home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОБЕДА ПО ВСЕМУ ФРОНТУ! ФРАНЦ БИБЕРКОПФ ПОКУПАЕТ ТЕЛЯТИНУ

А в среду, на третий день, он собрался, надел пиджак. Кто во всем виноват? Ида. А то кто же? Он ей, стерве, все ребра тогда переломал, потому его и засадили. Хоть и умерла стерва, а добилась своего. Вот до чего довела!

Чуть не заревел — и на улицу. Холодно. Куда идти? Туда, где она жила с ним у своей сестры. По Инвалиденштрассе, затем — за угол на Аккерштрассе, и в ворота, второй двор направо. Словно и в тюрьме не сидел, и с евреями на Драгонерштрассе не разговаривал. Где она, эта шлюха? Это она во всем виновата. Вот ведь — шел куда глаза глядят, а добрался куда надо. Дернулась щека раз-другой, дрожь в руках. Вот сюда и пожалуйте, руммер ди буммер ди кикер ди нелль, руммер ди буммер ди кикер ди нелль, руммер ди буммер…

Дзинь-дзинь.

— Кто там?

— Я.

— Кто такой?

— Да открывай же.

— Боже мой, это ты, Франц?

— Открывай!

Руммер ди буммер ди кикер ди нелль. Руммер… Какая-то нитка на языке — куда бы сплюнуть?.. Вот он стоит в коридоре, она запирает за ним входную дверь.

— Чего тебе у нас нужно? А ну как тебя кто-нибудь видел на лестнице?

— Не беда. Ну их всех к… Здравствуй!

И идет, не спросясь, налево в комнату. Руммер ди буммер… Проклятая нитка, так и не сходит с языка. Потрогал пальцем кончик языка — никакой нитки нет, чудится, будь оно проклято! Ну, вот мы и дома. Диван с высокой спинкой, а на стене старый кайзер, и француз в красных шароварах вручает ему свою шпагу — сдаюсь, мол…

— Чего тебе тут нужно, Франц? С ума сошел, что ли?

— Присяду-ка я лучше.

Сдаюсь, сдаюсь! Но кайзер возвращает ему шпагу, а как же иначе — так уж положено.

— Уходи сейчас же! Слышишь? А то я людей позову, полицию!

— Да к чему?

Руммер ди буммер… Путь неблизкий, раз уж пришел, тут и останусь…

— Да разве тебя уже выпустили?

— Да, отсидел свое. — И таращит на нее глаза, встает: — Выпустили меня, вот и пришел. Выпустить-то выпустили, но что со мной сделали…

Он хочет объяснить, что сделали, но давится своей ниткой во рту; доконали меня, все кончено, — он весь дрожит и не может даже взвыть, и только смотрит на ее руки.

— Да что с тобой, Франц? Что случилось?

И стояли горы, тысячи и тысячи лет, и войско за войском шли по ним с пушками, со знаменами; и острова из моря вздымаются, а на них людей видимо-невидимо. Все процветает, все надежно — торговые фирмы, банки, заводы, дансинги, бордели, импорт, экспорт, социальный вопрос и прочее. И вдруг в один прекрасный день — трах-тарарах, да не с дредноутов, а изнутри взорвется! Земля даст трещину. И — сладко пел душа-соловушка… корабли — взлетят на воздух, птицы — упадут на землю.

— Франц, я закричу! Слышишь? Пусти меня, пусти, Карл сейчас придет! С минуты на минуту! С Идой ты тоже так начал.

Во сколько ценится жена между друзьями? Из Лондона сообщают — лондонский бракоразводный суд вынес по делу капитана Бекона решение о расторжении брака в виду прелюбодеяния жены истца с его сослуживцем капитаном Фарбером и присудил истцу возмещение убытков на сумму в 750 фунтов стерлингов. Как видно, истец не слишком высоко ценил неверную супругу, которая в ближайшее время намерена выйти замуж за своего любовника.

Веками стояли горы нерушимо, и проходило по ним войско за войском с пушками и с боевыми слонами, и вдруг полетят эти горы вверх тормашками, расколются в щебень — где-то внизу, в глубине — трах-тах-тарарах — и конец. Тогда уж ничего не поделаешь. И говорить об этом не стоит.

