home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Возвращение

Она увидела рыжие солнечные блики на белой стене и поняла, что наступило утро: было всё время темно, а теперь светло. Над ней склонилась аккуратная головка в белой шапочке.

— Как самочувствие? — и улыбка озарила миловидное лицо.

Зойка пристально смотрела на девушку, вспоминая, кто она.

— Степан Егорович, — позвала девушка. — Больная проснулась.

«Больная? — удивлённо подумала Зойка. — Это обо мне?» Степан Егорович тотчас явился. Он был большой и добродушный. Зойка смотрела на него несколько секунд, а потом отчётливо вспомнила, что уже видела и его, и девушку. Вот только где? Да, наверное, здесь же, раз она в больнице. Кто они такие? В белых халатах и улыбаются. А-а-а, врачи, ведь она лежит в больнице. В больнице?

Зойка всё ещё недоумевала, когда Степан Егорович, улыбаясь, не проговорил, а почти пропел с украинским акцентом:

— Добрэнького утрэчка! А то совсем заспалась дивчина. Как самочувствие?

— Хорошо, — неуверенно ответила Зойка.

— И сам вижу, что хорошо, но бегать еще рано. Посидеть немного в кровати можно, а вставать — ни-ни!

Похлопав ободряюще Зойку по руке, доктор вышел. Зойка пыталась понять, что с ней произошло, но не могла толком ничего вспомнить. Память только сохранила постоянное ощущение страшной тяжести и такую темноту вокруг, в которой ничего нельзя было рассмотреть. Сегодня впервые пришло ощущение покоя, и Зойка стала припоминать, что до больницы у неё была какая-то жизнь, и в этой жизни были другие люди. Но какие? Она прикрыла глаза, вспоминая. Сначала ей не удавалось вспомнить ничего, но потом почему-то представились рельсы. Длинные, бесконечные рельсы, затем — море и тонкие детские ручонки, протягивающие ей маленькую жестяную баночку, полную воды. Зачем? Она совсем не хочет пить. Зачем ей принесли воду, да ещё в проржавевшей баночке? И кто принёс? Детские руки… Дети, дети… Дети! У неё были дети! Много детей! Где дети? Эта отчетливая мысль молнией пронизала Зойкино сознание, и она почти крикнула:

— Где дети?

Медсестра удивлённо повернулась к Зойке, но моментально справилась с удивлением и мягко ответила:

— В детском доме. Разве ты не помнишь?

Грянул оркестр, затарахтели моторные лодки, и на столах появились горы белого хлеба… Да, да, она вспомнила. Она привела детей к людям. Они все живы и здоровы. Значит, где-то здесь, рядом с ней, и она может их увидеть.

— Ко мне никто не приходил? — с надеждой спросила Зойка.

— Приходили, — успокаивающе ответила медсестра, — часто приходили. Ребята из детдома.

— А почему я никого не видела? Их не пустили?

— Как же можно было пустить? В изолятор никого не пускают. Да и смысла не было. Ты же почти всё время, — медсестра поискала слово и, явно чего-то не договаривая, сказала: — Без сознания всё время… И ногу чуть не отрезали, рана такая запущенная. Да Степан Егорович отстоял.

Зойка судорожно ощупала ноги — обе на месте. Медсестра улыбнулась:

— Считай, что счастливо отделалась. Ещё месяца два, и выпишут.

— А сколько я здесь?

— Четыре месяца.

— Четыре? — Зойка обдумывала следующий вопрос, с удивлением глядя на медсестру. — И… всё время без сознания?

Медсестра ответила, стараясь не смотреть на Зойку:

— Иногда приходила в себя, но так кричала и вскакивала, что всё равно бы никого не узнала. Приходилось делать укол. В общем, тяжёлая была, а сейчас ничего, на поправку пойдёшь.

Зойка задумалась: интересно, как там дети без неё? Приходили. Значит, помнят её, беспокоятся.

— А теперь, когда придут, пустите их, пожалуйста, — попросила Зойка, — уже можно.

Медсестра помолчала, словно обдумывая, сказать или не сказать, и, наконец, решилась:

— Они не придут. Их подкормили, подлечили и отправили дальше. У вас направление-то было в Фергану. А здесь теперь другие.

— Не может быть…

Зойка почувствовала, как сильно дрожат у неё губы.

