home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава шестая

Сон редко посещал Марину с того самого дня, как ис­чезла Аврелия. То был злосчастный день, хотя начи­нался он как праздничный, и Марина, отправляясь с Агафьей на ярмарку, даже не подозревала, каким страшным известием он завершится.

Возвратившись домой с купленным полотном и другими то­варами, она сначала просто удивилась тому, что Аврелия до сих пор не вернулась с прогулки, на которую пошла вместе с Кириеной. Но оснований для беспокойства пока не было, и Марина присела отдохнуть у окна. В ту минуту ей почему-то вдруг вспомнилась вся ее жизнь: детство, юность, встреча с До­нато, их трудная, но пылкая любовь, счастливые первые годы супружеской жизни, омраченные лишь одной серьезной раз­молвкой, когда Донато в порыве безумной ревности и гнева изменил жене с Бандеккой. С тех пор не было между ними ни измен, ни крупных ссор, и даже свою ревность Донато укро­щал, боясь обидеть жену. И все-таки их жизнь после исчезно­вения Примаверы уже нельзя было назвать полноценно счаст­ливой...

Отрешившись от раздумий и воспоминаний, Марина заня­лась домашними делами. Однако скоро ее начало одолевать беспокойство: время близилось к вечеру, а дочери все не бы­ло, и Марина отправилась к родителям Кириены, надеясь, что Аврелия задержалась у подруги. Но, когда выяснилось, что обе девушки не вернулись с прогулки, заволновалась и Евдокия, мать Кириены. Женщины решили пойти к главной площади, где чаще всего собиралась по праздникам молодежь. Волнение Марины усиливалось еще и оттого, что муж и сын были в отъ­езде и не могли поддержать ее в трудную минуту. Впрочем, и Евдокии приходилось не легче, поскольку муж ее, хоть и был дома, но тяжко болел и нуждался в уходе, а два маленьких сы­на, девяти и семи лет, едва ли могли помочь в поисках сестры.

Но, выйдя на улицу, Марина и Евдокия столкнулись с Ра­исой, вид которой вызвал у них не просто волнение, а насто­ящий ужас. Мокрая, изможденная, растерянная, она, шата­ясь, брела к дому отца. Первой мыслью женщин было, что несчастную девушку изнасиловали, и они тут же испугались за своих дочерей. Но когда Раиса, полубезумная от страха и измученная долгой борьбой с морскими волнами, расска­зала, что вплавь добиралась до берега, в то время как Аврелию и Кириену удерживали на лодке двое разбойников, один из которых — Бальдасаре, Марина и Евдокия поняли, что их дочерей постигло бедствие не меньшее, чем насилие: они попали в плен и теперь будут проданы в рабство. Скоро вокруг собрались люди, прибежал и Орест, отец Раисы, и девушке пришлось повторить свой рассказ, причем теперь она доба­вила, что Бальдасаре — вовсе и не Бальдасаре, а Угуччоне, злодей, поставляющий христианских девушек на турецкие корабли, и что Аврелию с Кириеной он собирался продать не то Коршуну, не то Веронике Грозовой Туче.

После этого убийственного известия настали для Марины черные дни и бессонные ночи. Вначале она проклинала не только похитителей дочери, но и всех, кто был поблизости, но не помог, в том числе и Раису, которая спаслась, хотя де­вушки оказались в плену именно из-за ее жениха. О, не зря этот негодяй Бальдасаре сразу не понравился Марине, не зря и Аврелия охотно его отвергла! Марина готова была прокли­нать даже собственного мужа, который не послушался ее и уехал по делам, и вновь именно в его отсутствие с дочерью случилось несчастье! История повторилась — и повторилась не менее горько, чем шестнадцать лет назад, когда пропала маленькая Примавера.

Марина металась без сна, чувствуя, что близка к безумию. Лишь в молитвах находила она слабое утешение да в совмест­ных с Евдокией хождениях в порт, где они расспрашивали всех прибывающих в Кафу моряков, не слышно ли что-нибудь о де­вушках, похищенных не то Коршуном, не то Грозовой Тучей.

И вот, через несколько беспросветных дней ожидания, по­явился проблеск надежды: до Кафы дошли слухи о том, что ко­рабль Коршуна потоплен корсарами ордена иоаннитов. О судь­бе пленников, правда, ничего не было известно, но утешала мысль, что устав родосских рыцарей запрещает торговать хри­стианами и, стало быть, пленников могли высадить в каком-нибудь порту.

