home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



А НЫНЧЕ СРАЖЕННЫЙ ЛЕЖИШЬ НА ЗЕМЛЕ

Чудесно было в раю. Воды кишели рыбою, деревья тянулись к солнцу, резвились звери, твари земные, морские и небесные.

Но вот что-то зашуршало в листве одного дерева. Змей! Змей! Змей высунул голову из листвы, змей жил в раю, и был он хитрее всех зверей полевых, и заговорил он, заговорил с Адамом и Евой.

Неделю спустя Франц с букетом, завернутым в хрустящую бумагу, неторопливо поднялся по знакомой лестнице. Подумал о своей толстухе — устыдился не всерьез, а так, немного. Остановился однако, задумался. Хорошая она у меня девушка, верная — чистое золото. Не стоило бы хвостом крутить, а впрочем, велика важность, это ж для дела — дело есть дело! Позвонил — стоит улыбается, чуть не облизнулся — кофе горячий и опять же хорошенькая куколка. За дверью — шаги, это она. Франц приосанился, взял букет наизготовку. Вот лязгнула цепочка, дверь приоткрылась. Сердце готово из груди выскочить. В последний раз поправил галстук, знакомый голос спросил;

— Кто там?

Франц с усмешечкой:

— Поч-таль-он.

Узкая черная щелка в дверях, блестят глаза — ее глаза. Просиял Франц, галантно изогнулся, помахивает букетом. Тр-рах. Дверь захлопнулась. Тр-р-р-р — громыхнул засов. Черт возьми! Дверь заперла! Вот стерва! Ну и ну! Что она, с ума спятила? А может быть, не узнала? Может, я ошибся дверью? Да нет. Все вроде в порядке: коричневая дверь, коричневая филенка, и сам я чин чинарем, вон даже галстук на месте! В чем же дело? Просто не верится. Надо еще раз позвонить. Или не стоит? Он смотрит на руки — а букет-то шутка разве, в шелковой бумаге, купил только что на углу, марку заплатил. Позвонил еще раз, два раза, долго не отпускал кнопку звонка. Верно, хозяйка не ушла еще — стоит у двери! Вот поди ж ты — заперлась и ни гугу! А я тут стою на площадке как дурак. Ведь у нее шнурки остались, весь товар — марки на три будет, что же, так его здесь бросить?

Вот опять шаги удаляются, затихли — это она на кухню ушла. Черт знает что такое!

Ничего не поделаешь… Спустился с лестницы. Но тут же снова поднялся. Надо еще раз позвонить, может быть не узнала, приняла меня за кого-нибудь другого, за нищего, много их шляется. Стоит перед дверью, а звонить — не звонит. Прошла охота. Постоял, подождал. Та-ак, значит, не открывает — и с чего бы это? Здесь, стало быть, торговать больше не будем. А букет? Как-никак целую марку отдал. Хоть выбрасывай! И вдруг позвонил еще раз, словно по команде; подождал немного, успокоился, так и есть, даже к двери не подходит, знает, что это он. Только и осталось, что записку передать через соседей, надо же товар обратно получить.

Франц позвонил в соседнюю квартиру — не открывают, видно дома никого нет. Ладно, и так напишем. Франц подошел к окну на лестничной клетке, оторвал чистый угол газеты, достал огрызок карандаша: «Не хотите открывать, так верните мой товар. Сдайте его Клауссену в пивной, что на углу Эльзассерштрассе».

Сволочь ты, сволочь, знала бы ты, что я за человек и как я разделался с одной такой вот вроде тебя, небось не ломалась бы. Ну, ладно, там видно будет. Взять бы топор да высадить дверь!

Записку он осторожно просунул под входную дверь.

Весь день Франц ходил туча тучей. На следующее утро пришел в пивную — там у него встреча с Людер-сом была назначена. Хозяин протянул ему письмо. Это от нее.

— Больше ничего не было?

— Нет. А что? Пакета с товаром не приносили?

— Нет. Вот только письмо какой-то мальчонка принес вчера вечером.

— Вот как? Что ж, поглядим — может, самому еще сходить доведется!

