home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1400 год

Заслонившись рукой от яркого майского солнца, Вера вглядывалась вдаль, на проплывавшие по правому бор­ту берега. Корабль приближался к Константинополю с севера, от Черного моря. Девушке впервые в жизни предсто­яло увидеть знаменитый город, продолжавший именоваться столицей империи, которой, по существу, уже не было. Власть византийских императоров теперь распространялась лишь на Константинополь, узкую полосу земли вокруг него и несколь­ко маленьких владений на Пелопоннесе и островах.

Два века назад крестоносцы нанесли сокрушительный удар по великому городу, но империя после этого еще смогла восста­новиться, теперь же, в кольце османской осады, она, казалось, доживала последние дни. И все же защитники христианской столицы верили, что чудо спасения еще возможно. Несмотря на турецкую блокаду с суши, несмотря на бесчинства османских войск, опустошавших окрестности Константинополя, город держался благодаря тому, что султан не имел флота для морской блокады. А полгода назад император Мануил II отплыл из Кон­стантинополя, чтобы заручиться помощью Европы. Он надеял­ся, что европейские государи организуют крестовый поход про­тив османов. Но Вера слышала, как Ринальдо и Карло говорили между собой, что вряд ли такой поход соберется, хотя это очень прискорбно: ведь вслед за византийской столицей перед «сара­цинами» падут и другие христианские города.

Когда корабль вошел из Черного моря в Босфор, Вера про­сто любовалась красивым проливом, его причудливо изре­занными берегами, то скалистыми, то поросшими лесом, его холмами, между которыми иногда мелькали стены древних крепостей, но чаще — приземистые строения бедных дереву­шек, лепившихся вокруг старых церквей. А для Ринальдо и Карло открывшиеся картины имели и другой смысл. Вера слышала, как вздыхал Карло, повторяя: «Так проходит мир­ская слава... древняя слава Рима... Раньше здесь по обеим бе­регам были владения ромеев, роскошные виллы и богатые монастыри, а теперь?..» В самом узком месте пролива с азиатской стороны высилась крепость, несколько лет назад воз­веденная султаном Баязидом. Издали окинув взглядом ее мощные стены, Ринальдо заметил, что если туркам удастся построить такую же с европейской стороны пролива, то Кон­стантинополь будет отрезан от Черного моря и не выдержит такой жестокой блокады.

Но Веру, хоть она и привыкла прислушиваться к суждени­ям Ринальдо и Карло, судьба христианской империи заботила лишь постольку, поскольку это могло отразиться на ее собственной судьбе и на судьбе ее дяди. Девушка знала, что лишь немногие суда сейчас решаются плыть в Константинополь, и «Вероника» оказалась в числе таких кораблей, подвозивших к византийской столице зерно. Это плавание было выгод­ным именно в силу своей опасности: ведь константинополь­ские купцы готовы были хорошо платить капитанам кораблей за риск.

Ринальдо не хотел брать в это плавание Веру, но сопротив­ляться ее настойчивости было бесполезно. Она постоянно на­поминала ему, что он давно обещал показать ей большие го­рода — такие, как Константинополь. А еще твердила, что другие корабли плавают туда благополучно, ведь у султана по­ка, слава Богу, нет сильного флота, чтобы этому помешать. Когда наконец он согласился взять Веру на борт, вслед за ней напросилась в дорогу и Эмилия — новая подруга Ринальдо.

Вера с некоторой досадой покосилась на молодую женщи­ну, робко передвигавшуюся по палубе. Эмилия появилась в жизни Ринальдо недавно. Вера не была от нее в восторге, хо­тя признавала, что, безусловно, Эмилия лучше корыстной и вероломной Клаудии.

Девушка невольно вспомнила события трехлетней давно­сти, когда добытая в бою турецкая галера, переименованная в «Веронику», после починки вернулась из бухты Ай-Тодора в Монкастро. То было страшное время для Веры, пережившей насилие и не сумевшей отомстить за него до конца, посколь­ку следы «красавчика» так и не удалось найти. Тогда девушка, навсегда решившая отринуть свою женскую природу, была полна мрачных мыслей. Жизнь среди корсаров, жизнь девуш­ки-воина представлялась для нее единственно приемлемой.