Теперь храмы и корабельные причалы были теми един­ственными местами, которые посещала Марина. Она почти не ела и не спала, забросила домашнее хозяйство, общалась толь­ко с Евдокией, Агафьей, своим братом Георгием и другими священниками. Однажды Марина с Евдокией даже пошли к известной в округе прорицательнице, которую раньше избе­гали, потому что она была язычницей. И когда после долгих бормотаний над закопченным котлом старуха возвестила жен­щинам, что их дочери живы, Марина и Евдокия ухватились за это прорицание, как утопающий за соломинку.

«Аврелия жива! Она вернется!» — шептала Марина днем и ночью и жадно ловила новости о прибывших в Кафу кораб­лях или купеческих обозах.

В конце сентября до горожан дошли сведения о том, что у мыса вблизи Солдайи потерпел крушение корабль кафинского купца Лазаря Никтиона. В Кафе был созван совет, по­становивший отправить в Солдайю опытных людей, чтобы со­брать имущество с потонувшей галеры.

На Марину известие о кораблекрушении подействовало угнетающе: ей вдруг стало казаться, что на той галере, шедшей из Монкастро в Кафу, могла быть ее дочь. Она отгоняла эту страшную мысль от себя и ничего не говорила Евдокии, но с удвоенным усердием стала молиться святому Николаю, по­кровителю мореходов, прося о спасении потерпевших бед­ствие на море.

И, словно в ответ на ее молитвы, через две недели в Кафу прибыло несколько матросов с галеры Никтиона, спасшихся во время крушения. Марина и Евдокия поспешили поговорить с каждым, и один из них вспомнил, что перед отплытием к их шкиперу приходил известный многим купец и корсар Риналь­до и передавал письмо от какой-то девушки к ее родным. Но, увы, шкипер погиб при кораблекрушении, а другим ничего не известно об этом письме.

Хоть новость и не сулила ничего определенного, но Мари­на невольно воспрянула духом и даже стала подбадривать Ев­докию:

— Мне кажется, это было письмо от Аврелии! Кто бы другой мог написать своим родным в Кафу? Грамотные девушки у нас только среди знати, а разве кто-то из уважаемых семейств Кафы имеет дочерей в Монкастро? По-моему, нет. А если Аврелия сейчас там, то и Кириена с ней! Они ведь не оставят друг дружку!

— Дай Бог, чтобы все было так, как ты думаешь, — вздыха­ла Евдокия. — Только если наши дочери там, то почему не воз­вращаются домой?

— Мы же не знаем, какие обстоятельства мешают им вер­нуться! Может, как раз в этом письме они и просили за ними приехать. Боже, скорей бы возвращались Донато и Роман!..

В этот вечер Марина молилась в церкви, обращаясь к Бого­родице и ко всем святым, а еще мысленно попросила проще­ния у Донато за то, что в первые дни после исчезновения Ав­релии гневалась на него, обвиняла в несчастье и готова была проклинать.

А ночью — впервые за все тягостные недели ожидания — уснула глубоким сном. И под утро ей вдруг явственно приви­делась Матерь Божья, распростершая свой покров над дороги­ми Марине людьми: Аврелией, Романом, Донато и маленькой Примаверой, которая вдруг неожиданно превратилась во взрослую девушку.

Марина проснулась со слезами на глазах — но это были сле­зы не горькие, а принесшие сердцу облегчение. Она сразу же вспомнила, что сегодня — праздник Покрова Пресвятой Богородицы и, значит, сон ей приснился не случайно.

С каким-то просветленным состоянием души она пошла в храм Пресвятой Богородицы, где с утра началась торжествен­ная служба, и покинула церковь после всех прихожан.

А выйдя на улицу, Марина неожиданно столкнулась с Раи­сой. С того самого дня, как случилось несчастье, эта девушка избегала матерей исчезнувших подруг, но сейчас вдруг сама подбежала к Марине, заулыбалась и воскликнула:

— Здоровья вам, тетушка Марина! С праздником вас пресветлым! Сегодня в порт прибыл корабль под названием «Аль­ба». Радость вам от него будет большая!

— О какой радости ты говоришь? — настороженно взгляну­ла на нее Марина.

— Идите домой, там все и узнаете!

— Что, что тебе известно?.. Мне кто-то передал письмо? Го­вори ясней!

Она хотела схватить Раису за руку, но та ловко увернулась и со словами: «Дома все узнаете!» скрылась в уличной толпе.

Марина, волнуясь, заспешила к своему дому и, войдя во двор, едва не обомлела от счастливого потрясения: прямо пе­ред ней стояла Аврелия — живая, здоровая, улыбающаяся.