— Они приходили попрощаться, да пустить было нельзя, — вздохнула медсестра.

Зойка откинулась на подушку. Она почувствовала себя беспредельно обездоленной, осиротевшей. Пройти самое страшное вместе и вот так неожиданно разлучиться. А может, так и должно быть? Она им теперь не нужна. Есть другие люди, которые вырастят их и выпустят в самостоятельную жизнь. А у неё своя дорога. Рано или поздно всё равно пришлось бы расстаться. Таков закон жизни: птицы улетают из гнезда, когда у них окрепнут крылья.

Зойка подумала о доме. Как давно она ничего о нём не знает! Что с мамой, Юркой, бабушкой? И вдруг так захотелось туда, на их тихую зеленую улицу. Но когда ещё освободят их город! Это зависит от того, каковы наши успехи на фронте.

— Как дела на фронте? — спросила Зойка медсестру.

— На фронте? — удивилась та.

— Да, на фронте.

— Ну, полный разгром немцев под Сталинградом, это ты знаешь.

— Под Сталинградом?

— Ах, да, откуда же тебе знать? Да, полный разгром! Их погнали назад.

— А наш край не освободили?

— Освободили. Ещё в январе.

— А сейчас что?

— Февраль уже кончается.

— Февраль… кончается.

Вот, оказывается, как много времени прошло, и она ничего не знает о родных, а они о ней. Зойка старалась представить свой дом и почему-то не могла. Яснее всего в памяти обозначался куст сирени, растущий у крыльца. Теперь, по крайней мере, она может написать домой.

И вдруг ей стало страшно: а если дома нет? Если никого уже нет в живых? Нет, сейчас ей этого не вынести. Лучше подождать. Она вообще не станет писать. Просто сядет в поезд и будет долго-долго ехать и думать о встрече с домом.

Зойка попыталась подняться и сесть в постели. Самой ей было трудно это сделать, но медсестра уже стояла рядом и подкладывала ей под спину подушку. Теперь из окна палаты был виден больничный двор, обрамлённый невысокими кустиками. Совсем молоденький паренёк в военной шинели быстро пересекал двор и, поминутно оборачиваясь, махал кому-то рукой.

У Зойки сжалось сердце. Целую вечность она ничего не знает о Лёне! Два месяца в пути, уже четыре — в больнице. Это полгода. Значит, сейчас февраль 1943 года, а последнее письмо от него она получила ещё в конце июля. Полгода прошли, как долгая и трудная жизнь.

Она попросит бумагу, карандаш и напишет ему. Только с чего начать и как описать всё, что с ней приключилось за это время? Как написать ему о своей болезни? И вдруг её пронзила острая мысль: да имеет ли она право писать Лёне сейчас? Девочка, которую он знал прежде, была здорова, имела ясный ум. А теперь в больничной кровати сидит непонятное существо с седыми волосами и слишком пристальным взглядом, в глубине которого гнездится мучительная болезнь. Сейчас она это хорошо осознавала, вспомнив тот взгляд в зеркале, так испугавший её. Лёня очень великодушен, он не откажется от неё. Но разве хоть когда-нибудь великодушие могло заменить настоящую любовь? Нет, надо подождать, может, болезнь отступит. Ей уже лучше. Зойке страшно захотелось увидеть себя. Испугается опять или выдержит?

— У вас есть зеркало? — спросила она медсестру.

— Ну вот, значит, выздоравливаешь, — засмеялась медсестра и достала из тумбочки крошечное зеркальце.

Зойка со страхом поднесла зеркало к глазам. Лицо посветлело и посвежело. Взгляд мягче, не такой сосредоточенный, как несколько месяцев назад. Вот только волосы по-прежнему прорезают три широкие седые пряди.

Теперь Зойка засыпала и просыпалась с мыслью о доме. Кажется, она выздоравливала так быстро потому, что беспрестанно думала о доме. И вот настал день, когда Зойка, надев пёстрый сарафан и галоши, предложенные няней, вышла из больницы. На прощание ей вручили билет на поезд, немного денег и продуктов на дорогу. Она не спрашивала, откуда, и так понятно: собрали по крохам между собой.