Минна не может высвободить руку, и его глаза перед самыми ее глазами. Бывает так — у мужчины по лицу словно рельсы проложены, а по рельсам поезд мчится, грохот, клубы дыма, — курьерский Берлин-Гамбург-Альтона, отправление в 18.05, прибытие — в 21.40, весь путь в три часа тридцать пять минут; и ничего не поделаешь, мужские руки словно железо. Железо — не вырвешься! Буду кричать… Она кричит, зовет на помощь… А сама уже лежит на ковре. Щетинистые щеки мужчины — вплотную к ее щекам, его губы жадно тянутся к ее губам. Она старается увернуться, молит:

— Франц… о боже… пощади… Франц.

И вдруг ей все стало ясно.

Теперь она знает (ведь она же сестра Иды!), — так он иногда глядел на Иду. Это Ида в его объятиях, потому он и зажмурился и светится от счастья. И будто не избил он ее до смерти, и в грязи не завяз по уши, и не было тюрьмы. А был Трептовский сад «Парадиз», где они познакомились на гулянье, смотрели фейерверки, а потом он проводил ее домой, маленькую швею, она выиграла тогда фарфоровую вазочку в балагане, а на лестнице он с ее ключом в руках впервые поцеловал Иду, и она поднялась на цыпочки; она была в парусиновых туфельках, ключ упал на пол, а Франц не мог уж больше от нее оторваться… Да, это прежний, славный Франц Биберкопф.

А теперь он снова вдыхает ее запах, там, в ямочке под шеей, это та же кожа, тот же запах, от него кружится голова, — что-то будет? И у нее, у сестры, какое У нее странное чувство! Это все — от лица его, от того, как он молча прижимается к ней. И она уступила — еще сопротивляясь, она вся преобразилась, лицо разгладилось, ее руки не в силах больше его отталкивать, безвольными стали губы.

А Франц молчит, и губы ее поддаются, поддаются, поддаются ему… Она обмякает, как в ванне: делай со мной, что хочешь. Растекается все, как вода. Хорошо, пускай, я все поняла, — и я не хуже той, и я тебе мила.

Очарование, трепет… Блестят золотые рыбки в аквариуме. Сверкает вся комната, это уж не Аккерштрассе, не дом, и нет силы тяжести, нет центробежной силы. Исчезло, словно и не было, отклонение красных лучей в силовом поле солнца, нет больше ни кинетической теории газов, ни теории превращения теплоты в работу, ни электрических колебаний, ни электромагнитной индукции, ни плотности металлов, жидкостей и неметаллических твердых тел.

Она лежала на полу, металась из стороны в сторону. Он засмеялся и, потянувшись, сказал:

— Ну, задуши же меня, если силенки хватит. Я не шевельнусь.

— Стоило бы.

Он поднялся на ноги и закружился по комнате вне себя от счастья, восторга, блаженства. Вот трубы затрубили, гусары, вперед! аллилуйя!.. Франц Биберкопф вернулся на свет божий! Франца выпустили! Франц Биберкопф — на свободе! Подтягивая брюки, он переминался с ноги на ногу. Она села на стул, расхныкалась было.

— Я все расскажу мужу, все расскажу Карлу. Надо было тебя еще четыре года там продержать!

— Валяй, Минна, скажи ему все, не стесняйся!

— И скажу, а сейчас пойду за полицией.

— Минна, Миннакен, ну не будь же такой, у меня душа радуется! Я ведь снова человеком стал, понимаешь?

— Я говорю, ты с ума спятил. Тебе мозги повредили в Тегеле.

— Эх, пить хочу — кофейку не найдется у тебя или чего другого?

— А кто мне заплатит за передник, гляди — весь разодран.

— Да кто же, как не Франц? Он самый! Жив курилка! Франц снова здесь!

— Возьми-ка лучше шляпу да проваливай! А то, если Карл тебя застанет, а у меня синяк под глазом… И больше не показывайся. Понял?

— Адью, Минна!

А на следующее утро он опять тут как тут, с небольшим свертком. Она не хотела его впустить, но он всунул ногу в приоткрытую дверь. Минна шепотом сказала ему в щелку:

— Сказано тебе, Франц, ступай своей дорогой.

— Да я, Минна, только передники принес.

— Какие еще передники?

— Вот тут… Ты выбери.

— Нужны они мне! Спер небось?

— Не спер! Да ты открой.

— Уходи, а то соседи увидят.

— Открой, Минна.

