home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СРЕДА, 29 АВГУСТА

И вот уже два дня подряд Мицци не видится со своим покровителем. Она не отходит от своего ненаглядного Франца, обхаживает его, ездит с ним за город. Побывали они в эти дни в Эркнере и в Потсдаме. Но кое-что она, бесенок этакий, и теперь от него скрывает, и даже больше, чем прежде. Зато она уже не беспокоится за своего ненаглядного Франца: пусть себе ходит с Пумсовой компанией, она тоже не будет сидеть сложа руки! Она решила сама познакомиться с этой публикой — где-нибудь на танцах или в кегельбане. Франц почему-то никогда ее не берет туда. Вот Герберт бывает с Евой в таких местах, а Франц говорит: «Нечего тебе туда ходить, не хочу, чтоб ты водила знакомство со всякой сволочью».

Но наша Соня, она же Мицекен, хочет услужить своему Францу, наша маленькая кисанька хочет ему помочь — так ведь лучше, чем просто зарабатывать деньги. Она уж все там разузнает и сумеет его защитить.

И вот, на очередной танцульке в Рансдорфе, куда Пумсовы ребята прибыли в полном составе, появилась новенькая. Никто ее не знал. Пришла она с жестянщиком, но весь вечер не снимала маски с лица. Танцевала она со всеми, один раз даже с Францем, но только один раз, а то еще узнает ее по запаху духов. Это было в парке на берегу Мюггеля; как стемнело — вспыхнула иллюминация. Но вот отвалил от берега последний пароходик, битком набитый народом, оркестр сыграл прощальный туш, а наша компания и не думала уходить. Веселились и бражничали до самого утра.

А наша Мицекен порхает с жестянщиком. Тот важничает — вот, мол, какая у него шикарная подружка. Всех видела Мицци — и Пумса с его благоверной, и Рейнхольда, уныло сидевшего в уголке, — опять он все хандрит да хандрит, — и элегантного купчика. В два часа жестянщик увез ее в такси. Дорогой целовались взасос. А что? Подумаешь, большое дело, она как-никак недаром вечер провела, многое узнала, а от поцелуев ее ведь не убудет. Что же она узнала, наша Мицекен? Как что? Теперь она их всех в лицо знает, Пумсов этих! Мало вам? А жестянщик-то ее тискает. Ну и пусть, — она Францу все равно не изменит. Машина мчится в ночной темноте… Вот в такую же ночь эти негодяи выбросили ее Франца из автомобиля. Ну, теперь-то он с ними рассчитается; он-то уж знает, кто из них это сделал. Недаром они его боятся — вон даже Рейнхольда, нахала этого, к ней подсылали. Франц, Франц, милый, золотой мой, до чего же я тебя люблю, — и Мицци от избытка чувств к Францу так бы, кажется, и зацеловала до смерти жестянщика. А тот рад стараться. Ничего, целуй, голубчик, целуй, я тебе еще язык откушу! Ух, как подбросило! Лихач шофер, — он нас в канаву вывалит! Чудно как вечер провели!.. Куда ехать-то, направо или налево? Поезжайте куда хотите! Какая ты прелесть, Мицци! Раз я тебе, Карл, по вкусу пришлась, так и бери меня с собой почаще! Гоп-ля! Гонит как бешеный. Пьяный, что ли? Того и гляди в Шпрее нас утопит!

Нет, упаси бог, мне никак нельзя тонуть; мне так много еще надо сделать, на кого же я Франца оставлю? Что он собирается сделать — не знаю, а я чего хочу — ах, тоже не знаю… Но ни слова об этом. Чего он хочет — того и я хочу. Так хочу — прямо дух захватывает! Целуй же меня еще, еще! Обними крепче! Ох, душа с телом расстается…

Вдоль шоссе мелькают черные дубы… Карлуша, ты мне всех милей, дарю тебе сто двадцать дней! а дни-то не простые — с утром, с полднем и вечером!