А Ринальдо в те дни надеялся, что после возвращения в Монкастро, после бесед с Невеной, Клаудией и падре Доме­нико настроение Веры все же смягчится. Но так не случилось. Напротив, возвращение домой принесло новые разочарования не только Вере, но и самому Ринальдо. Оказалось, что за вре­мя его отсутствия Клаудия, испугавшись, что ее любовник тя­жело ранен и безнадежно разорен, решила сбежать. И не про­сто сбежать, а прихватить с собой все то ценное, что имелось в доме, включая шкатулку с драгоценностями Веры. Причем уехала она не одна, а в компании смазливого моряка Фабио, который, видимо, и уверил красотку в том, что капитан Ринальдо уже не поднимется. Правду об их побеге рассказала возмущенная Хлоя, и Вера сразу поняла, чем вызвано него­дование служанки: очевидно, Фабио, к которому Хлоя была неравнодушна, обещал взять ее с собой, а потом обманул, предпочтя служанке госпожу.

Предательство Клаудии еще больше убедило Веру в том, что отношения мужчины и женщины редко бывают искрен­ними. Она потом не раз говорила Ринальдо, что, если уж муж­чина в силу потребностей плоти не может обойтись без жен­щины, то лучше взять в любовницы женщину глупую — такая, по крайней мере, не обманет, как эта хитрая притворщица Клаудия.

Когда в жизни Ринальдо появилась Эмилия — дочь обеднев­шего купца из Горзовиума, — Вере показалось, что она именно такая и есть, недалекая, робкая женщина, с которой можно примириться. Эмилия недавно осиротела, и ей грозила бы участь трактирной девки, если бы Ринальдо не взял эту хорошенькую простушку себе в любовницы. Вера смотрела на нее снисходительно и даже готова была опекать — особенно после того, как Эмилия призналась, что беременна от Ринальдо. Сама Вера не понимала материнского инстинкта, как, впрочем, и других жен­ских инстинктов, но считалась с чувствами Эмилии и особенно Ринальдо, который, как она подозревала, любил детей, несмо­тря на свою внешнюю грубоватость. Ведь ни привычка к опасностям, ни суровый быт морехода не вытравили из него то, что было заложено хорошим воспитанием в благородной семье. Ве­ра думала о прошлом своего дяди с невольным уважением и по­рой сожалела о том, что ее саму судьба слишком рано выдерну­ла из того круга, к которому она принадлежала по рождению.

Но меняться и вести себя как женщина и воспитанная дама она не собиралась. За прошедшие три года Вера лишь тверже укрепилась в мысли, что ей прежде всего надо быть сильной и уметь за себя постоять при любых обстоятельствах. Она не только научилась владеть саблей и метко стрелять из арбалета, но и освоила те ловкие приемы борьбы, с помощью которых более слабый противник может победить даже силача. В этом ей помог Тьери, изучивший подобные приемы во время свое­го путешествия по восточным странам. Женские платья Вера уже почти не надевала и, казалось, прочно забыла о своей жен­ской сущности, как забыла о волнующих встречах с Федерико и о мечте стать королевой весеннего праздника. Сознательно огрубляя себя, она добилась того, что мужчины теперь едва ли видели в ней женщину. Лишь Ринальдо и Карло не уставали напоминать девушке, что она должна строить свою женскую судьбу, а не превращаться в бесполое существо.

Вера знала, что Ринальдо старается обеспечить ей достой­ное будущее, но после предательства Клаудии удача словно от­вернулась от него. Дом под Монкастро отнюдь не процветал, высокие покровители не появлялись, а галера «Вероника» оставалась единственным средством существования. При этом Ринальдо использовал корабль лишь для торговых плаваний, почти отказавшись от корсарства, которое раньше приносило ему основной доход.

