home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятая

Когда время уже перевалило за полдень, Аврелия вышла погулять в саду. Сентябрьский день выдался почти без­облачным, ясным, словно умытым после легкого ночно­го дождя, а сочетание зеленой и желтой листвы придавало осо­бое, немного грустное, очарование осеннему саду. Девушка бродила между деревьями, наслаждаясь возможностью побыть наедине со своими мыслями. В последнее время она поняла, что одиночество тоже может быть своеобразной роскошью, спасе­нием от несвободы. В доме Ринальдо Аврелии постоянно каза­лось, что чужие и порой недобрые взгляды замечают ее ду­шевные метания, и это было ей тягостно. И даже оставаясь наедине с Кириеной, Аврелия чувствовала невольное смуще­ние, ибо подруга слишком многое угадывала и понимала.

Но сейчас Кириена уснула, из четверых раненых матросов в доме осталось только двое, но и они спали после снадобий Филимона, Ринальдо еще на рассвете уехал по делам, Хлоя от­лучилась на базар, где любила подолгу болтать с товарками, а Ивайло, пользуясь отсутствием жены, пошел к приятелю пропустить чарку-другую. Но самое главное — в доме не было Вероники, чье присутствие кафинская девушка ощущала осо­бенно болезненно и остро.

Утром Аврелия случайно услышала, что Родриго уезжает на неделю в Ликостомо, а Вероника до самого вечера будет на ли­мане. Теперь, наедине с собой, у Аврелии было время обду­мать, как ей следует поступить. Да, она уже вполне осознала, что любит Родриго, и, несмотря на все преграды и опасности этой любви, такой неподходящей и безнадежной, не может из­гнать ее из своего сердца. Но она уверила себя, что причиной тому — ее частые встречи с Родриго, которые подпитывают за­претное чувство, а вот если разлука положит конец этим встре­чам, то и мучительную тайную любовь можно будет одолеть.

Возможно, отъезд Родриго — это знак судьбы, думала Авре­лия, и до его возвращения ей надо обязательно попасть на ко­рабль, отплывающий в Кафу, что сделать будет нетрудно, поскольку и Вероника в этом очень заинтересована.

И тогда — свобода от оков упрямой любви, возвращение до­мой, радость встречи родных людей...

Все это Аврелия хорошо понимала умом, но сердце ее бун­товало против доводов рассудка. Сердцу хотелось еще одной встречи, еще одного взгляда и, самое главное — решительно­го и открытого объяснения, после которого можно будет либо поставить крест на всех своих робких надеждах, либо...

Но додумать это «либо» девушка не успела, потому что услы­шала за своей спиной скрип открываемой калитки и звук ша­гов. Она вздрогнула, словно застигнутая на месте преступле­ния, и первой ее мыслью было, что это Вероника вернулась раньше времени. Но, оглянувшись, она увидела того, кого хо­тела, боялась и уже не надеялась увидеть: по садовой дорожке к ней приближался Родриго. Девушка невольно сделала пару шагов ему навстречу и остановилась. Несколько мгновений они молча смотрели глаза в глаза, потом Родриго чуть хриплым голосом произнес:

— Аврелия, я, может, буду сейчас говорить с тобой сбивчи­во и нескладно, но я волнуюсь, как мальчишка.

Она даже не заметила, что и сама перешла с ним на «ты»:

— А я думала, ты уехал отсюда на целую неделю...

— Мне пришлось обмануть Веронику и остальных; это был единственный способ поговорить с тобой наедине. Я не мог до­пустить, чтобы ты уехала в Кафу до того, как мы объяснимся.

Аврелия чувствовала одновременно и радость, и смятение, и страдание. Она прижала руку к груди, словно хотела унять торопливые, гулкие удары сердца.

Родриго, чуть коснувшись ее талии, повел девушку к ска­мейке, окруженной, словно шатром, навесом из дикого вино­града. Это было самое укромное и уединенное место в саду.

Когда они сели, Аврелия вдруг, неожиданно для себя, заго­ворила первой:

— А может, лучше расстаться без всяких объяснений... и со­хранить друг о друге ничем не омраченные воспоминания?

— А ты считаешь, что мое признание их омрачит? — Горя­чий взгляд Родриго заставил ее смятенно опустить глаза. — Можешь как угодно отнестись к моим словам, но я их скажу. Иначе всю жизнь буду мучиться, что не сказал, не выяснил все до конца... Так знай же, Аврелия, что я люблю тебя! И, Богом клянусь, душой своей, что никогда и ни к кому еще не испы­тывал такого светлого чувства! Да, я не ангел, на моей совести немало грехов. Обычно мужчины вроде меня называют любо­вью вожделение, обладание женщиной. Но к тебе у меня все иначе! Я ведь даже не коснулся тебя, не поцеловал твоей руки, не осмелился смутить нескромной шуткой. Это, конечно, не значит, что мое тело не жаждет близости с тобой, но я бы не посмел предложить тебе близость прежде, чем ты согласишь­ся стать моей женой и нас соединят святые узы у алтаря. — Он замолчал, взволнованно переводя дыхание. — Что скажешь мне, Аврелия? Теперь все от тебя зависит.