Минуты две спустя Франц подошел к окну рядом со стойкой, тяжело опустился на табурет: левая рука с письмом повисла как плеть, губы плотно сжаты, взгляд бессмысленно устремлен куда-то вдаль, поверх столов. Людерс, заморыш, как раз в этот миг появился на пороге, увидел, как Франц сидит, смекнул, что это неспроста, и юркнул обратно за дверь.

Подошел к столу хозяин.

— Куда это Людерс убежал? И товар свой оставил…

А Франц сидит и сидит, словно к стулу прирос.

Что же это такое творится на свете? Ноги словно отнялись. Нет, быть этого не может. Не бывает такого! Что ты скажешь, не могу подняться, и все тут. А Людерс пусть себе бежит, есть у него ноги — он и бежит. Нет, каков мерзавец! Днем с огнем такого не сыщешь.

— Послушайте, Биберкопф, не хотите ли коньяку? Умер у вас кто-нибудь, что ли?

— Нет.

Что это он говорит? Ни слова не разберу. Словно ватой уши заложило. А хозяин не отстает.

— Чего это Людерс убежал сломя голову? Будто кто гонится за ним?

— Людерс? Верно, дела у него. Да, пожалуй, коньяку.

Франц залпом опрокинул рюмку. Мысли так и разбегаются. Что за чертовщина! Что же это она пишет такое!

— У вас конверт упал. Может, газету возьмете?

— Нет, спасибо.

А сам все ломает голову: в чем же тут дело, почему она пишет такие вещи? Ведь Людерс рассудительный человек, отец семейства. Франц старается понять, как все это произошло, и не может; голова у него тяжелеет и падает на грудь, как во сне. «Устал, верно», — думает хозяин. Но Францу чудится, что он летит вниз, в какую-то серую пропасть, — ноги подогнулись, он соскользнул по краю, успел только повернуться влево и камнем полетел на самое дно…

Навалился Франц грудью на стол, обхватил руками голову, смотрит из-под руки на стол, дышит на полированное дерево.

— А что, толстуха моя, Лина, уже здесь?

— Нет, она ведь к двенадцати приходит.

Верно, верно, сейчас еще только девять, я еще и не выходил отсюда, и Людерс сбежал.

Что ж теперь делать? И вдруг его осенило — он до боли закусил губу: вот оно — наказание! Лучше уж не выпускали бы из Тегеля; другие по-прежнему копают картошку на тюремном огороде рядом со свалкой, а я на трамваях разъезжаю. Будь оно все проклято! Ведь там было вовсе не плохо… Встал Франц; надо на воздух выйти. Надо стряхнуть с себя все это. Только бы не вернулся страх этот лютый, и все пройдет, Я твердо стою на ногах, голыми руками меня не возьмешь, врешь — не возьмешь!

— Когда придет моя толстуха, передайте ей, что у меня умер родственник, письмо получил — дескать, дядя или что-нибудь в таком роде. А в обед я сюда не приду, пусть не ждет. Сколько с меня?

— За одну кружку, как обычно.

— Так, так.

— А пакет вы здесь оставите?

— Какой пакет?

— Да что это с вами, Биберкопф! Нельзя так убиваться. Не вешайте нос. А пакет я сохраню в целости.

— Какой там еще пакет?

— Ну, бог с вами, ступайте… подышите свежим воздухом.

Франц вышел. Хозяин поглядел в окно ему вслед.

— Как бы его сейчас назад не внесли! Ну и дела! Подумать — такой ведь крепкий мужчина. То-то толстуха глаза вытаращит.

Перед домом стоит небольшого роста бледный человек, правая рука у него на перевязи, кисть — в черной кожаной перчатке. Он уже с час стоит тут, на самом солнцепеке, и не решается подняться к себе. Он только что из больницы. У него две дочери, уже большие, а мальчик был у него последыш, четырех лет, и вот умер вчера в больнице. Сперва говорили — простая ангина. Доктор обещал вскоре зайти еще, а сам пришел только под вечер и сразу заявил: подозрение на дифтерит, немедленно в больницу. Мальчик пролежал там месяц, уже совсем было поправился и вдруг заболел скарлатиной. А еще через два дня, вчера вот, умер: главный врач сказал — сердце не выдержало.