После объятий, поцелуев и слез радости Марина наконец обратила внимание, что дочь находится во дворе не одна: чуть поодаль за ее спиной стояли двое высоких статных мужчин, один постарше, другой помоложе, и красивая темноволосая девушка лет двадцати — двадцати двух, лицо которой показа­лось Марине смутно знакомым. Аврелия повернулась к своим спутникам, представила их матери:

— Эти люди спасли нас от разбойников-работорговцев с ко­рабля Коршуна. Но Кириена была ранена, и мы с ней какое-то время находились в Монкастро, где нас приютил в своем доме синьор Ринальдо Сантони. — Аврелия указала на мужчи­ну постарше. — Он по моей просьбе сразу же послал в Кафу весточку с попутным кораблем, но, как нам стало известно, корабль купца Никтиона потерпел крушение...

Марина кинулась горячо благодарить спасителей дочери, обратив внимание, что все трое чем-то смущены.

— Мама, я еще многое тебе должна рассказать об этих лю­дях! — волнуясь, объявила Аврелия и, видя, что мать напряг­лась и насторожилась, решила не начинать с самого ошеломительного для нее известия: — Мессер Ринальдо Сантони принадлежит к генуэзско-флорентийским нобилям, а дон Ро­дриго Алонсо де Кампореаль — из знатного арагонского рода. А еще они отважные капитаны, владельцы боевых галер, и оба пользуются покровительством ордена иоаннитов. И еще... Ро­дриго Алонсо — мой жених.

— Да, сеньора, я люблю вашу дочь и имею честь просить ее руки, — с поклоном объявил Родриго.

— Господи, как неожиданно... — растерялась Марина. — Даже не знаю, что вам сказать...

— Мама, ты всегда говорила, что не будешь неволить меня в выборе супруга. Так вот, этот выбор я сделала сама и от него не отступлюсь! — Аврелия упрямо тряхнула головой и стала рядом с испанцем, коснувшись его плеча.

— Боже мой, дочка, какая ты стала взрослая и решитель­ная! — всплеснула руками Марина. — Я ведь совсем не против твоего выбора, но давай дождемся возвращения отца. Они с Ро­маном будут не меньше моего потрясены такими новостями...

— Но это не самое большое для вас потрясение... — Авре­лия собралась с духом и выпалила: — Посмотри внимательно на эту девушку с такими же глазами, как у тебя, и с таким же медальоном, как у меня и Романа.

Она слегка подтолкнула вперед сестру, которая, вытащив свой медальон из-под платья, пристально и тревожно смотре­ла на Марину.

Через несколько секунд разглядывания, изумления, узнава­ния Марина наконец пришла в себя, осознав, что не спит и не грезит, и кинулась к обретенной дочери:

— Примавера, девочка моя!.. Я молилась столько лет об этом чуде!.. Богородица мне помогла!.. И медальон пригодился!.. Недаром Донато верил в силу древнего золота!.. Ты мне снилась сегодня и была совсем как наяву!.. Маленькая моя, какая же ты стала большая и красивая!..

Восклицания Марины, со стороны казавшиеся бессвязны­ми, для Примаверы были исполнены особого смысла и ожив­ляли в ее памяти звуки родного материнского голоса, касание ласковых рук, из которых маленькая девочка когда-то была грубо вырвана на долгие годы.

— Мама... — с усилием произнесла она слово, столь непри­вычное для Грозовой Тучи, но сейчас возвращавшее ее край­нему детству, к чистым истокам, пробившимся сквозь пепел некогда прерванной памяти.

Наконец, уверовав до конца в чудо возвращения дочери, Марина опомнилась и заметила, что вокруг приезжих собра­лись любопытные слуги во главе с Агафьей, радостно причи­тавшей на весь двор.

Тогда Марина, распорядившись, чтобы слуги занялись де­лом, а именно приготовили праздничный обед и наилучшим образом убрали гостевые комнаты, обняла своих дочерей и обратилась к их спутникам:

— Прошу в наш дом, синьоры, мы отпразднуем сегодня огромную радость семьи Латино! Отныне наш дом будет и ва­шим домом, где вы всегда найдете дружбу и помощь.

— Погоди, мама, — вдруг остановила ее Примавера. — Пре­жде чем мы войдем в дом, я хочу тебе объявить, что Ринальдо Сантони — тот человек, который когда-то вызволил меня из рук Нероне Одерико. Много лет Ринальдо был для меня дру­гом, братом, покровителем, почти отцом... а недавно стал мо­им венчанным мужем.

— Так ты замужем, дитя мое? — переспросила Марина и тут же обратилась к Ринальдо: — Я счастлива иметь такого зятя, как вы, синьор. Но почему так получилось, что за столько лет вы не могли найти родителей Примаверы?

— Ринальдо не знал, кто мои родители, — ответила за мужа Примавера. — А я от потрясений потеряла память и не могла ему ничего объяснить. Лишь совсем недавно, после встречи с Аврелией, я узнала, кто я такая, и стала многое вспоминать.

