home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



14

Я носил в глубине сердца потребность в чувствительности и хотя не сознавал этой потребности, чувство, не находя удовлетворения, постепенно отделяло меня от всего того, что поочередно привлекало мое любопытство.

«Адольф»

Магда Тельман, новая любовь Шарля-Анри, все чаще фигурировала в семейных разговорах. Шарлотта Сакс и я тоже говорили о ней. Магде было тридцать семь лет, то есть она была на год старше Шарля-Анри. Я воображала ее ослепительной брюнеткой, наподобие Марии Каллас, обладающей невероятным животным магнетизмом, железной волей и мастерицей на поразительные сексуальные фокусы. Но какова она на самом деле, как выглядит и о чем думает, мы не знали. Толкает ли она Шарля-Анри на развод, чтобы самой выйти за него замуж? Была ли эта отчаянная особа, видящая в Шарле-Анри спасителя и опору, той силой, которая заставляет его поскорее разделаться с Рокси? Неужели он нашел в ней что-то такое, чего нет в красавице Рокси, матери его детей? Я старалась угадать душевные порывы Шарля-Анри, старалась найти ключик к выходу из создавшегося положения. Но сама в глубине души удивлялась: как она может хотеть, чтобы он вернулся? Я знаю, мне еще надо учиться терпению и прощению, но не сейчас, потом, как говорил святой Августин о желании быть целомудренным человеком.

Как уже говорилось, Сюзанна долго отказывалась знакомиться с Магдой, но материнская практичность в конце концов взяла верх. Она велела Шарлю-Анри привести Магду на обед в «Собор», как если бы те были дальними родственниками или знакомыми ее детей. Шарль-Анри пришел в ресторан до срока, весь внимание, переставил стул для матери, поправил ее салфетку. Магда приехала прямо с Северного вокзала. Видная, серьезная славянка под сорок, в теле, с крупным лицом, длинными пепельными волосами и чем-то материнским во внешности, она была совсем не похожа на роковую женщину. От этой роли она переняла только сигареты и водку в качестве аперитива.

Передав Рокси содержание разговора с Магдой, Сюзанна добавила, что она будет всегда любить невестку и что ей нечего беспокоиться.

— Мое мнение определенно, — сказала она. — Сын знает мое мнение насчет его долга перед детьми. Не могу, однако, сказать, что она вызвала у меня отвращение. Вполне чинная буржуазка. Высшие слои славянского общества — все еще приличные люди, многие хорошо говорят по-французски. Я напрямик спросила, каковы ее планы насчет замужества, и она сказала, что не может выйти замуж, она croyante, верующая, и что прежде надо получить разрешение церкви. Удивительно, не находишь?

Выслушав рассказ свекрови, Рокси едва не слегла. Ее потрясло, что Сюзанна вообще заговорила с Магдой о замужестве. Получалось, что присутствие Магды в узком кругу Персанов стало фактом.


Стояла середина осени. В первые недели октября произошло несколько заметных и странных событий. В Люксембургском саду листья, вчера еще красные и золотые, стали быстро осыпаться, и прохладный осенний ветер гнал их по аллеям с металлическим шелестом, словно кто-то сгребал их с дорожек кладбища. С неба сошла летняя голубизна, как будто мир повернулся лицом в другую сторону, и оно сделалось тускло-серым. Я подумала, что перемены в погоде еще сильнее скажутся на настроении сестры, но они, напротив, радовали ее. Во всяком случае, поначалу. Мне стало понятно, почему приезжие в Калифорнии жалуются на то, что нет смены времен года. Осень хорошо действует на человека, потому что грядущая весна обещает разогнать все его печали.

По-моему, дух противоречия и возмущение — здоровые чувства. Но у Рокси не хватало стойкости. Она вела Женни в Люксембургский сад и часами неподвижно сидела там, не размышляя над своими проблемами, но совершенно опустошенная, подавленная, и только гадала, где она ошиблась. У французов есть слово d'eprim'e, оно означает «находящийся в депрессии». Сюзанна видела, что Рокси d'eprim'ee, то же самое я сказала нашим родителям, но никто из нас, в сущности, не знал, насколько глубока ее депрессия, как сильно раздирают ее религиозные воззрения, оскорбленное самолюбие, озлобленность, тревога за будущее, таинственные токсины беременности.


Воскресенье. Католическое богослужение, обычно передаваемое «Радио Франции», уступило место «протестантской волне», и торжественные аккорды латинской мессы сменились быстрыми мелодиями, полными грубоватого беспричинного веселья. Репортеры на улицах расспрашивают прохожих об их впечатлениях. Интересно, в какой мере связаны с протестантизмом наши национальные черты, и в первую очередь себялюбие и оптимизм?