Человек стоит у ворот, не решаясь войти в дом: жена там наверху будет кричать и плакать, как вчера, всю ночь, и упрекать его, что он не взял мальчика из больницы три дня тому назад, когда тот был уже совсем здоров. Но ведь больничная сестра говорила, что у него еще есть в горле бациллы и что нельзя его брать домой, раз в квартире есть другие дети. Жена, правда, тогда еще сказала, что чепуха это все. Но как знать — может быть, кто из соседских детей и заразился бы. Он все еще стоит в воротах, У соседнего дома столпился народ — крик, шум. Тут вдруг ему вспомнилось, что в больнице, когда он привез мальчика, спросили, был ли врач и впрыснул ли он ребенку противодифтеритную сыворотку. Нет, — ответил он, не впрыснул. Ждали врача целый день, а он явился только вечером и сразу же велел ехать в больницу.

Человек этот, с искалеченной на войне рукой, пустился рысью, пересек улицу, вбежал в угловой дом, к врачу. Ему сказали: «Доктора нет дома». Инвалид в крик. Как это нет дома? До обеда доктор должен принимать. В дверях приемной появился лысый пузатенький господин, вгляделся в посетителя, узнал его и увел к себе в кабинет. Тот все ему выложил: и про больницу, и что ребенок умер. Доктор молча пожал ему руку.

— В среду ведь мы целый день вас ждали, с утра до шести часов вечера. Мы два раза посылали за вами, а вы не шли.

— Я же все-таки пришел. Инвалид снова в крик.

— За что мы на фронте кровь проливали! Я вот калека, а вы меня ждать заставили. Думаете, с нами все можно!

— Да вы присядьте, успокойтесь. Ведь ваш ребенок умер вовсе не от дифтерита. В больнице такие случаи не редкость. Перенос инфекции!

— Случай, случай! — орет инвалид. — Все валят на случай. А как заболеешь — жди, пока подохнешь. Что ты, что ребенок твой — все равно. Мы ведь для вас не люди!

Полчаса спустя инвалид медленно спустился с лестницы, потоптался на солнцепеке возле своего дома и поднялся наконец к себе. Жена возилась у плиты.

— Ну как, Пауль?

— Ну как, мать?

Взялись они за руки, постояли понурившись.

— Ты еще не обедал, Пауль? Я тебе сейчас подам.

— Я ходил к доктору, напомнил ему, что не пришел он к нам в среду. Задал я ему перцу!

— Да ведь наш Паульхен умер вовсе не от дифтерита.

— Это безразлично. Я так ему и сказал: если бы ребенку сразу сделали укол, его не пришлось бы отправить в больницу. Вообще не пришлось бы. А доктор не явился. Ну, я ж его и пробрал. Надо же и о других подумать, чтоб такие вещи не повторялись. Может быть, каждый день случается такое, почем знать?

— Да ешь уж, ешь. А что тебе доктор ответил?

— Да что же он ответил? Он человек неплохой. Тоже — немолодой ведь, а целыми днями бегает по больным. Сам понимаю. А от беды не уйдешь — с каждым может случиться. Налил он мне коньяку рюмку, чтоб я успокоился. И супруга его тоже вышла.

— А ты, верно, наскандалил, Пауль?

— Нет, сперва только, а потом у нас все пошло тихо, мирно. Но должен же был кто-то ему об этом сказать. Он и сам с этим согласился. И человек он неплохой, но сказать об этом надо было!

Он трясся, как в ознобе, ел с трудом. Жена плакала в соседней комнате. Потом вместе попили кофе у плиты.

— Настоящий, Пауль.

Он понюхал кофе в чашке.

— По запаху слыхать.


* * * | Берлин-Александерплац | А ЗАВТРА В СЫРУЮ МОГИЛУ… ВПРОЧЕМ — УМИРАТЬ РАНОВАТО!