Зойка долго стояла около арыка, глядя на тихо журчащую воду. Ах, сколько воды! Если бы тогда, на пароходе, она могла взять себе несколько лишних глотков воды, вот такой прохладной, её сознание не замкнулось бы в чёрный круг.

Она не знала, что с ней произошло. Степан Егорович выдал ей справку с мудрёными словами, которые и не понять. Ясно было одно: нет прежней Зойки, есть много переживший и тяжело переболевший человек, у которого от слабости дрожат ноги и к горлу временами подкатывает мучительная тошнота. И тогда кажется, что весь мир рушится, падает на неё, и она готова кричать от ужаса.

Степан Егорович, прощаясь с ней, уже не улыбался добродушно. Он говорил раздумчиво и осторожно:

— Ты должна помнить, девочка, что состояние твоего здоровья во многом будет зависеть от тебя. Постарайся не принимать близко к сердцу обиды, огорчения. Учиться нельзя. По крайней мере, ещё долгое время. Нельзя перенапрягать мозг. Найди себе легкую работу. Ну, там, сидеть где-нибудь вахтёром, разносить телеграммы…

— Билетики отрывать! — резко перебила Зойка.

— Можно и это, — согласился доктор, стараясь не замечать Зойкиной резкости. — В общем, нельзя напрягаться.

— Значит, нельзя жить, — тихо отозвалась Зойка.

— Ну, зачем же так, девочка, — сказал доктор. — Жить можно и нужно. Ты ещё будешь счастлива.

Зойка подняла голову и увидела изумрудную траву на другом берегу арыка. Подняла ещё выше — и перед ней открылось огромное голубое небо, на котором не было ни облачка. Какие краски у жизни! «А жить всё-таки хорошо», — подумала Зойка, и от этой мысли почувствовала себя увереннее. Она пошла вдоль арыка к вокзалу.

На кривой улочке, застроенной глинобитными домиками, стали чаще встречаться прохожие, и Зойка подумала, что вокзал, наверное, уже близко. Вид прохожих, среди которых не было ни одного знакомого лица, почему-то подействовал на Зойку удручающе, и на душе у неё стало пусто.

— Зоя Дмитриевна!

Этот оклик прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула, но сразу же подумала, что обращаются к ней. Может, потому, что голос показался знакомым. Она повернула голову и увидела, что с противоположной стороны улицы ей машет рукой девушка в чёрном бушлате. Маленький берет ловко сидел на её пышных волосах, отчего девушка казалась ещё симпатичнее. Зойка сосредоточенно смотрела на круглое улыбающееся лицо, стараясь вспомнить, кто это.

— Зоя Дмитриевна, — радостно повторила девушка, уже стоя рядом с нею, — а я к вам.

Зойка узнала, наконец, чуть припухлые губы.

— Нина, — сказала она тихо, — Нина…

— Я в ремесленном учусь, в Чарджоу, — радостно сообщила Нина. — Скоро слесарем стану.

— Это хорошо, — сказала Зойка, рассматривая Нину, — я рада за тебя.

Удивительно, как обстоятельства меняют человека. Нина стала проще, веселее, спокойнее. Основательнее, что ли.

— От Вити Суханова письма получаю, он в разведку ходит, — с гордостью сообщила Нина. — Разыскал меня через Фергану. Наши ребята сейчас все там. Одна я в ремесленное пошла — у меня возраст!

Зойка улыбнулась: возраст! Шестнадцать лет. Но с виду она, действительно, повзрослела. Что ж, в войну все быстро взрослеют.

— Мы к вам приходили, да нас не пускали, — продолжала Нина. — А потом всех отправили в Фергану, а я в Чарджоу переехала. Тут недалеко. Мы договорились, что я буду к вам ездить иногда. Полтора месяца выбраться не могла — готовилась на разряд. Но доктор сказал, что вы здесь ещё долго будете.

— Ошибся доктор, — улыбаясь, сказала Зойка, — я раньше выздоровела. Домой вот еду.

— Домой? Вот так?

Нина, кажется, только теперь увидела старенький сарафанчик, глубокие галоши у Зойки на ногах и маленький узелок, который она смущённо прижимала к себе.

— Как же вы поедете в одном сарафане?

— Да ведь тепло.

— Это здесь тепло, да и то только днём. А у нас в конце апреля да и в начале мая ещё холодно бывает. Вот что. Возьмите это!