Однажды Вера намекнула Ринальдо, что он стал избегать риска, потому и не имеет большой добычи. Он ответил, что да, не хочет лишний раз рисковать до тех пор, пока не устроит Ве­рину судьбу, поскольку, окажись он в плену или в тюрьме, де­вушка останется совсем одна и без защиты. На это Вера тут же заявила, что она не какая-нибудь нежная девица или избало­ванная дама и готова рисковать вместе с ним. А еще добавила, что для нее все равно не существует таких понятий, как репу­тация и положение в обществе.

И вот недавно Ринальдо повстречались люди, подсказав­шие, как совместить корсарство с законом и сделать грабежи мусульманских кораблей почетным промыслом, освященным церковью. В Монкастро приехали картографы Хорхе Риберо и Фернандо Оливес. Они были родом из Каталонии, но долго жили в Афинском герцогстве, где до недавнего времени пра­вила Арагонская династия, а потом в Константинополе, сре­ди купцов богатого торгового квартала. Составляя портоланы[24] они немало путешествовали по Средиземному морю, останав­ливались и на Родосе, где была главная цитадель рыцарей-госпитальеров[25]. Боевые галеры родосских рыцарей в последние годы стали бичом Божьим для кораблей турецкого и мамлюкского султанов. Их основные пути проходили по Средиземному морю, хотя изредка галеры ордена прорывались и в Черное море, чтобы атаковать гнезда мусульманских пиратов, давно там существовавшие.

Хорхе Риберо был хорошо знаком с ныне покойным Вели­ким магистром ордена Хуаном Эредиа и его племянником Ро­дриго Алонсо, которому было поручено поддерживать связи родосских рыцарей с Константинополем и черноморскими портами. К нему-то картографы и посоветовали обратиться ка­питану «Вероники». Испанцы говорили, что такие шкиперы, как Ринальдо, хорошо знакомые с черноморскими берегами и течениями, могут стать союзниками родосских рыцарей на Черном море, заручиться их благословением и поддержкой.

Родриго Алонсо сейчас находился в Константинополе, но, чтобы рейс «Вероники» туда не был порожним, Хорхе посове­товал загрузить галеру зерном, которое богатый константинопольский купец Юлиан Кидонис, хорошо знакомый испан­ским путешественникам, купит по выгодной цене — дай только Бог, чтобы корабль благополучно добрался до осажден­ного города.

Сам Хорхе Риберо сейчас не мог путешествовать по морю ввиду ухудшения здоровья, но его более молодой помощник Фернандо Оливес был заинтересован в скором возвращении в Константинополь и охотно сел на корабль, пообещав капи­тану свое содействие в делах.

И вот «Вероника» приблизилась к константинопольской га­вани. Из тех, кто находился на борту галеры, не все бывали здесь раньше. По крайней мере двое — Вера и Эмилия — ви­дели знаменитую столицу впервые в жизни. Город, многое утративший за годы грабежей и осады, был все еще великоле­пен. За лесом корабельных мачт гавани возвышались стены и крыши дворцов, по холмам карабкалось вверх множество зданий, четко выделялась на фоне ясного неба древняя остро­верхая Галатская башня, издали просматривались арки старин­ного акведука. Но величественней всех был купол Святой Со­фии, царившей над городом, «словно корабль над волнами моря». Сияли в лучах солнца разноцветные мраморы и позо­лота. Город произвел на Веру впечатление еще до того, как она ступила на его землю.

Рядом с ней разговаривали Фернандо Оливес и Ринальдо. Девушка услышала, как испанец сказал капитану:

— Здесь, конечно, уже не те порядки, что были раньше. В городе бедность, власть слаба, а потому развелось много во­ров и мошенников, особенно в порту. Но со мной вам нече­го бояться, я знаком со многими важными людьми, и порто­вые стражники меня знают. Я вас сразу же отведу в дом купца Юлиана Кидониса, который купит ваше зерно. Здесь, несмотря на общий упадок, на базарах и причалах все еще полно товаров. Однако греческие, славянские и мусульман­ские купцы предпочитают вести дела в старом городе, неже­ли торговать с генуэзцами на северном берегу Золотого Рога, в Галате.