Наконец она открыла; он бросил сверток на стол, а Минна, с веником в руках, не отходила от двери, — тогда Франц стал один кружиться по комнате.

— Эх, Минна. Вот здорово! Весь день душа радуется. А ночью ты мне снилась.

Он развернул сверток: она подошла ближе и выбрала три передника, но, когда он схватил ее за руку, — вырвалась. Он убрал остальные, а она стояла перед ним, не выпуская веника, и торопила его:

— Да скорее же! Выметайся! Он кивнул ей еще в дверях:

— До свиданья, Миннакен! Она веником захлопнула дверь.

Неделю спустя он снова стоял перед ее дверью.

— Я только хотел узнать, как у тебя с глазом.

— Все в порядке, а тебе тут нечего делать.

Он поздоровел, сил набрался; на нем было синее зимнее пальто и коричневый котелок.

— Хотел вот показаться тебе, — как ты меня находишь?

— И смотреть не хочу.

— Ну, угости хоть чашкой кофе.

В этот момент наверху стал кто-то спускаться по лестнице, по ступенькам скатился детский мячик. Минна в испуге открыла дверь и втащила Франца в квартиру.

— Постой-ка минуточку тут… Это Лумке, соседи сверху… Ну, а теперь убирайся!

— Хоть бы кофейку выпить… Неужели у тебя не найдется для меня чашки кофе?

— Ты что, за этим только и пришел? Завел уж, наверно, какую-нибудь. Ишь вырядился!

— Ну угости кофейком!

— Ох, горе мне с тобой!

Она остановилась в прихожей у вешалки, и он умоляюще взглянул на нее; она покачала головой, закрыла лицо красивым новым передником и заплакала.

— Не мучь ты меня, Франц.

— Да что с тобой?

— Карл не поверил мне про подбитый глаз. Как, говорит, можно так ушибиться о шкаф? Ну-ка продемонстрируй, как это вышло у тебя. Как будто нельзя подбить глаз о шкаф, когда дверца открыта. Пусть сам попробует… А он вот не верит, и все.

— Почему бы это, Минна?

— Может быть потому, что у меня еще и здесь царапины, на шее. Их я сперва-то и не заметила. Но что ж тут скажешь, когда тебе их показывают, а ты смотришься в зеркало и не знаешь, откуда они?

— Вот еще, может же человек поцарапаться — расчесать, к примеру, или еще как. И вообще, чего он над тобой так измывается, твой Карл? Я бы его живо успокоил.

— А тут еще ты все приходишь… Эти Лумке тебя, наверно, уж приметили.

— Ну, их дело маленькое…

— Нет, лучше уж ты уходи, Франц, и больше не возвращайся. Ты на меня беду только накличешь.

— А что, он и про передники спрашивал?

— Передники я себе давно собиралась купить.

— Ну, что же, пойду я, Минна.

Он обнял ее за шею, и она не оттолкнула его. Потом, когда он все еще не отпускал ее, хотя и не прижимал к себе, она почувствовала, что он ее нежно гладит, и, удивленно вскинув на него глаза, промолвила:

— Ну, иди же, Франц.

Он легонько потянул ее в комнату, она упиралась, но шаг за шагом подвигалась вперед. Спросила:

— Франц, неужели опять все сначала?

— Да почему же? Я только хочу немного посидеть с тобой.

И вот они мирно сидели некоторое время рядышком на диване и беседовали. А затем он ушел сам, без понуканий. Она проводила его до дверей.

— Не приходи ты больше, Франц, — заплакала она и припала головой к его груди.

— Черт знает, Минна, что ты можешь с человеком сделать! Почему бы мне и не зайти как-нибудь? Но, если не хочешь, я и не приду.

Она держала его за руку.

— Нет, нет, не надо, не приходи, Франц.

Он открыл дверь. Минна все еще держала его руку, крепко сжимая ее. Он уже переступил порог, а она все еще не выпускала его руку. Потом отпустила вдруг и быстро бесшумно закрыла дверь. Он купил поблизости два больших куска телячьей вырезки и отослал их Минне.


* * * | Берлин-Александерплац | НАШ ФРАНЦ КЛЯНЕТСЯ ВСЕМУ СВЕТУ И СЕБЕ САМОМУ, ЧТО ОСТАНЕТСЯ ПОРЯДОЧНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ В БЕРЛИНЕ — С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ НИХ