Нина поспешно сняла бушлат, на погончиках которого весело поблескивали медные молоточки, и накинула Зойке на плечи, затем сорвала с головы берет.

— Что ты, Нина, что ты! — протестовала Зойка — А сама как же?

— Мне другое дадут. Я объясню — мне и дадут. А вам без тёплого ехать нельзя.

— Ну, спасибо, Нина, — растроганно сказала Зойка. — Желаю тебе счастья. Пусть твой Витя вернётся.

— Он вернётся! Я знаю! Прощайте, Зоя Дмитриевна, мне на автобус пора. А может, я вас провожу?

— Нет, нет, поезд ещё не скоро, ты потом не сможешь уехать. Иди, Нина, иди.

— Спасибо вам, Зоя Дмитриевна, за всё, что вы для нас сделали. От всех ребят спасибо.

— Да что я такого сделала? — смутилась Зойка.

— Вы нам жизнь спасли. Без вас мы бы ни за что не дошли.

— Ты передавай ребятам привет. Напиши, что я всех очень люблю и всегда буду помнить.

— Я обязательно напишу. Мы тоже вас никогда не забудем.

Зойка понимающе покачала головой: да разве можно её забыть, эту нескончаемую дорогу?


Зойка сошла с поезда и увидела развалины складов, которые десятки лет стояли у вокзала. Приземистые, с толстыми стенами, они всегда казались ей вечными, не подвластными времени. Но вот и их разрушила сила, название которой «война». Несколько фугасок превратили склады, стоявшие ещё со времени закладки железной дороги, в груды камня. Было раннее утро, но десятка полтора женщин уже сновали с носилками по развалинам, растаскивая битый ракушечник. Чуть дальше, около элеватора, тоже работали люди.

Зойка медленно шла по улицам и глазами малознакомого человека разглядывала то, что осталось от города. Завод, куда она так стремилась, стоял без крыши, пугая почерневшими от пожара стенами. Рядом с уцелевшими домиками зияли обширные воронки, на дне которых торчали остовы железных коек, разбитые, исковерканные, не нужные теперь вещи.

У Зойки ёкнуло сердце: а что если на месте своего дома она увидит вот такую воронку? От страха заледенели руки и перехватило горло. Она замедлила шаг, страшась ужасного зрелища, но по-прежнему внимательно смотрела по сторонам, узнавая и не узнавая знакомые места.

А это что? Пустые чёрные глазницы окон бесстрастно взирали на Зойку. Торцовая стена рухнула внутрь здания. Неужели это их школа? Какая тишина кругом. Зойка пыталась восстановить в памяти, где был их класс. Посчитала оставшиеся окна. Нет теперь их класса, он завален рухнувшей стеной.

И вдруг за этими брошенными стенами раздался долгий переливчатый звонок. Зойка вздрогнула: откуда? Она обогнула развалины и увидела, как из длинного барака, служившего до войны подсобным помещением, выскочила горластая детвора. Всё было, как и прежде: в школе шли занятия, и на перемене ребята поднимали невообразимый гвалт. Жизнь продолжается!

На свою улицу Зойка свернула в страшном волнении. Сердце колотилось, в глазах замелькали чёрные мушки. Она с опаской посматривала по сторонам, но никаких следов пожара или разрухи здесь не находила. Пожалуй, их тихая улочка совсем не пострадала. С обеих сторон, как и прежде, лепились друг к другу аккуратные домики с палисадниками и невысокими заборчиками. И, наконец, вот они, родные ворота.

— Отец, да неси же ты скорее одеяло! — услышала Зойка громкий голос Степаниды и поняла, что в её доме опять что-то происходит. — Ну, надо же, всё приготовила, а одеяло забыла! Отец, да скорее же!

— Несу, несу! — донёсся из раскрытой двери голос деда Макара.

«Живой ещё», — обрадованно подумала Зойка, дед Макар всегда был ей симпатичен.

Соседки высыпали из домов и сошлись к забору.

— Сегодня, что ли, забираешь, Степанида?

— Да сейчас иду! Уже время!

— Как же девчонку-то назвали?

— Маей! В мае родилась — пусть и будет Майя.

— Чтобы, значит, вся жизнь у ней была праздник! — добавил вышедший на крыльцо с одеялом дед Макар.