Они были так поглощены своим объяснением, что не заме­чали ничего вокруг. Порывистый ветер шелестел живой листвой на ветках и опавшей — на земле, и сквозь этот шелест молодые люди не уловили звук шагов Ринальдо, вошедшего во двор как раз в тот момент, когда они усаживались на скамейку. А он, увидев их издали, догадался, что это не случайная встреча, и его первым побуждением было вмешаться, уличить Родриго в вероломном обмане. Но жизненный опыт подсказал Риналь­до действовать осторожно, и он решил прежде выяснить, на­сколько честны Родриго и Аврелия и как далеко зашли их отно­шения. Приблизившись к увлеченным собеседникам со спины, он стал за скамейкой, где заросли дикого винограда делали его незаметным. Ответ Аврелии на прямой вопрос Родриго сразу же подтвердил то, о чем Ринальдо, впрочем, и так догадывался: мо­лодых людей пока еще не за что осуждать.

— Мне трудно говорить, Родриго, — вздохнула Аврелия. — Видит Бог, я старалась не думать о тебе и старалась не замечать твоих взглядов. Считала, что для тебя это просто забава, игра. Ведь о таких, как ты, говорят: у него в каждом порту по возлю­бленной. Но как мне быть теперь, когда ты признался в люб­ви... и я так хочу верить, что это серьезно...

— Это более чем серьезно! — пылко воскликнул испанец.

— Хочу верить, но не могу... слишком трудно. И перед гла­зами такой красноречивый пример твоего непостоянства — Вероника. Говорят, вы с ней уже два года вместе, она невеста твоя. Наверное, ей ты тоже клялся в любви, обещал сделать своей женой. Ведь она гордая девушка и не сдалась бы так про­сто, если бы ты не убедил ее в своей любви и верности, как сей­час убеждаешь меня...

— Аврелия, до чего же мне тяжелы твои упреки!.. — в голо­се Родриго звучало страдание. — Да, я виноват перед Верони­кой, но, клянусь, я не думал ее обманывать! Когда я призна­вался ей в любви, то действительно любил... или мне казалось, что люблю. Ведь на нее нельзя было не обратить внимания — такая необычная, смелая, яркая, словно диковинный цветок, совсем не похожая на других женщин. Сперва меня очень при­влекала эта новизна, потом стала утомлять, мне не хватало в Веронике женского начала. Со временем я понял, что это не любовь, а лишь увлечение, сила которого постепенно ослабе­вала. Я уже не мог себе представить, что проживу с Вероникой всю жизнь. Видно, мы не предназначены Богом друг для дру­га. Но до конца я это понял, лишь встретив тебя. Ты — моя судьба, Аврелия, с тобой я хочу быть рядом до глубокой старо­сти и знаю, что никогда мне это не наскучит и никогда я не взгляну на другую женщину, если ты будешь моей.

— Молчи, Родриго!.. — Она легонько прикрыла его рот сво­ей ладонью. — Мне больно тебя слушать, потому что... потому что я тебя тоже люблю, но не имею на это права. Между на­ми — неодолимые преграды...

— Какие преграды, ангел мой? — Он поцеловал и прижал к своей груди ее руку. — Слышишь, как бьется мое сердце? Это от радости, оттого, что ты тоже призналась мне в любви. Мы лю­бим друг друга, а это главное! Я уже давно сам распоряжаюсь сво­ей судьбой, и мне никто не запретит выбрать жену себе по серд­цу. Что же касается твоих родителей, то я надеюсь убедить их, что буду хорошим мужем для тебя. Я достаточно богат, чтобы ты ни в чем не знала нужды. Я знатного рода, с которым никому не за­зорно вступить в союз. Или, может, их отпугнет мой корсарский промысел? Но я действовал под покровительством ордена иоаннитов, высоко чтимого во всем христианском мире. И потом, раз­ве в Кафе мало купцов, которые начинали как корсары? Нет, я не думаю, что это такое уж неодолимое препятствие...

— Ты не о том говоришь, Родриго! — прервала его Авре­лия. — Дело не в моих родителях и не в твоем корсарстве. Не­одолимое препятствие — это твоя клятва Веронике. Ты не мо­жешь ее нарушить. И Вероника тебя не простит.

— Да, мне неловко перед ней, — вздохнул Родриго. — Но разве любовь — это обязанность? Нет, это чувство, и чувство свободное, оно не терпит насилия над собой. И если я буду лю­бить тебя, а женюсь на Веронике — кому из нас троих это при­несет счастье?

— Не знаю, что тебе сказать...

— Скажи «да»! Скажи, что согласна стать моей женой, и мы немедленно уедем отсюда в Кафу, и я буду просить твоей руки у твоих родителей!

— Прежде чем дать тебе ответ, я хочу, чтобы ты честно во всем объяснился с Вероникой. Она должна понять и простить нас, а иначе... иначе не будет нам с тобою счастья.

— Аврелия, дитя мое, ты просишь о невозможном!.. — вос­кликнул Родриго почти с отчаянием в голосе. — Ты не знаешь Грозовую Тучу! Да она из упрямства не откажется от задуманного! Будет добиваться своего до победы, а любую уступку по­считает поражением! Если мы станем дожидаться ее понима­ния и прощения, то не поженимся никогда!

— Как бы там ни было, Родриго, но без твоего откровенного разговора с Вероникой и наш разговор не имеет смысла. — Ав­релия резко поднялась с места и выдернула свою руку из руки испанца. — Мы не должны сговариваться тайно и обманывать Веронику. Это будет нечестно. Прости...

Не оглядываясь на него, девушка побежала в дом. А Родри­го еще немного посидел на скамейке, потом, вздыхая и пону­рив голову, пошел прочь со двора.

В то время как Родриго и Аврелия объяснялись между со­бой, Вера спешила поскорее встретиться с тетушкой Невеной. По дороге она вспомнила, что приготовила для Невены подар­ки, и повернула к дому Ринальдо, чтобы взять их с собой.