— Но я ведь тоже, между прочим, генуэзец, — невесело усмехнулся Ринальдо.

Оливес сделал вид, что не расслышал его слов, и продолжал рассказывать о своих связях в городе и порту, а также расхва­ливать Юлиана Кидониса, которого называл самым просве­щенным из местных купцов.

Вера покосилась на испанца с некоторым подозрением, считая, что путешественник просто набивает себе цену. При­щурив глаза, Оливес внимательно вглядывался в приближаю­щийся берег. Он был скорее среднего роста, чем маленького, но рядом с высоким плечистым Ринальдо казался низеньким и щуплым. Впрочем, лицо его не было лишено приятности, как и почтительно-сдержанная манера себя вести. Вера даже замечала, что испанец словно бы немного робеет перед ней — во всяком случае, его явно настораживала мужская одежда и независимый вид племянницы капитана. И девушка отме­тила про себя, что ей нравится производить именно такое впе­чатление на мужчин. Это казалось куда лучше, чем похотли­вые взгляды или двусмысленные комплименты.

Очутившись в порту, Вера была поражена его многолюдно­стью и неразберихой. Девушке еще не приходилось бывать в столь оживленных местах, и в первые минуты ей показалось, что в разношерстной толпе и бесконечной суете нет никакого порядка. Но потом она поняла, что все эти грузчики, торгов­цы, проводники, попрошайки, жулики и зеваки подчиняются неким определенным, хотя и негласным законам. Разумеется, помощь Фернандо Оливеса очень пригодилась экипажу «Ве­роники». В порту уже ждали заранее оповещенные люди от Юлиана Кидониса, портовые чиновники не придирались, и скоро началась разгрузка корабля.

Впрочем, Вера не слишком вникала в деловую сторону по­ездки, ее больше интересовал сам город и его обитатели.

Шагая по главной улице, называемой Меса, она беспрестан­но оглядывалась по сторонам, удивляясь размаху, непривыч­ному для жителей маленьких городков и селений. Старый императорский дворец хоть и был заброшен, но даже в таком виде привлекал внимание, и на его территории чудесно сохра­нились базилика Василия и церковь Фаросской Богоматери. Поблизости находился знаменитый Ипподром, постепенно разрушавшийся, напротив него — патриарший дворец, в ко­тором сам патриарх уже не осмеливался жить. Только собор Святой Софии был по-прежнему прекрасен — как последний символ былого величия города, на который уходили остатки оскудевшей казны.

Пройдя затем мимо колонны Константина и форума Фео­досия, приезжие под предводительством Фернандо Оливеса свернули к Золотому Рогу, вдоль которого тянулись наиболее заселенные и богатые купеческие кварталы. По пути иногда попадались роскошные дома и здания монастырей, встреча­лись и богато одетые горожане, передвигавшиеся верхом или на носилках. Но чаще можно было видеть полуразрушенные строения и пустыри, а также поля и сады на месте некогда гу­сто заселенных улиц. Впрочем, этих признаков упадка Вера почти не замечала; ей даже нравилось, что в городе так много зелени, что участки домов перемежаются целыми рощами, в которых поют соловьи, шелестят листвой платаны, кипари­сы, оливы, пальмы и другие южные деревья, восхищавшие сво­ей красотой. Но она слышала, как сетовали ее спутники на об­нищание города, похожего в отдельных районах на село, где жители разобрали брошенные дома, чтобы отапливать жилье. Разумеется, люди, бывавшие здесь раньше, могли с чем-то сравнивать, для Веры же все было в новинку, и она не замеча­ла руин.

Перед тем как направиться к дому Юлиана, Фернандо устро­ил Ринальдо, Карло, Тьери и Веру с Эмилией в гостиницу не­далеко от южной гавани. Остальным же матросам и гребцам предстояло ночевать на корабле.

Эмилия, жалуясь на плохое самочувствие после плавания, осталась в гостинице, а Вера, так и не сменив мужское платье на женское, пошла вместе с мужчинами к дому купца.