Мы обедали с дядей Эдгаром в «Друане» — ресторане, а не кафе. Этот ресторан, говорит миссис Пейс, согласно «Путеводителю Мишлена», имеет две звезды. Ее вообще интересуют всякие злачные места. За обедом нас видит кто-то из знакомых моего кавалера, и это забавляет его.

— Он думает, что у меня появился вкус к fruit vert, — говорит он.

Я не поняла этого выражения. (Потом Рокси объяснила, что «недозрелый плод» означает «несовершеннолетняя девочка». Не знаю, чувствовать себя польщенной или наоборот?) Дядя Эдгар не представляет меня.

По правде говоря, я и сама думала, что, помимо заговорщических целей, приглашение пообедать вызвано его тоской по женскому обществу и желанием, чтобы его видели с молодой женщиной, его интересом к молодежи вообще, к их веселым проделкам, и все же у него самого более полнокровная и яркая жизнь, чем у большинства молодых людей. То же самое можно сказать о миссис Пейс. Мы ошибаемся, когда думаем, что старики не могут обойтись без нас. Мне еще предстояло узнать, что чем проще объяснения, тем они лучше.

Дядя Эдгар расспрашивал меня, и я рассказывала ему о себе. Непривычно распахивать душу перед мужчиной, чаще бывает наоборот. Я рассказала о миссис Пейс, о которой он слышал и с которой хотел бы познакомиться. Рассказала о Стюарте Барби и о Рандольфах. Я не до конца распахнула душу, говоря о жизни в Калифорнии. Умолчала о крутых парнях из «темнокожих» кварталов, о знакомой шпане, о том, как еще в школе я два раза «залетела» — не по причине умственной отсталости, просто противозачаточные средства подвели. Не рассказала и о том, как меня вышибли из кинематографического колледжа. Люди говорят, что знают себя. Может быть, я тоже знаю себя, а может быть, только узнаю. Но мне не хотелось, чтобы дядя Эдгар знал, это точно. Нет, я не прикидывалась наивнячкой и целочкой, правда, но и не выдавала себя за бонтонную юную даму, каких он знал в давно прошедшие времена.

Мы ели pied de cochon en salade, salade de crabe, r^oti d'agneau (он взял телятину), fromage (сыр он не ел), g^ateau aux trois chocolats[47]. Не знаю, во сколько это ему обошлось. На моей карточке не было цен.

Как я и ожидала, он заговорил о Рокси и Шарле-Анри. Он был на том обеде и сказал, что у Магды какой-то жалкий вид, толстые ноги, «как у англичанки», и что она пьет водку перед обедом, как делают русские. Вероятно, ему было поручено сообщить мне, что, к сожалению, Сюзанне придется взять сторону сына, если возникнут разногласия. Ничего подобного, конечно, не случится, он уверен, просто Сюзанна не хочет, чтобы Шарль-Анри сломал себе жизнь. Я обещала передать это Рокси.

В том, что меня стали использовать в качестве посредника, была, очевидно, некая неизбежность. Я в самом деле моталась между буржуазной семьей Персан и моими двумя французскими ухажерами Ивом и Мишелем, между американским литературным миром Эймса Эверетта и миссис Пейс, международным миром искусства Стюарта Барби и миром дипломатов и управляющих трастовыми компаниями. Роль моя была самая незаметная: я таскала книги от миссис Пейс к Эймсу Эверетту и обратно, я приносила новости от Шарлотты Рокси, я даже делала снимки в квартире миссис Пейс. Об этом попросил меня Стюарт Барби, который обещал ее биографу, своему знакомому, узнать, даст ли она на то свое разрешение. Сначала миссис Пейс не позволяла ничего фотографировать, но тщеславие победило. Ей было приятно, что люди увидят ее прекрасную мебель и дорогой фарфор или ее увидят на фоне мебели и фарфора. Фотограф я, считай, никакой, но Эймс дал мне свой аппарат «для безмозглых» с автоматической вспышкой.


— Какие могут быть возражения? — сказала Рокси в ответ на просьбу музея Гетти позволить его эксперту сфотографировать «Святую Урсулу». Музей планировал позаимствовать картину для своей экспозиции «Источник света».

— Хорошо, что ее наконец-то увидят люди. А то висела у нас, никто о ней и не знал.

Осмотреть картину, сфотографировать ее и определить размер страховки для отправки в Калифорнию — обратно в Калифорнию — пришел не кто иной, как Стюарт Барби. Он сказал, что «Урсулу» застрахуют на сорок тысяч долларов. Рокси была приятно удивлена. Она тут же позвонила Марджив и Честеру и сообщила радостную новость. Кто мог подумать, что у нее есть такая ценная вещь!

Стюарт Барби вовсю расхваливал и «старинный фаянс», доставшийся Рокси от Персанов. Мне хотелось, чтобы он поумерил восторги, потому что ей будет вдвойне жаль расставаться с этими блюдами и тарелками, если придется их возвращать.