— А как же ты жила все эти годы, доченька? Где, в каком окружении?

— Я была пираткой Грозовой Тучей, мама, — вздохнула Примавера. — Но теперь с этим покончено.

— Вероника Грозовая Туча?.. — вскрикнула Марина. — Не может быть!..

Она внимательно оглядела девушку с головы до ног и не на­шла в ней ничего, что бы соответствовало как описанию Гро­зовой Тучи, которое разносили кафинские сплетники, так и представлению самой Марины о подобных особах. Прима­вера была одета в элегантное платье красного шелка, ее пыш­ные темные волосы кокетливо выбивались из-под кружевной повязки, в выражении лица, как и во всем облике, сквозила яркая женственность.

— Не могу поверить... — снова повторила Марина.

— Вы представляли Грозовую Тучу совсем другой, не так ли, синьора? — слегка улыбнулся Ринальдо. — Злые языки обри­совали ее кровожадной ведьмой, убийцей со свирепым лицом и змеями вместо волос. Но знайте, что Вера использовала ору­жие или для защиты, или против турецких пиратов, которые везли в неволю пленных христиан. Да, она жила среди корса­ров, носила мужскую одежду. Но теперь у нее будет совсем дру­гая судьба — женская.

— Да... глядя на вас, Ринальдо, и на нее, я верю в эту судь­бу, — тихо промолвила Марина. — Но как много я еще долж­на узнать про свое дитя!.. Пойдемте в дом, там и переговорим.

В доме все уселись вокруг большого стола, и начались раз­говоры наперебой, иногда бессвязные, иногда с женскими сле­зами, но чаще — с радостными улыбками и удивленными восклицаниями.

Скоро пришли Кириена с Евдокией и внесли дополнитель­ное оживление в беседу.

Слуги тем временем постепенно заполняли стол празднич­ными блюдами и напитками, но собеседники, не замечая уго­щений, продолжали без умолку говорить.

Когда послышался шум со двора, первой на него обратила внимание Кириена и, выглянув в окно, воскликнула:

— Роман и господин Донато приехали!

В ту же секунду девушка, позабыв о недавнем ранении, стре­мительно кинулась навстречу жениху, а Марина, перекрестив­шись, с благодарной улыбкой прошептала:

— Спасибо тебе, Матерь Божья, что всю нашу семью ты се­годня собрала под свой покров! Сон мой был вещим!

Аврелию, которая хотела бежать навстречу отцу и брату, Ма­рина жестом остановила:

— Погоди, дочка. Мне надо их сперва предупредить, подго­товить.

И она вышла во двор, к мужу и сыну, оставив дочерей и их возлюбленных с волнением дожидаться той встречи, которой как раз не хватало для полной радости необыкновенного дня.

Когда через несколько минут появился Донато, обе девуш­ки поднялись ему навстречу. Но Аврелия, предоставив стар­шей сестре первой обнять отца, сама подошла к стоявшему чуть поодаль брату и с улыбкой посмотрела на счастливо-по­трясенных Донато и Примаверу.

Праздник радостного соединения семьи был так похож на чудо небесное, что скоро новость о нем разнеслась по всем кварталам Кафы.

До ночи продолжалось веселое торжество в доме Латино, и каждого, кто в столь знаменательный день заглянул в этот дом, хозяева были рады приветить и попотчевать.

А за стенами дома жил своей шумной жизнью многолюдный и многоязычный город — город купцов и корсаров, моряков и зодчих, ремесленников и земледельцев, священников и врачей, чиновников и стражников, трактирщиков и грузчиков, уче­ных книжников и отчаянных авантюристов; кипела жизнь в об­ширной гавани, куда заходило множество кораблей с Запада и Востока, перевозивших рабов и вино, зерно и пряности, шел­ка и фарфор, меха и кожи, оружие и драгоценности.

Почти три четверти века было еще отмерено городу оставать­ся Кафой — важнейшей гаванью Черного моря, расположенной на пересечении торговых путей, населенной разными народа­ми, управляемой предприимчивыми итальянскими купцами. А потом, после османского нашествия, Кафа на три века пре­вратилась в Кафе — владение турок и татар, называемое ими еще Кучук-Истанбулом — Маленьким Стамбулом. А в конце во­семнадцатого столетия славяне отвоевали Крым у Османской империи и вернули городу его древнее греческое название — Феодосия.

Сколько веков миновало... но, кажется, до сих пор в старин­ной части Кафы-Феодосии, между башнями, храмами, полураз­рушенными стенами цитадели и холмами, сбегающими к причалам, бродит память о романтических героях прошлых лет...


Глава пятая | Корсары Таврики | Послесловие