Проходя мимо причала, где стоял корабль, прибывший из Константинополя и принесший тревожную весть об осаде Смирны, Вера снова подумала о Карло и о его письме, о кото­ром так долго забывала, а теперь нетерпеливо хотела прочесть.

И чем дальше, тем медленнее становился ее шаг. Девушке вдруг пришло в голову, будто Карло может сообщить в письме нечто такое о Родриго, что сразу же ее разочарует и заставит отказаться от союза с испанцем. Вера боялась этого, но краем сознания чувствовала, что это может в какой-то мере даже при­нести ей облегчение: слишком устала она от неопределенно­сти отношений с Родриго и минутами чуть ли не начинала со­мневаться в своей любви к нему. «А вдруг это уже и не любовь, а лишь мое вечное упрямство в достижении цели?..» — внезап­но подумала она и сама испугалась этой мысли.

Но все ее сомнения разом улетучились, как только девушка увидела Родриго. Он шел от дома Ринальдо, задумавшись, гля­дя себе под ноги, и не заметил Веру, отпрянувшую за широкий ствол старого дуба, что рос у ворот усадьбы.

У девушки похолодело в груди: значит, он обманул ее, как наивную простушку, выдумал историю с поездкой в Ликостомо, а сам свернул с дороги, чтобы броситься в объятия Аврелии!

И как ловко устроил, чтобы никто не помешал их свиданию — и в первую очередь — она, Вероника Грозовая Туча!

Так чем же эта кафинская девчонка смогла его околдовать, заставить идти на обман и риск?!

Вера негодовала — и снова любила Родриго или свою лю­бовь к нему, и снова ревновала, и снова страдала из-за уязвлен­ного женского самолюбия.

Несколько мгновений она колебалась: бежать ли за Родри­го и требовать у него объяснений, или кинуться к Аврелии и за­дать ей хорошую трепку, а потом немедленно выдворить их с подругой из Монкастро. Немного подумав, Вера останови­лась на последнем.

Она пришла к выводу, что всем этим хитростям Родриго на­учила Аврелия — ловкая притворщица, решившая соблазнить и привязать к себе возлюбленного Грозовой Тучи. Думая плохо о сопернице, Вера испытывала хоть какое-то облегчение и даже чувствовала себя вправе отомстить юной интриганке, каковой считала Аврелию.

Толкнув калитку, она вошла во двор и тут же вздрогнула, встретившись с Ринальдо.

— Ты уже дома? — удивилась Вера. — Давно ли вернулся?

— Только что. А ты где была? — Он смотрел на нее внима­тельным и каким-то напряженным взглядом.

— Я? По просьбе Родриго показывала его людям рыбацкие деревушки на лимане. — Она нервно рассмеялась. — А сам Ро­дриго с утра уехал в Ликостомо улаживать какие-то дела с бывшими пленниками. Да, видно, не доехал, потому что я сейчас видела его здесь недалеко. А он меня даже не заметил. Навер­ное, был под впечатлением от свидания со своей красоткой. Я обо всем догадалась, дядя.

— Вероника, мне не нравится твое состояние. — В голосе Ринальдо сквозила тревога. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты что-то недоброе задумала.

— Нет, дядя, что ты, дорогой, не беспокойся! — Она снова нервно рассмеялась и вдруг стала очень серьезной, даже мрачной. — Скажи... наверное, я не женщина, я хуже других, если Родриго полюбил ее?..

Руки Веры судорожно сжались в кулачки, она поднесла их к груди, а Ринальдо накрыл сверху своей ладонью и глухим го­лосом сказал:

— Ты прелестная женщина, но женское в тебе подавлено, нужно его возродить. А Родриго, видно, по-настоящему этого не смог... или не захотел. Ты еще будешь любима, ты достой­на самой большой любви. Но Родриго — не твоя судьба.

— Хочешь сказать, что я должна отдать его этой маленькой интриганке?

— А если Аврелия гораздо лучше, чем ты о ней думаешь?

— Вот как, ты ее защищаешь? Может, она и тебя очаровала?

— Вероника! — Ринальдо отступил от нее на шаг, и между его бровями пролегла глубокая, хмурая складка. — Мне не нра­вится, как ты говоришь об этой девушке. Что ты задумала? Что ты собираешься делать?

— Что я собираюсь делать? — Она передернула плечами. — Сейчас собираюсь пойти к тетушке Невене, она вчера верну­лась с богомолья. Вот только возьму подарки для нее.

С этими словами девушка заспешила в дом, а Ринальдо тре­вожно посмотрел ей вслед.

И тревога его была не напрасна, потому что не за подарком направилась Вера; ворвавшись в комнату девушек, она с по­рога испугала их гневными восклицаниями:

— Лживая, распутная негодяйка! Значит, ты все-таки не успокоилась, решила обманом заполучить Родриго?! Я только что видела его возле дома! Он был у тебя?

Аврелия растерянно отступила к стене, а Кириена, проснув­шаяся от крика, испуганно таращилась на разъяренную фурию.

— Что смотришь на меня своими невинными глазками, ли­цемерка? — Вера подошла к Аврелии вплотную и вдруг схва­тила ее за шею. — Я задушу тебя, подлая тварь!

Кириена завизжала, а через секунду в комнату ворвался Ри­нальдо и, схватив Веру сзади за плечи, оттащил от Аврелии.