— У Персанов такой посуды навалом, — говорила она. — Надеюсь, бабка не будет возражать, если я сохраню ее для Женни. И мебель тоже — у них у самих классная. Думаю, они прекрасно обойдутся без этих вещей, которые сейчас у меня.

— Восхищаюсь французами за их бескорыстное стяжательство, за их уважение к творению рук человеческих, — сказал зашедший на чай Эймс Эверетт.

— Да, французы любят хорошие вещи за красоту или их символическое значение, а не за то, что они дорого стоят, — согласилась Рокси.

— А вот американцы делают вид, что презирают материальные ценности, как будто непорядочно иметь или коллекционировать хорошие вещи, — продолжал Эймс Эверетт. — И вместе с тем они — истинные потребители. Французы — те материалисты, но не потребители. Это мне импонирует.


Адвокат мэтр Бертрам посоветовал Рокси собирать письма и другие бумаги, которые свидетельствовали бы о ее ангельском характере и безупречном поведении и, с другой стороны, о злонамеренной неверности Шарля-Анри. Ей было не по душе это занятие, тем более что характеристики надо было добывать не только от американцев, но и от французов. Рокси было жутко неудобно обращаться к французам, ей казалось, что она предлагает им изменить родине. Двое или трое знакомых на самом деле отказались, заявив, что не желают выступать судьями. Анн-Шанталь Лартигю согласилась засвидетельствовать, что Шарль-Анри постоянно пренебрегал своим отцовским и супружеским долгом, что он ушел из дома и тому подобное, тогда как Рокси — любящая и заботливая мать. «Я напишу, что ты — сущий ангел», — обещала она. Миссис Пейс тоже была готова положительно отозваться о Рокси, но ее согласие нас беспокоило. Зная ее прямолинейность, мы опасались, что она напишет что-нибудь нехорошее, вроде того, что Рокси плохо готовит (хотя она готовила вполне прилично, правда, не французские кушанья) или что Женни воспитывается в детском саду. Опасения наши были напрасны, так как всем известно, что миссис Пейс — писательница, и в конечном итоге Шарль-Анри в ее рекомендательном письме представал как бесчувственное и алчное чудовище, что было чистой правдой.


Еще одно странное событие: Рокси встретила мужа Магды Тельман, вернее, я думаю, что это был тот же человек, которого я видела в подъезде нашего дома.

— Представь себе, — рассказывала она, едва не трясясь от испуга, — выхожу я из «Сиреневого сада», и вдруг ко мне подходит незнакомый мужчина и спрашивает, не я ли Роксана де Персан. Американец, к тому же пьяный. Я — от него, а он стоит на тротуаре и поносит меня последними словами.

— Это Тельман, муж Магды.

— Вот-вот. Кричит на меня, говорит, что я должна его выслушать, что это в моих интересах. А сам ничего не объясняет, только кричит, что я жалкая мочалка, как и все остальные. Мне даже показалось, что он мне угрожает, как будто я в чем-то виновата. Прохожие, конечно, ничего не понимают, топают себе мимо. Хоть бы один подонок остановился.

И наконец, самое неожиданное событие. Звонит Сюзанна.

— Я имею кое-что сообщить… нечто деликатное, — говорит она, а из самой (в изложении Рокси) так и прет ханжеская вежливость и наигранное сожаление. — Антуан страшно удивил всех нас. Сказал, что сейчас не время посылать «Святую Урсулу» в музей Гетти. Сначала адвокаты должны определить, кому принадлежит картина.

— Невероятно! — вырвалось у Рокси.

— Мне ничего не оставалось, как согласиться. Антуан лучше меня разбирается в юридических тонкостях. Но я предупредила его, что все передам тебе.

Рокси, готовая вспыхнуть от малейшей искорки, только стиснула зубы и состроила страшную гримасу. «Это поразительно!» — сказала она, сдерживаясь, но когда она положила трубку, глаза у нее сверкали, как у кошки в свете автомобильных фар.

— Невероятно! Картина принадлежат нам, Уокерам, а не Персанам. Какая наглость — указывать мне, что с ней делать!


Я считаю, что этот рассказ — о переживаниях и судьбе Рокси, но именно в эти дни моя собственная жизнь получила новый импульс благодаря одному незаурядному событию, а такие события вызывают желание быть правдивой до конца — не важно, на радость или беду. Может быть, этот рассказ не о Рокси, а о переплетении многих жизней — ее, моей, миссис Пейс и остальных, о тех пересечениях, где из-за трения скапливаются страсти, порывы, стыд и вина. Например, что, если бы я не сказала Стюарту Барби, что у Сюзанны прекрасная мебель? Или — что, если бы мы выслушали Тельмана, по-настоящему выслушали? Малейшее безразличие оборачивается катастрофой — не это ли абсолютная истина? Но до чего трудно все сразу иметь в виду.