…Пришли на кладбище два шупо, сели на могильную плиту и спрашивают всех, кто ни пройдет мимо, не знают ли они некоего Казимира Бродовича. Нет? Жаль! Этот Бродович лет тридцать тому назад что-то отмочил, а что — в точности неизвестно. Вот и теперь жди беды — больно уж народ пошел ненадежный. Так что надо бы снять у него отпечатки с пальцев и прочие приметы установить, а еще лучше сразу его задержать! Вы только скажите, где он, — мы уж его! Тюли люли!

Рейнхольд ходит по своей конуре, волоча ноги и ежеминутно подтягивая штаны. Нет, не впрок ему отдых и деньги, не впрок. Свою последнюю кралю он послал к чертям, и та, шикарная, ему тоже надоела.

Надо придумать что-нибудь новенькое. За Франца надо бы взяться. Опять этот осел сияет, ходит и хвастает своей подружкой — нашел чем хвастать! Пожалуй, стоит все же ее отбить у него! В прошлый-то раз как слюни распустила — смотреть было тошно!

Жестянщик, Маттер (в полиции он, впрочем, известен как Оскар Фишер) глаза выпучил, когда Рейнхольд спросил его о Соне. Откуда он узнал? Но коли знаешь, так чего уж там, и Маттер без дальнейших отговорок рассказал ему все. Рейнхольд доверительно обнял Маттера за талию и спросил, не согласится ли тот уступить ее на денек — он за город съездить с ней хочет. При этом выяснилось, что Соня-то вовсе не Маттера подружка, а Франца. Ну, да все равно — ты бы ведь мог уговорить ее прокатиться со мной, на машине, за город, в Фрейенвальде.

— Это ты уж у Франца спрашивай.

— С Францем я не могу об этом говорить, с ним у меня старые счеты, да к тому же ей я, видно, не нравлюсь. Это я уж заметил.

— Ну, тут я тебе не товарищ. Может, я сам хочу с ней крутить!

— Кто же тебе мешает?.. А мне бы ее только на одну поездку.

— По мне, Рейнхольд, пусть хоть все бабы на свете твои будут и эта тоже. Но только как к ней подступиться? Не украдешь — не возьмешь!

— Да ведь с тобой же она гуляет. Послушай, Карл, а если я тебе за это дело тысчонку отвалю?

— Что же, деньги на бочку!

…Двое шупо сели на камень и спрашивают всех, кто ни пройдет мимо, и все машины останавливают: не видел ли кто человека с желтым цветом лица и черными волосами? Его-то они и разыскивают. Что он там натворил или еще собирается натворить — им неизвестно. Хотите узнать, — прочитайте в газете, в уголовной хронике. Никто такого человека не видел, а может, кто и видел, да говорить не хочет. И пошли оба шупо в глубь по аллеям кладбища, а за ними — два агента идут в гражданском.

В среду, 29 августа, — после того как двести сорок два дня текущего, 1928, года канули в вечность и до конца его остается не так уж много… двести сорок два дня! Ушли эти дни на поездку в Магдебург, на операцию и на выздоровление, и Рейнхольда к водке в те же дни приучали, и Мицци появилась, и Пумсовы ребята первый раз в сезоне на дело ходили, и Франц снова обрел безмятежный покой; и все в эти дни; а вот теперь прошли они и больше не вернутся… Так вот, в среду, 29 августа 1928 года, жестянщик отправился с крошкой Мицци за город. Францу она сказала, что едет со своим покровителем. Почему она согласилась на эту прогулку, она и сама понять не могла. Она хотела Францу помочь, только как это сделать — не знала. Ночью ей приснился сон, будто ее и Франца кровати стоят в гостиной у хозяйки, прямо под лампой, — и вдруг штора на двери зашевелилась, и из-за нее медленно выползло что-то серое, какой-то призрак. Мицци вскрикнула и — проснулась. Смотрит — Франц крепко спит рядом с нею. Я уж помогу ему, ничего с ним не случится! Она снова легла… Приснится же такое: наши кровати и вдруг в хозяйской комнате…

Долго ли, коротко ли, и вот она с жестянщиком уже в Фрейенвальде! Хорошо здесь! Фрейенвальде — курортный городок с красивым парком; дорожки парка усыпаны желтым гравием, и много по ним ходит всякого народу. И как вы думаете, кого наша парочка встретила там, выйдя из летнего ресторана при кургаузе?