Они обогнули базарную площадь, проследовали вдоль бе­рега, мимо верфей и складских помещений, свернули к стене из дикого камня, отделявшей один квартал от другого и, нако­нец, оказались в нужном месте.

Дом Юлиана Кидониса находился недалеко от морского за­лива и представлял собой богатую усадьбу, окруженную пыш­но цветущим садом и огороженную забором с крепкими воротами.

Гости вошли в прихожую, затем проследовали в роскошный зал. Веру многое в этом доме удивляло: витражи, мебель, зер­кала, светильники, мрамор, но она не подавала виду, стараясь держаться гордо и независимо, как полагается потомку родо­витых, хоть и обедневших аристократов.

Купец Юлиан Кидонис оказался немолодым, грузным, но весьма подвижным и говорливым человеком. Он вышел к го­стям в сопровождении двух своих помощников и с порога ра­достно поприветствовал Фернандо, с которым был хорошо знаком, и Вера сделала вывод, что испанец часто привозит к Юлиану выгодных клиентов. Фернандо тут же представил купцу Ринальдо и Карло, затем, несколько озадаченный, по­вернулся к Вере и Тьери, не зная, что сказать о них. Но они из­бавили его от затруднений, скромно поклонившись и незамет­но усевшись в сторонке. Вере даже показалось, что греки не догадались о ее принадлежности к женскому полу, и девушку это немного позабавило. Купец, видимо, решил, что беседо­вать нужно только с Ринальдо и Карло, и пригласил их к сто­лу. Тут же были поданы вина и фрукты. Слуга также поднес угощение Вере и Тьери, но девушка отказалась от вина, а взя­ла лишь несколько невиданных ею раньше южных плодов.

Неожиданно деловая беседа Юлиана и Ринальдо была пре­рвана появлением еще одного лица. В гостиную вошел уже весьма пожилой, но статный мужчина в белой одежде, держав­шийся с большим достоинством. Юлиан с гордостью объявил, что это его родственник — знаменитый в Константинополе ученый и философ Дмитрий Кидонис. Вера насторожилась, опасаясь, что своего ученого родственника купец пригласил нарочно, дабы отвлечь гостей от важной сделки.

Узнав, кто такой Ринальдо и откуда он прибыл, Дмитрий поинтересовался, какое впечатление произвел на генуэзца из Таврики нынешний Константинополь.

— Увы, довольно грустное, — прямо ответил Ринальдо. — И все же радует, что здесь еще осталось много прекрасного и город не покинули художники и ученые.

— Да, слава Константинопольского университета пока не померкла, — подтвердил Дмитрий. — А новые мозаики и фре­ски в церкви Хоры могут служить образцом совершенства. Но художества и науки не в силах остановить наше скорое па­дение.

— Варвары, нас окружившие, слишком сильны, — вздохнул Юлиан.

— Не только в этом дело, — покачал головой Дмитрий. — Хуже всего то старое зло, которое причинило общее разорение. Я имею в виду раздоры между императорами из-за призрака власти. Ради этого они не раз служили турецкому султану.

Всякий понимает: кому из них варвар окажет поддержку, тот и возобладает.

— Но ведь нынешний император Мануил, говорят, благо­родный и ученый человек, — заметил Ринальдо.

— Это верно, Мануил II лучше многих, — согласился Дми­трий. — В юности, среди семейных междоусобиц и войн, он единственный остался верен своему отцу Иоанну V и даже вы­зволил его из долговой тюрьмы в Венеции. А став императо­ром, он пожертвовал университету и монастырям все деньги, какие только мог выделить. Но, увы, он получил в наследство лишь печальные обломки империи. Что он может сделать для ее спасения? Только обратиться за помощью к государям За­пада. Но они напуганы поражением от турок при Никополе. Да и слишком скупы — надеются, что беда их не коснется. Правда, в прошлом году в Константинополь прибыл со своим отрядом французский маршал Бусико, но это столь малая по­мощь...

— Среди защитников Константинополя есть также испан­цы и генуэзцы, — вставил Фернандо.

— Да, но эти отдельные отряды наемников слишком малы, чтобы дать настоящий отпор мусульманам.