Но, цепляясь за соперницу, Вера успела разорвать ей платье на груди, и в прорехе блеснул золотой медальон. Увидев при­метное украшение, Вера на миг застыла, а потом порывистой птицей кинулась к Аврелии и, взяв цепочку с медальоном в ру­ку, взволнованно спросила:

— Откуда это у тебя? Где ты взяла?

— Это... это фамильное украшение, — сдавленно прогово­рила Аврелия. — Оно у меня с самого детства.

— А что на нем написано? — Вера присмотрелась. — «Авре­лия»?

— Да. Отец решил всем своим детям надевать на шею оди­наковые медальоны с их именами.

— Но у меня точно такой же! — Вера вытянула из-за пазухи цепочку с медальоном. — Дядя говорил, что это фамильное украшение семьи Сантони.

Она оглянулась на Ринальдо, но он молча отвел глаза в сто­рону. Зато Аврелия так и вскинулась при взгляде на медальон Грозовой Тучи и, быстро осмотрев его, потрясенным голосом произнесла:

— Примавера!.. Не может быть!..

— Да, так звали мою бабушку, — сказала Вера и снова огля­нулась на Ринальдо, ища подтверждения, но он снова промол­чал, отводя взгляд.

— Это невозможно, таких совпадений не бывает! — вос­кликнула Аврелия. — Мою старшую сестру звали Примавера, и это точно ее медальон! Где ты его взяла, Вероника?

— Ты намекаешь, что я его украла?! — с угрозой накинулась на Аврелию Вера, но Ринальдо снова ее удержал. — Ты смеешь считать меня воровкой? Не я, а ты воровка, тайком крадущая чужих женихов!

— Замолчи, Вера! — прикрикнул на нее Ринальдо. — Авре­лия не хотела уводить Родриго тайком, она требовала, чтобы он честно с тобой объяснился. Я случайно услышал их разго­вор и могу поклясться, что эта девушка вела себя достойно.

Аврелия растерянно переводила взгляд с Веры на Риналь­до, потом, снова сосредоточившись на медальоне, ломким го­лосом спросила:

— Ради Бога, объясните, синьор Ринальдо, как к вашей пле­мяннице попал медальон моей сестры?

— Да этот медальон у меня с самого детства, сколько себя помню! — воскликнула Вера. — Скажи ей, Ринальдо!

Вместо ответа он обратился к Аврелии:

— А где сейчас ваша сестра?

— Примавера исчезла шестнадцать с половиной лет тому назад, — вздохнула Аврелия. — Долгое время все думали, что она упала со скалы в море и утонула, но недавно одна женщи­на открыла нам тайну, что Примаверу украл некий страшный человек, враг нашей семьи.

— Он был генуэзец? Как его звали? Не Элизео? — быстро спросил Ринальдо.

— Его настоящее имя было Нероне Одерико, но он мог скрываться и под другими именами.

— А откуда он ее выкрал?

— Из нашего имения Подере ди Романо — это к востоку от Солдайи.

— Да... кажется, все сходится... — Ринальдо повернулся к Ве­ре. — Прости, если то, что ты сейчас услышишь, потрясет тебя. Ты не племянница мне, Примавера, а сестра этой девушки, Аврелии. — Он сделал паузу, взволнованно переводя дыхание — Когда-то один негодяй выкрал маленькую девочку не то на про­дажу, не то ради получения выкупа, а мы с Карло спасли эту бедняжку. Но так и не смогли узнать, кто она и откуда, потому что ее похититель был убит в драке, а девочка потеряла память, помнила только свое имя — Вера — и все время его повторяла. Она была чем-то похожа на мою маленькую племянницу Веро­нику, погибшую вместе с моей сестрой на корабле Ихсана. Эта спасенная малышка так тронула мое сердце, что я решил выдать ее за свою племянницу — тем более что у меня не осталось на свете близких людей, а она своих напрочь забыла или, может, как мне думалось, была сиротой. Шло время, ее родители так и не отыскались, а я привык к этой новой Веронике как к род­ной. Когда она подросла, Карло убеждал меня открыть ей прав­ду, но я боялся, что для нее правда будет лишь большим разоча­рованием. А потом, когда она влюбилась в гордого испанского идальго, я и вовсе не мог рассказать, что моя Вероника, по сути, найденыш, девушка неизвестно какого рода и племени. — Ринальдо помолчал, искоса поглядывая на Веру. — Так и полу­чилось, что я скрыл правду о твоем происхождении. Но правда все равно открылась. Не знаю, как ты к этому отнесешься, Ве­роника... то есть Примавера... но мне сейчас стало легче, слов­но камень свалился с души.

Пока он говорил, Вера смотрела на него застывшим взгля­дом, и в ее памяти внезапными проблесками стали высвечивать­ся картины давно забытого прошлого. Но если раньше первым детским воспоминанием девушки было лицо молодого Риналь­до, его сильные руки, вызволившие ее из жадных лап страш­ного человека, то теперь время углубилось дальше в прошлое. Перед мысленным взором Веры мелькали зеленые лужайки кра­сивой усадьбы, улицы шумного портового города, комнаты уют­ного дома, а главное — лица, лица людей, казавшиеся такими близкими и дорогими, что защемило сердце. Тряхнув головой, чтоб отрешиться от странных, разрозненных воспоминаний, она неуверенно обратилась к Аврелии:

— Выходит, мы с тобой — сестры? Но я совсем тебя не помню.

— Конечно. И не вспомнишь, даже если к тебе вернется па­мять. Ведь я родилась в тот день, когда ты исчезла. Тебе тогда ис­полнилось пять лет, а нашему с тобой брату Роману — три года.

