помышляющие о самоубийстве, умеют хорошо притворяться. Они хотят остаться одни, чтобы сделать еще одну попытку, и потому притворяются, будто совершенно здоровы.

— Целый мир, весь этот ужас…

— Но почему именно в то утро, Рокси?

— Не знаю. — Голос ее дрожал от боязни, что ее снова захватят неясные темные побуждения, поднимающиеся из сокровенных глубин ее существа. — Обычное утро, как и все остальные. Накануне вечером я разговаривала с мэтром Бертрамом… На уме у меня был только развод, я думала, что не переживу эту процедуру… И когда проснулась утром… Нет, никакого приступа безумия, ничего такого, а холодная решимость… Мне казалось, сама логика подсказывает — зачем терпеть, мучиться?

Она надеялась, что успокоит меня, но я не могла отвязаться от мысли, что человек, которому показалось логичным совершить безрассудный поступок, может совершить его вторично. Значит, я должна быть все время при ней, Рокси нужен психиатр. Можно ли быть уверенным, что она не причинит вреда Женни и маленькому?

Видя мои сомнения, Рокси успокаивала меня:

— Я в порядке, Из, правда, в порядке. — И тут же добавила: — Это было глупо. Это никогда не повторится. — Действительно, после того разговора мы к этой теме не возвращались. Больше того, она даже сказала, поглаживая свой большой живот: — Знаешь, Из, мне нравится быть беременной. Забавно смотреть, как меняется твое тело. Такое ощущение, будто ты волшебник или фокусник. — Она сказала это так, словно ничего не случилось. И все же что-то странное виделось в ее глазах.

Может быть, ей просто хотелось попасть в больницу, чтобы за ней ухаживали, о ней заботились. Она казалась сейчас вполне довольной. Если бы не бинты на запястьях, которых с каждой перевязкой становилось все меньше, трудно было представить, что эта женщина недавно пыталась покончить с собой или пережила нервный срыв. Следующие два дня я постепенно теряла уверенность в том, что произошло на самом деле, да и Рокси начинала отрицать случившееся, ну, не то что отрицать, но делать вид, что все происходило не так, что это несчастный случай, как будто поскользнулась на коврике и упала.

Она взяла с меня обещание ничего не рассказывать Персанам и, верно, такое же обещание взяла с Шарля-Анри, потому что они ни разу не заговорили о самоубийстве. Она, очевидно, думала, что я уже позвонила родителям, но я этого не сделала. Она жаловалась, что не вынесет всего, что связано с разводом. Может быть, мне стоило предупредить об этом Персанов и просить их немного отложить бракоразводные дела? Я могла сослаться на крайние обстоятельства: Рокси в больнице, у нее нервный стресс, она не выдержит суда.

По зрелом размышлении я хладнокровно остановилась на версии схожести с судьбой Сильвии Плат. Чего я не понимала — это как глубоко Рокси переживает из-за «Святой Урсулы». Продажа картины означала бы, что, сделав ставку на новое, неизведанное, она осталась в проигрыше. Разводясь, она стала беднее, чем была до замужества. Она проиграла.


предыдущая глава | Развод по-французски | cледующая глава