Землетрясение, молния, гром! взрыв на железнодорожных путях, рельсы стоят торчком, вокзал в щепы, грохот, пар, дым застилает глаза, душераздирающий вопль… я твоя, я ведь твоя…

Вот он подходит, садится рядом. Ну и пусть — не боюсь я его, — могу спокойно смотреть ему в лицо.

— Это фрейлейн Мицци, Рейнхольд. Вы уже как будто знакомы?

— Немного знакомы. Очень рад, фрейлейн.

И вот они сидят в летнем ресторане, в кургаузе, кто-то недурно играет на рояле. Сидит Мицци за столиком, в Фрейенвальде, а напротив нее — Рейнхольд.

Землетрясение, молния, гром, клубы дыма… Смерть! Смерть кругом.

Нет, это все же хорошо, что мы встретились, уж я его обо всем выспрошу, обо всем, и что там у Пумса, и чем у них Франц занимается; с этим человеком всего можно добиться, стоит его только как следует раздразнить, разжечь. Тогда он будет в моих руках. Замечталась Мицци: вот счастье, везет же ей. А из зала доносится пение: «Скажи «oui», дитя, мне по-французски, скажи мне «да» хоть по-китайски, хоть по-русски. Скажи, как хочешь — пусть это банально, но ведь любовь интернациональна. Скажи обиняком в туманной фразе, скажи тайком — или скажи в экстазе, скажи «oui», скажи мне «yes», скажи мне «да», и все, что хочешь, дам тебе тогда!»

А тут — и коньячок принесли, выпили они рюмочку-другую. Мицци призналась, что была на том вечере в Мюггельском парке, и завязалась оживленная беседа. Маэстро за роялем, по общему требованию публики, сыграл «В горах Швейцарии, в горах Тироля: ах, в Швейцарию, в Тироль, ты поехать мне позволь. До Тироля ведь совсем недалеко. Пьют в Тироле все парное молоко. И в Швейцарии красиво — горы справа-слева, выше всех — одна гора, под названьем Дева. А у нас, скажу вам прямо, уж в пеленках дева — дама. Вот поэтому в Тироль ты поехать мне позволь. Юхей! Холоройди!» Слова Фрица Роллера и Отто Странского, музыка Антона Професа — требуйте во всех нотных магазинах! Мицци хохочет — подпевает: «Юхей! Холоройди!» Сейчас мой милый Францекен думает, что я у старика, а я — с ним, с моим милым Францекеном, только он меня не видит!

А не прокатиться ли нам на машине по здешним местам? Все согласились — и Карл, и Рейнхольд, и Мицци, или в обратном порядке — и Мицци, и Рейнхольд, и Карл. А можно еще и так: и Рейнхольд, и Карл, и Мицци. Словом, все согласны! И надо же случиться, что в этот момент кельнер вызвал господина Маттера к телефону; так вот ты насчет чего все подмигивал, Рейнхольд, хитер же ты, брат! Ну, да ладно, так и быть, не выдам тебя! Мицци тоже улыбается; как видно, и она ничего не имеет против приятной послеобеденной прогулки вдвоем. И вот Карлхен уже возвращается от телефона. Карлхен мой, Карлхен, ты всех мне милей. Что случилось? Заболел кто-нибудь? Нет, срочно вызывают в Берлин. Ты, Мицци, оставайся, если хочешь, а мне придется съездить; сами знаете — дела, дела… Поцеловал он Мицци на прощанье… Смотри, Карл, не проболтайся! Да нет же, мышонок, будь спокойна! Случай, брат, большое дело, подвернется — действуй смело. Будь здоров, Рейнхольд, с праздничком тебя, Христос воскрес.

Взял Карл шляпу с вешалки и отчалил.

Ну, вот мы и вдвоем.

— Что скажете?

— Посудите сами, фрейлейн, стоило ли вам так кричать из-за пустяков в тот раз?

— Я очень испугалась.