— Брат?.. Роман?.. — Вера потерла виски руками. — Я пом­ню — маленький мальчик... Он подпрыгивал за какой-то игрушкой, а я поднимала ее вверх...

— Да, да! Это, наверное, была деревянная разукрашенная лошадка, которую он очень любил! Мама рассказывала, как вы играли.

— Мама?.. — Слово, которого Вера уже и не вспоминала, за­ставило ее встрепенуться и пристально посмотреть в лицо Ав­релии. — Мне кажется, я могла бы ее узнать, если б увидела...

— Говорят, я очень похожа на маму, — мягко улыбнулась Аврелия. — Только глаза у меня отцовские. Зато твои глаза — точно как у мамы, такого же цвета.

— Маму зовут Марина? — внезапно спросила Вера. — А отца...

— А отца — Донато! — подсказала Аврелия. — Донато Лати­но. Наши родители знатного рода. У нас состоятельная и ува­жаемая в Кафе семья. А Роман уже не маленький мальчик, а взрослый юноша, очень умный и достойный. Кстати, Кири­ена — его невеста.

Аврелия вдруг обратила внимание, что подруги нет в ком­нате. Во время напряженного объяснения собеседники были так возбуждены, что не заметили исчезновения Кириены.

— Наверное, она испугалась и побежала звать на помощь... — пробормотала Аврелия.

И, словно подтверждая ее слова, через несколько мгнове­ний в комнату ворвался Родриго. За ним, прихрамывая, с тру­дом поспевала Кириена.

— Что здесь происходит? — Родриго обвел глазами всех при­сутствующих и тут же кинулся к Аврелии: — Она пыталась те­бя душить? Сделала тебе больно?

— Нет... нет, ничего. — Аврелия слегка отстранилась от Ро­дриго и, глядя на задумчивую Веру, поспешно сказала: — Бла­годаря ее горячности мы с ней нашли друг друга. Видишь, у нас одинаковые медальоны. Настоящее имя Грозовой Тучи — Примавера, и она моя родная сестра.

Родриго изумленно и растерянно уставился на Аврелию, по­том перевел взгляд в сторону Ринальдо и Веры:

— Что все это значит? Кто здесь кого обманывает? Вы всег­да утверждали, что родом из Генуи, из семьи Сантони. А у Аврелии отец — римлянин, мать — славянка. Или я что-то неправильно понял?

Примавера мельком взглянула на Родриго и внезапно, мах­нув рукой, усталым голосом произнесла:

— Ах, объясните ему все сами, а мне надо побыть одной.

И она пошла из дома походкой сомнамбулы.

Родриго и Аврелия неподвижно смотрели друг на друга, а Кириена от пережитого потрясения и телесной слабости ста­ла медленно оседать, держась за стенку. Ринальдо подхватил ее на руки и уложил на кровать, а потом кинулся вслед за При- маверой. Он догнал ее во дворе и остановил вопросом:

— Погоди, что ты задумала?

— Пока ничего, мысли мои разбегаются. Хочу побыть в оди­ночестве, прийти в себя.

— А на меня ты не держишь обиды? — Он внимательно и тревожно смотрел ей в глаза.

— Нет. Но мне еще надо привыкнуть к мысли, что мы с то­бой не родственники... и что меня зовут не Вероника, а При­мавера...

— Да, мы не родственники, зато у тебя теперь есть семья: отец, мать, брат, сестра. Они состоятельные и уважаемые лю­ди. А меня прости за то, что я, может быть, недостаточно усерд­но искал твоих родных. Если б я их раньше нашел, ты жила бы в окружении знатных людей, а не морских бродяг... Но отны­не твоя жизнь изменится к лучшему.

— Не говори мне ничего, Ринальдо. И оставь меня в покое, я хочу сама во всем разобраться.

— Но куда ты направляешься?

— Не очень далеко. Но ты не иди за мной, лучше поговори с этими... женихом и невестой. — Она невесело усмехнулась и зашагала прочь со двора.

Ее путь лежал к крепости Монкастро, между двумя стенами которой среди прочих строений приютился домик тетушки Невены.

Примавера шла, не замечая никого и ничего вокруг, углуб­ленная лишь в свой внутренний мир. Назвав Родриго и Авре­лию женихом и невестой, она словно бы смеялась над соб­ственной ревностью, и ревность, как ни странно, с каждой минутой угасала. «И что это я ополчилась на эту девушку... гм, мою сестру? — мысленно рассуждала Примавера. — Ведь, ка­жется, Аврелия — славная девчонка, добрая, смелая... и со мной вела себя честно, не хотела тайком отбивать Родриго, а требовала, чтоб он сперва со мной объяснился. Да, она со­всем не плохая. Так старательно ухаживала за подругой, да и за другими ранеными тоже. И у нее такое хорошее, милое лицо... как у мамы...»

На глаза Примаверы навернулись слезы от наплыва детских воспоминаний, что высвечивались из пелены забвения, слов­но огоньки из тумана.

Но было еще что-то, кроме воспоминаний, тревожившее ум и душу Примаверы. Она пока не могла этого понять, но чув­ствовала, что разгадка где-то рядом, совсем близко...

Невена встретила девушку радостно, но и с оттенком оби­ды за то, что два года Вера ее не навещала.