— Однако я слышал, что сейчас Мануила с большим поче­том принимают в Европе, — заметил Ринальдо.

Дмитрий скептически улыбнулся:

— Боюсь, что этот почет выразится только в славословии, но не в материальной помощи. Да, император произвел впе­чатление в Англии и Франции благородством манер, учено­стью, безукоризненной белизной одежд, достойной свитой. Да, его принимают в лучших резиденциях, с ним беседуют, им восхищаются — и что дальше? Его просьбы о помощи вызыва­ют только жалость. Знаете, что написал придворный юрист ан­глийского короля? «Я подумал, как прискорбно, что этому вели­кому христианскому государю приходится из-за сарацин ехать с далекого Востока на самые крайние на Западе острова в поисках поддержки. О боже, что сталось с тобой, древняя слава Рима?»

На несколько мгновений в комнате повисло грустное мол­чание, потом Карло осторожно спросил:

— А правда ли, что на Западе к Мануилу обращались как к «императору эллинов», а не «ромеев»?

— Да, — подтвердил Дмитрий, — хотя еще несколько деся­тилетий назад мы употребляли слово «эллин» лишь в приме­нении к греку-язычнику, а не христианину. Но теперь все из­менилось. Наша империя уже фактически перестала быть Римом, и слово «ромей» почти вышло из употребления. А ев­ропейцы все больше восхищаются Древней Элладой, и наши ученые стали гордиться своим античным наследием. Напри­мер, Николай Кавасила из Фессалоник называл свой избран­ный круг «Наше сообщество Эллада».

— А не собираетесь ли вы стать ближе к Западу, приняв цер­ковную унию? — спросил Фернандо.

— Может, это и было бы разумно, но... — Дмитрий покачал головой. — Мануил вряд ли откажется от своих религиозных убеждений, как и большинство его подданных. Византийская империя всегда держалась на православии.

Неожиданно вставил слово почтительно слушавший учено­го родственника Юлиан:

— А говорят, один прорицатель предсказал, будто помощь Константинополю придет не с Запада, а с Востока. Правда, это будет лишь временное облегчение...

— С Востока? Откуда же? — недоверчиво усмехнулся Дми­трий. — Может, кто-то надеется на славян греческой веры? Правда, двадцать лет назад они, по сути, спасли княжество Феодоро, когда выступили против Мамая. Но Константинополь они не спасут: слишком далеки от нас, и у них хватает своих врагов. Нет, спасти нас может только чудо. И глупо надеяться, что это чудо придет с Востока...

— Однако что мы ударились в столь высокие и отвлеченные рассуждения? — Юлиан развел руками и бодрым голосом про­возгласил: — Людям надо жить и думать о повседневных нуж­дах в любые, даже самые смутные, времена.

Ринальдо и Юлиан принялись обсуждать цену на зерно и Вера внутренне насторожилась, надеясь, что ее дядя все-таки не даст себя обмануть этому ловкому греку и что торговая сдел­ка будет выгодна Ринальдо и принесет ощутимую прибыль. Вместе с тем она понимала, что главные переговоры для ее дя­ди еще впереди. Ринальдо не скрывал от Веры своих планов заручиться поддержкой родосских рыцарей и стать их сорат­ником на Черном море. Подвиги иоаннитов были популярны в Европе, о них ходили легенды, и, совершая набеги под их знаменами, таврийский шкипер мог не опасаться преследова­ний со стороны местных властей. Рассчитывая таким образом совместить корсарство с законом, Ринальдо и предпринял эту поездку, целью которой была встреча с неким испанским аван­тюристом, негласно представлявшим интересы ордена.

Позади Веры было полуоткрытое окно в сад, и легкий вете­рок доносил запахи цветов и молодой листвы. Девушке не си­делось на месте. Она понимала, что сейчас ничем не может помочь Ринальдо, а слушать его разговоры с купцом у нее уже не было сил. Шепнув Тьери, что ей надо выйти на воздух, Вера неслышно выскользнула из комнаты. Кажется, за столом ее ухода никто не заметил, кроме Ринальдо, который быстро оглянулся на девушку.