— Что же, я такой страшный?

— Ах, в конце концов к любому человеку привыкаешь.

— Вы очень любезны.

Как она глазками стреляет, бесенок этакий, с кем хочешь поспорю, что она сегодня же моя будет. — Ой, не дождешься, миляга, помучаю я тебя, и ты расскажешь мне все, что знаешь. Ишь глаза пялит.

Наконец маэстро за роялем исчерпал весь свой репертуар, да и роялю пора отдохнуть, тоже устал ведь, баиньки хочет, Рейнхольд и Мицци пошли гулять, побродили по холмам, заглянули в лес. Идут под руку, болтают о том о сем. А он вовсе уж не так плох — этот Рейнхольд. В шесть часов пришли они назад в кургауз, а Карл уже прикатил из Берлина на машине и поджидает их. Не домой же возвращаться! Вечер-то какой! Сегодня полнолуние, пойдем в лес, будет чудесно. Сказано — сделано. В восемь часов они отправляются в лес — погуляли втроем, а потом Карла отослали в гостиницу, заказать комнаты и распорядиться насчет автомобиля. Встретиться условились позже, на террасе у кургауза.

Много в том лесу деревьев, много там бродит парочек под ручку, есть там и глухие тропинки. Рейнхольд и Мицци идут рядом и молчат. Замечтались оба. Мицци все хочется что-то спросить, только никак она не вспомнит что, ах, да бог с ним, еще успеется. Хорошо как с ним идти под руку, и вечер сегодня такой чудесный! Но, боже мой, что подумал бы Франц, если бы узнал! Хоть и хорошо здесь, а надо уходить поскорей. Рейнхольд держит ее под руку, идет он слева — ведь у него две руки, а у Франца одна только левая, вот он и идет всегда справа. Непривычно так идти. Какая у него рука! Вот это мужчина! Идут они меж деревьев, по мягкой земле… Да, у Франца губа не дура. Отобью я у него эту девчонку, поживу с ней месяц, а он пусть как хочет. А начнет бузить — получит при первом же случае по башке, так что не поднимется. Хороша баба! С огнем, и верна ему!

Идут, болтают. Стемнело. Лучше разговаривать, чем молчать. Мицци вздыхает, опасно, очень опасно идти молча, ощущая лишь близость друг друга. Она все по сторонам глядит, дорогу запоминает. Что же мне от него надо было, ах, господи, что же, в самом деле? Они почти все время кружат на одном месте. Но вот Мицци незаметно свернула в сторону шоссе. Вот те на, приехали.

Часы показывают восемь. Рейнхольд достал карманный фонарик, посветил, и они двинулись к гостинице, лес остался позади, птичий гомон, шум ветвей — хорошо… Что-то дрогнуло в Рейнхольде. Притих — сам на себя не похож, даже глаза посветлели. Мирно идет рядом с ней.

Жестянщик одиноко поджидает их на террасе.

— Заказал комнаты?

Оглянулся Рейнхольд, а Мицци уже нет, исчезла.

— Где ж она?

— Ушла к себе.

Постучался к ней в дверь. Подошел коридорный.

— Велели сказать, что уже легли.

В нем все дрожит. Ах, как было хорошо. Темный лес, птички… Что мне, в сущности, нужно от этой девчонки?

Эх, и хороша у Франца девочка, мне бы ее… Потом вернулся к Карлу на террасу; сели, закурили сигары, улыбаются друг другу.

— Что нам здесь делать? Спать и дома можно!

Рейнхольд все еще дышал медленно и глубоко, изредка попыхивал сигарой, а перед глазами — все темный лес; кружились они там на одном месте, а потом она вывела его обратно на шоссе…

— Езжай, если хочешь, Карл. Я здесь переночую.

Прошли они вдвоем к опушке леса, сели там у дороги и молча глядели вслед мчавшимся автомобилям. Много в том лесу деревьев, нога ступает как по мягкому ковру, много там ходит парочек… Эх, подлец я, подлец!


* * * | Берлин-Александерплац | СУББОТА, 1 СЕНТЯБРЯ