— А что! Теперь жизнь наладится! — подхватила Степанида. — Живые остались — вот и праздник!

— А Тонька-то как?

— Да всё хорошо, она девка здоровая. А радая-а-а! Угодила мужику: он же всё дитя хотел. Велела ему в часть написать: дескать, дочка родилась, Майя. Я в первый же день письмо и кинула.

Ушёл-таки воевать лейтенант! И просьбу Степаниды выполнил — оставил «наследство», вернее, наследницу.

Поздравить бы надо тётку Степаниду, и Зойка приостановилась у её крыльца. Но та, охваченная хлопотами, никого не замечала. Соседки тоже будто и не видели Зойку, расходясь по домам. Она растерянно огляделась. И тут её осенила горькая догадка: они её не узнают!

Зойка, немного растерянная, с трепетом шагнула на своё крыльцо. И вдруг толкнула мысль: почему из их дома никто не вышел к Степаниде? Ей стало душно. Она расстегнула бушлат, поднялась по ступенькам и открыла дверь.

В темноватом коридорчике остановилась, услышав тяжёлые шаркающие шаги. И прежде чем увидеть её, догадалась: бабушка!

Бабушка грузно, с усилием передвинула негнущиеся ноги и, подслеповато всматриваясь в Зойку, спросила:

— Вам кого, гражданочка?

Зойке хотелось крикнуть: «Это я, бабушка!», но подступившие слёзы душили её, и она не могла вымолвить ни слова.

— Вам кого? — повторила бабушка.

Зойка, не в силах больше сдерживать рыдания, бросилась к ней:

— Бабушка! Бабушка, это я!


А потом они сидели обнявшись на сундучке и вместе плакали. Зойку всё ещё поташнивало после обморока. За окном изредка хлопала ставня, раскачиваемая ветром, и тогда Зойка вздрагивала и с надеждой выглядывала в окно: а вдруг всё это неправда и мама жива? Вон стучится в окно. Вдруг сейчас покажется её утомлённое лицо с печальными глазами? Пусть какое угодно некрасивое, бледное, худое, изрезанное морщинами, как у старухи, но только живое лицо матери. Зойка чувствовала себя бесконечно виноватой перед ней: ушла, бросила, не стояла рядом у изголовья в последнюю минуту. Может, мать и не умерла бы, если бы она была около неё. — Она тихо отошла, — горестно рассказывала бабушка. — Вроде как уснула. Мы всё за её лёгкие переживали, а оно, видишь как, сердце не выдержало. Врачей-то где же было взять в то время? Одно слово — оккупация. Спасибо соседям, помогли похоронить. Три месяца потом кое-как с Юрушкой перебивались. Вещички, какие были, сменяли на хлеб да картошку. Да чего у нас и было-то? Ну, совсем оголодали. А уж как наши вернулись да снова детдом открыли, отдала его туда. Думаю, пусть будет там, покуда отец с войны вернётся. Да и от него чего-то опять третий месяц вестей нет. Оба теперь молчат: Алексей и он. Да-а-а…Ты уж не сердись, Зоенька, что я Юрушку в детдом отдала. Что было делать? Сама уж как-нибудь, а его накормить, одеть, обуть… Где же мне, старой, взять? И помочь некому, сейчас ни у кого лишнего нет. Ты уж не сердись. Такая я старая да больная, мало ли чего случиться может, а Юрушка и остался бы не пристроенный. А в детдоме, сама знаешь, как-никак, помереть не дадут. И вырастят, и выучат.

— Ничего, бабушка, ничего, — шептала Зойка, — теперь я приехала.

Зойка совершенно отчётливо понимала, что ответственность за семью, за брата теперь легла на неё. Учиться всё равно нельзя, завтра же пойдет устраиваться на работу.

— Заходили тут к тебе, — вдруг сказала бабушка, — зимой ещё.

Зойка вздрогнула: неужели Лёня? Дали отпуск на несколько дней или часть проходила мимо? Не в силах вымолвить ни слова, она ждала.

— Дружки твои, — продолжала бабушка. — Геннадий да Павел. Спрашивали о тебе. А я сама ничего не знала.

— Где они? Школу заканчивают?

— Какую там школу! В партизанах были. Потом с нашими частями ушли, воюют.