Миновав прихожую, Вера вышла в сад. Ей показалось, что в этом мире сказочной природы она может бродить бесконеч­но, любуясь красотой невиданных ею ранее деревьев и цветов. Особенно привлекли ее внимание крупные душистые розы всевозможных оттенков — от сиреневого до ярко-алого. Розарий полукольцом огибал маленький искусственный пруд с фонтаном посередине. Склонившись к розовому кусту, девушка вдохнула его сладкий аромат и коснулась губами росистых ле­пестков.

Сзади раздались шаги, и, быстро подняв голову, Вера огля­нулась. По дорожке, что вела от ворот к цветочным клумбам, шел незнакомый мужчина в богатой одежде. Солнце светило Вере в лицо, и она не могла толком разглядеть незнакомца, за­метила только, что он молод, высок и строен. Она подумала, что это к Юлиану явился еще какой-нибудь родственник или сосед, как вдруг мужчина обратился к ней:

— Я рад приветствовать вас, сеньорита! Как приятно видеть розу среди роз!

То, что он назвал ее «сеньорита», а не «синьорина», выдава­ло в нем испанца, и Вера решила, что этот велеречивый незна­комец пришел к своему соотечественнику Фернандо Оливесу. Ее удивило, что он так быстро, да еще издали, распознал в ней девушку, и она не удержалась от вопроса:

— Как вы узнали, что я сеньорита, а не сеньор?

Он усмехнулся:

— Никакая мужская одежда, даже самая нелепая, не может скрыть женской прелести. Да и потом, вы с такой грацией на­клонились к розовому кусту... Только женщины так тонко чув­ствуют красоту цветов.

Вера слегка нахмурилась. Ей было неловко обнаруживать свою чисто женскую слабость к цветам: ведь до сих пор един­ственной природной красотой она признавала морскую сти­хию. А намек незнакомца на нелепость ее мужского наряда Ве­ру даже разозлил, и она довольно резко ответила:

— Я пришла в этот дом не для того, чтобы здесь обсуждали мою внешность и одежду.

Он улыбнулся:

— Но я не обсуждаю, а скорее восхищаюсь. И позвольте узнать, для чего вы пришли в этот дом?

Теперь незнакомец стоял близко, свет падал ему на лицо, и Вера смогла хорошо его разглядеть. Он был красив: большие черные глаза, мужественный профиль, твердо очерченные гу­бы, смоляные волосы, крупными кольцами падавшие на вы­сокий лоб. Может быть, раньше Вера поддалась бы его обая­нию, но после встречи с «красавчиком» она уже привыкла настороженно относиться к мужской красоте. Однако разго­вор незнакомца был так приятен и дружелюбен, что девушка посчитала нелепым дичиться и ответила вполне миролюбиво:

— Я здесь потому, что сопровождаю своего дядю, который продает купцу Юлиану зерно.

— Вот как? А ваш дядя — генуэзец из Таврики Ринальдо Сантони?

— Откуда вы знаете?

— Наверное, я по натуре очень догадлив. — Он пристально посмотрел ей в глаза, и Вера невольно отвела взгляд. — Ведь я же сразу догадался, что вы не мужчина. А вот греки, бьюсь об заклад, этого не поняли.

— И мне так показалось.

— Должно быть, они приняли вас за евнуха или женствен­ного мальчика.

— Возможно. — Вера не сдержала улыбки. — Но откуда вы знаете моего дядю?

— Мне сообщил о нем Фернандо Оливес. Я и пришел сюда, чтобы встретиться с Ринальдо Сантони. Думаю, что ваш дядя тоже заинтересован в этой встрече.

Внезапная догадка мелькнула в голове Веры, и девушка вос­кликнула:

— Так, значит, вы Родриго Алонсо, племянник Великого магистра?

Он слегка поклонился:

— Позвольте представиться: Родриго Алонсо де Кампореаль, сын арагонского дворянина и племянник ныне покой­ного Великого магистра ордена госпитальеров Хуана де Эре­диа. А вы?..