— Карло мне рассказывал, что ты себе нашла какого-то знатного жениха, так уж, верно, и стыдилась перед ним нашей простоты, потому сюда и не заезжала, — приговаривала бол­гарка, застилая стол полотняной скатертью и расставляя гли­няные миски с фруктами и пирожками. — А я-то тебя не забы­вала, и подруги мои тоже. Молились за твое счастье. Садись, угощайся, рассказывай, что у тебя нового в жизни.

— Нет, тетушка Невена, не хочется мне есть, — вздохнула Вера.

— Отчего это? Ты же всегда любила мою стряпню! Детка, да ты будто не в себе? Или обманул тебя тот заморский жених? Так уж твой дядя и Карло ему отплатят за обиду!

— Знаешь, Невена... а Ринальдо мне не родной дядя. Карло тебе об этом не говорил?

— Нет... — Болгарка от удивления округлила глаза и тяже­ло опустилась на скамью. — А как же ты узнала? Когда?

— Только что. Потом расскажу. А пока дай мне письмо Кар­ло. Ведь он оставлял для меня письмо?

— Письмо?.. Конечно! Как же я, старая, забыла? Вот, возьми! Невена вытащила из шкатулки, хранившейся в сундуке, ту­го скрученный свиток.

— Спасибо, тетушка. Я скоро вернусь.

Примавера вышла из дома и побрела по улице все той же сомнамбулической походкой, что появилась у нее после пере­житого потрясения. Свернув в укромное место за старой ча­совней, она села на сруб заброшенного колодца и, развернув свиток, принялась читать.


«Вера! То, что ты сейчас узнаешь, я давно хотел тебе сообщить, но не мог. Ринальдо взял с меня клятву, что я не скажу тебе ни слова, и я поклялся молчать. Но я не давал клятвы ничего не пи­сать об этом. К счастью, ты уже научилась читать, и я могу открыть тебе правду в письме. Знай же, что ты не племянница Ринальдо и зовут тебя не Вероника, а, скорей всего, Примавера, как написано на твоем медальоне. Этот медальон — единствен­ное, что связывает тебя с твоим истинным происхождением, а больше нам о тебе ничего не известно...»


Дальше Карло рассказывал то, о чем девушка уже знала со слов Ринальдо. Она торопливо пробежала глазами строчки, в кото­рых для нее не было почти ничего нового, но сразу же замедлила чтение и напряглась, как только дошла до фразы:


«А теперь хочу сказать тебе то, в чем я абсолютно уверен, хотя вы с Ринальдо этого пока не понимаете».


Девушка на мгновение подняла голову, чувствуя, как сердце тревожно забилось, словно в нем пульсировала уже близкая догадка, а потом снова углубилась в чтение:


«Мне хочется, чтобы ты узнала это прежде, чем пойдешь под ве­нец с Родриго Алонсо. Потому что не он твоя судьба, и не будете вы счастливы вместе, как не будет счастлив и Ринальдо, кото­рый почему-то уверен, что для тебя лучше по-прежнему считать его родным дядюшкой. Ринальдо упрям, он самому себе не хочет признаться в своих чувствах, а ты неопытна, наивна, да и не зна­ешь всей правды, а потому вы с ним похожи на двух одиноких странников, которые во мраке неведения бредут мимо друг дру­га. Но я помогу вам раскрыть глаза! Ведь недаром я когда-то готовился к духовному поприщу, я умею читать в душах людей то, чего они сами до поры не сознают.

Вы с Ринальдо любите друг друга! И любите не как родствен­ники, а как мужчина и женщина! В том для меня нет сомнения. Я много раз замечал, какими глазами смотрит на тебя Риналь­до, но мои просьбы открыть тебе правду он пресекал на корню. Он находил себе других женщин, хотя не любил их, а просто хо­тел или, в лучшем случае — жалел. Ты тоже металась, искала любви, но по-настоящему любила одного лишь Ринальдо. Ты рев­ниво относилась к его женщинам, считала их недостойными его, ты готова была лететь на край света, чтобы помочь ему, когда он страдал. Да, любовь твоя была несомненна, но только ты ведь думала, что любишь его как дядюшку.

Теперь, когда я открыл тебе правду, подумай о своих истин­ных чувствах к Ринальдо и пойми, что вы с ним созданы друг для друга. Дай Бог, чтобы ты вовремя прочла мое письмо и не сдела­ла ошибки, которую трудно исправить.

Не знаю, увижу ли еще когда-нибудь тебя и Ринальдо, но я из­дали вас благословляю».


Девушка уронила на колени прочитанный свиток и невидя­щим взглядом посмотрела вдаль.

Одна за другой всплывали перед Вероникой-Примаверой картины прошлого, и всегда рядом с ней был Он — самый кра­сивый, сильный, умный, добрый, смелый. Да, таким для нее был Ринальдо, и всех мужчин она невольно сравнивала с ним. Но если раньше она думала, что восхищается Ринальдо как родственником, почти отцом, то теперь, после письма Карло, собственные чувства представлялись ей в другом свете. Может, она и сама бы обо всем догадалась — тем более после того, как узнала правду о своем происхождении, но письмо приблизи­ло, ускорило волнующую разгадку...

Карло, верный, мудрый друг Карло, как прозорливо он по­нял то, что так долго было скрыто пеленой благородного, но неразумного обмана...

Сейчас Вера вспоминала себя в шестнадцать лет, когда впер­вые — и, опять же, не без подсказки Карло — к ней пришло понимание собственной женственности и захотелось из девчонки-сорванца превратиться в очаровательную королеву мая. Если бы уже в ту пору она могла знать, что мужчина ее мечты так близко! Может, не было бы тогда в ее жизни ни самоуве­ренного юнца Федерико, ни насильника Угуччоне, ни случай­ного любовника Луиджи, ни даже гордого красавца Родриго с его недолгой страстью и длительным обманом. О, если бы вернуть тот день, когда она, юная и беззаботная, впервые при­мерила на себя платье королевы мая!..