Через неделю после этого мы сходили с дядей Эдгаром на художественную выставку. Я чувствовала, что увлекаюсь им. Даже подумывала о небольшом романе с Эдгаром Коссетом, и эта мысль иногда так завладевала мной, что все мои будничные обязанности как бы отодвигались на второй план. Меня охватывало мечтательное беспокойство, как у невесты перед медовым месяцем. Я думала о его широких, сильных плечах, о короткой, стильной стрижке, украшавшей его седину, о том, как узнают его люди и как улыбаются ему женщины-телеведущие. Думая о нем, я даже отменила свиданку с Ивом, сославшись на Рокси (мне и вправду трудно выбираться по вечерам, надо сидеть с Женни). Не следует думать, будто я только и знала, что развлекалась, а тоскующая Рокси торчала дома. Напротив, у Рокси была масса друзей — француженок, американок, с которыми она посещала всякие культурные мероприятия, мужчин-поэтов. Иногда нас приглашали в один и тот же вечер, и тогда к нам спускалась посидеть с ребенком африканка или поднималась Джина, дочь консьержки. Но в тот вечер я с удовольствием осталась дома, чтобы посмотреть дядю Эдгара в программе «Семь дней в семь часов».

Мне было стыдно перед Рокси, я чувствовала себя предательницей, потому что, как Джульетта, мечтала переспать с членом враждебного клана и тем навлечь на нас бог весть какие искусы и беды. Кроме того, она посчитала бы это просто неестественным — что меня тянет к семидесятилетнему старику (так выходило по моим подсчетам). Как неестественно все в Библии. Мне было жаль Рокси: ее жизнь распускалась по нитке, а моя завязывалась в тугой узел.

Как ни нравилась мне Франция, я немного скучала по Калифорнии. До чего было бы здорово оказаться там и послушать хорошую музыку! Посмотрим в лицо факту: их музыка — это не наша музыка. Я скучала по шуму океана и крикам чаек, по калифорнийскому свету, быстрой езде и мексиканской еде. Хотя французы думают, что у них есть мексиканские рестораны, они понятия не имеют, какой она должна быть, мексиканская еда, и настоящая им вряд ли понравилась бы. Они не переносят специй. В дни недомогания я просыпалась, долго глядела в крохотное окошко chambre de bonne и воображала себя девочкой из любимой в детстве книжки, которую после смерти отца отправили на мансарду шикарной школы, потому что у нее не было денег заплатить за обучение. Потом я вспоминала о бедных руандийцах, о том, как их тысячами увечат до смерти, а газеты не называют ни одного имени из погибших, о том, как мины отрывают руки и ноги у маленьких боснийских детей (их имена иногда называют: как-никак европейцы). Я могла бы попасть в Боснию за два часа, а в Руанду — завтра утром, но Калифорния казалась далеким островом, окруженным водой и песчаными пляжами.

Письма из Калифорнии приходили пачками, словно их доставляли пароходом в какую-нибудь заморскую территорию. Один раз я получила сразу два письма от подруг, записку от моего бывшего дружка Хэнка и послание от Марджив, что меня немного удивило, потому что мне обычно пишет папа, а Рокси — Марджив. Это письмо было адресовано мне, хотя и касалось Рокси.


«Из, дорогуша!

Чтобы не знала Рокси, пишу тебе — держи нас в курсе. По телефону она говорила как-то путано. Начала ли действовать с адвокатами и пр.? Или же просто плывет по течению, как она любит? Если вопрос о деньгах, то мы в известной мере готовы помочь, я ей говорила, что кредитуем, etc. Но как мы можем помогать, не зная, что ей нужно? Может, лучше, если ты возьмешь Женни и вернешься домой? Может, ей будет легче сосредоточиться на делах? Говорила о каком-то досье — что это такое? Сообщи что знаешь. Надеюсь, тебе удастся развлечься, хоть и неприятности.

Мардж.

P.S. Не позволяй ей соглашаться на все их предложения, самоуважение — прежде всего. Джейн тоже так думает».


Надо ли говорить, что я показала Рокси письмо, и она оценила это.

— Я и в самом деле запуталась. Еще не сказала, что Персаны возражают против отправки «Святой Урсулы». А Марджив так рассчитывала, что ее выставят. Я как между двумя враждующими армиями… Знаешь, мне совсем не пишется. Вязну в словах, словно в болоте. Ничего не выходит. Понятно, это из-за беременности. Но когда я с Женни ходила, так не было. Наверное, невозможно вынашивать и ребенка, и стихи.

Я сказала, что, помимо ребенка и стихов, у нее еще куча дел.


предыдущая глава | Развод по-французски | * * *