— Вероника ди Торелло. Мои родители были генуэзскими дворянами. Они давно погибли, и меня воспитал Ринальдо Сантони, брат моей матери.

Представляясь своему обаятельному собеседнику, Вера и са­ма хотела выглядеть как можно лучше, но именно из-за этого старания вдруг сделала лишний шаг и неловко тряхнула голо­вой, так что ее шапка, зацепившись за ветку дерева, упала на землю, и волосы, собранные в небрежный узел, рассыпались по плечам.

Чтобы скрыть свое смущение, девушка быстро наклонилась за шапкой, но Родриго наклонился одновременно с ней, и они, стукнувшись лбами, невольно рассмеялись.

— Не прячьте свои роскошные кудри, — попросил испа­нец. — Они у вас словно водопад или темное облако...

— Вернее — туча. Корсары даже дали мне прозвище — Ве­роника Грозовая Туча.

— Вам приходится жить среди корсаров? Бедная девушка, я вам сочувствую, я ведь и сам рано лишился родителей.

— Можете не сочувствовать, я не люблю, когда меня жале­ют, — слегка нахмурилась Вера. — И бедняжкой я себя вовсе не считаю.

— А вы гордячка. Хотя, наверное, такой и должна быть пле­мянница корсара.

Родриго улыбнулся, но теперь в его обаятельной улыбке Ве­ре почудилось что-то хищное. Она не знала, как дальше себя с ним вести, и, кивнув на дверь дома, заметила:

— Наверное, там вас давно ждут. Дядя очень хотел встре­титься с вами.

— Надеюсь, эта встреча будет нам обоим полезна. — Не­сколько мгновений он помолчал, глядя на Веру. — А вы со мной не пойдете?

— Нет, я хочу побыть в саду.

— Ну что ж, мы еще увидимся.

Он зашагал к дому, но на полдороге вдруг оглянулся, и Ве­ра не успела отвести устремленный вслед ему взгляд. Солнеч­ные блики и тени от листвы скрыли от девушки выражение его лица. Вера поспешила скользнуть под шатер росшей у пруда плакучей ивы, как будто столь зыбкая преграда могла спрятать ее досадное смятение. В эту минуту она не понимала, на кого сердится: на неотразимого в своей веселой дерзости Родриго или на саму себя.

«Подумаешь, разряженный щеголь, павлин, — шептала она, нервно расхаживая по дорожке сада. — Должно быть, он толь­ко и умеет, что любезничать с дамами да вести переговоры от имени своих покровителей из ордена. Хотела бы я посмотреть на него во время бури или в сражении с турецкими пиратами. Уж там этот изнеженный краснобай не чувствовал бы себя так уверенно и не пытался бы меня смутить. Как гордо звучит: Ро­дриго Алонсо де Кампореаль! Впрочем, какое мне дело до не­го? Главное, чтобы встреча с ним принесла пользу Ринальдо».

Но, как ни старалась Вера убедить себя, что ей безразличен Родриго, а все же с невольным интересом ловила обрывки раз­говоров о нем. Так, вечером в гостинице она случайно услыша­ла, что Родриго Алонсо на самом деле не племянник, а побоч­ный сын Великого магистра, рожденный вдовой аристократа из арагонской династии, обосновавшейся в Афинском герцогстве. Узнав об этом, Вера даже обрадовалась, что положение Родри­го не такое уж бесспорное, что он — не законный потомок гра­фа де Кампореаль, а бастард, на которого, вероятно, знатные родичи смотрят свысока. Ведь это означало, что между ним и бедной племянницей корсара вовсе не пролегает пропасть и он не сможет ей сказать, как некогда Федерико: «Ну, поду­май, кто ты и кто я?» Еще Вера узнала, что молодой испанец не имеет семьи и в силу разных обстоятельств — а может, и по собственному желанию — ведет жизнь авантюриста. Все эти сведения неизвестно почему обрадовали девушку, и, хотя она никак не связывала свою будущность с Родриго, все же ей хо­телось чувствовать себя равной ему.


Глава вторая | Корсары Таврики | Глава четвертая