И тут девушка вспомнила, что белое атласное платье по-прежнему хранится в сундуке у тетушки Невены, и решила на­деть его именно сегодня, сейчас!

Болгарка немного удивилась, когда в дом влетела оживлен­ная, разрумянившаяся Вера и попросила немедленно достать то нарядное платье, которое когда-то Невена сшила ей к празднику королевы мая.

— А я уж думала, не пригодится тебе эта красота, — развела руками Невена. — Но что сегодня-то случилось? Уж не к об­ручению ли ты готовишься?

— Еще не знаю... может быть, — сдерживая волнение, сказала Вера. — Просто сегодня такой день... хочу быть кра­сивой.

— Наконец-то додумалась, что негоже пристойной девуш­ке разгуливать по городу в штанах, это ж не на корабле, — за­суетилась болгарка, доставая платье и прикладывая его к Ве­ре. — Оно тебе по-прежнему впору, фигурка-то у тебя такая же стройная, как в юности.

Через некоторое время Примавера, одетая в белое атласное платье, с серебристым обручем на тщательно расчесанных во­лосах, вышла на улицу и, сопровождаемая одобрительным напутствием тетушки Невены, направилась к воротам крепости. Прохожие, встречавшиеся ей на пути, оглядывались с востор­гом и удивлением, но она этого даже не замечала.

Выйдя за пределы крепостных стен, Вера на минуту задума­лась, куда же ей дальше повернуть: к дому Ринальдо или на бе­рег моря? И, хоть она всегда была сторонницей решительных и быстрых объяснений, сейчас ей почему-то стало страшно возвращаться в дом, где предстояли разговоры с Родриго, Аврелией, а главное — с Ринальдо! Хотелось подождать, собрать­ся с мыслями, унять волнение... И ноги сами понесли ее не к дому, а в сторону берега.

Тропинка, огибавшая обломок старой каменной стены, сво­рачивала к трем придорожным ивам, похожим на шатер. И вдруг, раздвинув их длинные ветви, прямо перед девушкой возник Ринальдо. Она вздрогнула, чуть отступив назад, быстро спросила:

— Ты следил за мной?

— Да, издали. Мог ли я тебя оставить одну, когда ты была в такой растерянности? Ведь, зная твою отчаянную натуру, от тебя чего угодно можно было ожидать. — Он окинул ее восхи­щенным взглядом: — Но, слава Богу, ты не наделала глупо­стей, а наоборот, оделась, как королева... или невеста.

— Когда-то я хотела быть в этом платье королевой мая, — грустно улыбнулась Примавера. — Но прекрасной дамы из ме­ня не получилось, а получилась пиратка Грозовая Туча.

— Может, другие и видят в тебе пиратку, только не я! Я-то знаю, что ты была нежной и милой девочкой, потом очарова­тельной девушкой, готовой расцвести в ореоле женственно­сти. Но судьба так распорядилась, что ты стала Грозовой Ту­чей. И во многом тут виноват я...

— Нет, Ринальдо, не говори так. Лучше повтори то, что уже сказал мне сегодня. Будто я... я достойна самой большой люб­ви. Ты действительно так думаешь?

— Да! — ответил он глухо и отвел глаза от ее прямого взгляда.

Они медленно пошли по направлению к берегу. Молчание между ними затянулось и было похоже на тлеющую искру, го­товую вспыхнуть ярким пламенем. Наконец, Вера нашла в се­бе волю заговорить:

— Карло, уезжая на Родос, оставил у тетушки Невены письмо для меня. Тебя оно тоже касается. Прочти.

Она протянула ему свиток. Они сели на плоский камень- песчаник возле спуска к берегу, и Ринальдо, развернув письмо, углубился в чтение, а Примавера незаметно наблюдала, как меняется выражение его лица.

Прочитав, он несколько мгновений молчал, глядя перед со­бой, потом со вздохом произнес:

— Что ж, Карло прав в отношении меня. Только зря он те­бе рассказал... о моей любви. Вдруг ты теперь из благодарно­сти, из чувства долга... из жалости, наконец... вздумаешь объ­явить, что тоже меня любишь. Мне больно будет слышать твое вымученное признание. Не менее больно, чем видеть тебя в объятиях Родриго, которого ты действительно любишь... к сожалению.

— И ты готов был благословить нас с Родриго и молчать о своих чувствах?! — воскликнула Примавера, сверкая глазами.

— Я хотел видеть тебя счастливой... вопреки всему.

— А теперь думаешь, что мое признание тебе будет выму­ченным, а не искренним? — спросила она почти возмущенно.

— Да, потому что не может такая молодая и прекрасная де­вушка из благородной семьи любить бродягу корсара, который старше ее на пятнадцать лет и основательно потрепан жизнью...

— Молчи! — Она прикрыла ему рот рукой. — Ты сейчас го­воришь совсем не то, что надо, зато молчал о том, о чем надо было говорить. Если бы ты раньше мне признался, что мы с то­бой не родственники!.. Да разве б я полюбила кого-нибудь дру­гого, если бы знала, что могу любить тебя!

— Это правда, Примавера? — Он схватил ее за плечи, пыт­ливо и страстно заглядывая в глаза. — Неужели со мной все происходит наяву? Сколько раз во сне я грезил, что мы вместе и любим друг друга!.. Но я отгонял эти сновидения, чтобы по­напрасну не страдать. Разве я мог надеяться, что ты меня по­любишь?

— Ах, Ринальдо!.. Было бы странно, если б я тебя не полюби­ла! Я всегда знала, что ты лучше всех мужчин на свете! Я знала это с детства. Когда я плакала, ты меня утешал, когда болела, ты не спал ночами у моей кровати, когда сомневалась, помогал мне советом. Благодаря тебе я никогда не оставалась без крова и пи­щи, всегда чувствовала себя защищенной. Ты заботился обо мне, словно мой ангел-хранитель. А я, глядя на тебя, думала: как счастлива будет та женщина, которой выпадет судьба стать тво­ей женой! Но я-то ведь считала свои чувства к тебе родственными. Теперь же понимаю, что любила тебя как мужчину, но не смела в этом признаться даже самой себе...

— А я не смел открыть тебе правду... боялся огорчить тебя, испугать этой правдой... Но, если были в моей жизни благо­родные поступки, то я совершал их ради тебя.

— И ты никогда не разочаруешься во мне? Не скажешь, что я не такая, как надлежит быть женщине?

— Никогда не разочаруюсь! Ведь моя любовь — не времен­ное увлечение, она проверена годами. Я люблю в тебе не при­чудливое существо, которое когда-то заинтересовало Родри­го, а тебя — истинную, такую, как ты есть на самом деле. Мне кажется, только я один и знаю тебя по-настоящему. И для ме­ня ты самая прекрасная женщина на свете!

Она провела пальцами по его седеющим вискам и вдруг по­чувствовала, как сердце переполняет нежность к этому чело­веку, который намного старше и опытней ее и, кажется, никогда в жизни не нуждался в жалости и снисхождении. Такую нежность она не испытывала даже к Родриго, а уж к другим мужчинам и подавно. В этот миг девушка поняла, что раньше ее любовные отношения с мужчинами были похожи на поеди­нок; теперь же ей хотелось быть женственно-слабой и, присло­нившись к сильному плечу своего ангела-хранителя, дарить ему всю любовь и нежность, на какую было способно ее про­будившееся сердце.

Ринальдо обнял девушку, и в крепости его объятий, в свер­кании взгляда она почувствовала огонь давно сдерживаемой страсти, и ее это мгновенно взволновало.

— Но согласится ли моя строптивая Грозовая Туча стать мо­ей женой? — спросил Ринальдо хрипловатым голосом. — Или для знатной кафинской девушки Примаверы не подойдет в му­жья простой шкипер с сомнительным прошлым? Согласится ли на это семья Латино?

— А я больше не буду Грозовой Тучей. Я хочу быть твоей пре­данной женой, мой отважный капитан. Ты сказал, что я похо­жа в этом платье на невесту? Пусть оно и будет венчальным! А что до семьи Латино... пока я еще в нее не вернулась, мы можем пожениться и без их согласия. Если, конечно, ты этого хочешь.

— Хочу больше всего на свете! И чем скорей, тем лучше! Мы и так уже потеряли слишком много времени.

— По твоей вине.

— Боже мой, как я был глуп все эти годы!.. Но теперь-то уж наверстаю с лихвой...

Он поцеловал Примаверу вначале нежно, словно приучая девушку к себе, а потом таким страстным и долгим поцелуем, что у нее закружилась голова.

Ранний осенний вечер уже накинул на землю свое легкое покрывало, но Ринальдо и Примавера продолжали целовать­ся, не замечая ни времени, ни наблюдателей, которые появи­лись неподалеку.

А этими наблюдателями — вернее, случайными свидетеля­ми страстного свидания — оказались Родриго и Аврелия.

— Вот видишь, а ты хотела, чтобы я объяснялся с Грозовой Тучей, — прошептал Родриго, указывая на самозабвенно це­лующуюся пару. — А все разрешилось само собой, как только они узнали, что не являются родственниками. Вернее, она узнала. А он был так глуп, что молчал и любил ее тайно.

О, я всегда подозревал этих двоих в слишком пристрастном друг к другу отношении и боялся, что это может закончиться инцестом. Но, благодарение Богу, они теперь вместе, а я сво­боден от всяких обязательств.

— А ты не ревнуешь Примаверу к Ринальдо? — лукаво по­грозила пальчиком Аврелия.

— Что ты, мой ангел, я только радуюсь за них! — Он пылко обнял девушку. — Одно меня огорчает: почему они целуются, а мы — нет?

Она сделала легкую попытку высвободиться из его рук:

— Но нельзя же так, на открытом месте... вдруг нас кто-нибудь увидит?

— Хорошо, если моя юная фея так стыдлива, отойдем в сто­ронку.

Он увлек девушку за росшие на пригорке ракиты и, заклю­чив в объятия, прижался к ее губам. Но после первого же по­целуя тихонько рассмеялся:

— Ты не умеешь целоваться, дитя мое.

— А это плохо? — растерялась она. — Тебе это не нравится?

— Что ты, наоборот! Это прекрасно! Я буду первым, кто на­учит тебя поцелуям и всему остальному.

— Ну, до остального дело не сразу дойдет... — Она слегка уперлась ладонями ему в грудь.

— Да, я знаю, что такие девушки, как ты, становятся женщи­нами лишь после венчания. Значит, оно должно состояться как можно скорей! Мой корабль готов отплыть в Кафу хоть завтра!


Глава четвертая | Корсары Таврики | Глава шестая