— Всё-таки воюют.

Зойка будто наяву, очень ясно увидела их лица, потом — Таню, Риту, Лёню… У каждого оказалась своя дорога, но не думала она, что эти дороги так быстро разойдутся.

— А лейтенант Тонькин, он что же, тоже воюет? — решила уточнить своё предположение Зойка.

— На фронте, — ответила бабушка. — Он же, когда немцы наступали, прямо заставил деда Макара везти его из города. Дед Макар уж гнал, гнал лошадь, пока она не пала. Тогда лейтенант на какую-то машину пересел, а дед Макар на перекладных домой добрался. Так что у него теперь ни лошади, ни телеги.

— Значит, не ушёл он в партизаны?

— Да какой из него партизан?

Зойка понимающе покачала головой.

— Да-а-а, тут тебе письма, — сказала бабушка смущённо и неуверенно, будто раздумывая, надо ли их показывать. — Не было тебя долго, так я прочла, ты уж извини. Кто знал, вернёшься или нет, и когда вернёшься.

«От Лёни», — угадала Зойка и не знала, чего бы ей больше хотелось, чтобы это оказалось правдой или чтобы она ошиблась. Она с волнением придвинула к себе два фронтовых треугольничка, стала разворачивать непослушными руками. Какое читать вначале? Посмотрела на даты. Одно было написано ещё тридцатого июля прошлого года.

— Когда ты его получила? — спросила Зойка.

— Да всё получила уже после оккупации, — ответила бабушка и села напротив, прикрывая ладонью на столе голубой конверт.

Зойка принялась читать более раннее, июльское.

«Действующая армия, Северо-Западный фронт, полевая почтовая станция № 111, почтовый ящик 300.

Дорогая Зоя! Это мой новый адрес. Я пишу его в самом начале, чтобы ты сразу обратила внимание.

Как жаль, что мы не успели обменяться фотокарточками. Это надо сделать обязательно. А пока только память хранит твоё лицо. И ещё во сне тебя часто вижу. Увижу, побегу к тебе, кричу от радости и от собственного крика просыпаюсь. Что ты со мной сделала, Зойка? Я ведь был обычно довольно сдержанным.

Ужасно хочу видеть тебя! Поскорее пришли фотокарточку. Она, конечно, не заменит тебя. Но я смогу каждый день видеть твоё лицо. Я скоро сфотографируюсь и тоже пришлю.

Отвечай поскорее.

Люблю. Целую. Лёня».

Читая письмо, Зойка то замирала от страха за Лёню, то радовалась, что всё у него пока благополучно. Ей тоже так захотелось увидеть его, что она готова была сорваться и бежать аж до самого Северо-Западного фронта. Она развернула второе письмо.

«Дорогая Зоя, здравствуй, — читала Зойка. — Как я ждал этого сообщения Совинформбюро! Наконец-то вас освободили. Когда от тебя перестали приходить письма, я догадался, что вам не удалось выбраться из города до оккупации. Но всё же надеялся дождаться ответа, так как моё письмо с новым адресом не вернулось. Мама писала мне из Свердловска, что их госпиталь отправили в тыл немного раньше, что там и Таня. В спешке мама не успела с тобой попрощаться. Знаешь, как у них, они по нескольку дней не выходили из госпиталя, операция за операцией. Сегодня ей напишу и на всякий случай сообщу твой адрес.

Я не люблю выспренних слов, но поверь, Зойка, милая, только в окопе по-настоящему понял, что такое Родина и как она мне дорога. Для меня в этом слове всё: и город на Украине, где я родился и рос, и улица, где живёшь ты, и школа, в которой мы с тобой учились, и незнакомый мне Свердловск, куда уехала мама, и вон та высота № 113, которую мы завтра на рассвете будем брать.

Я уже научился идти в бой без дрожи в руках и всегда стараюсь быть впереди. Говорят, героизм. А, по-моему, героизм вовсе не в таких поступках. Он состоит в том, чтобы подавить в себе всё низменное, что появляется от страха: желание отсидеться в окопе, спрятаться за чью-то спину, когда идёшь в атаку. В общем, это каждый раз победа над собой. Тебе не придётся меня стыдиться, я зажал в себе страх до такой степени, что он и не пикнет.

Однажды в бою я лицом к лицу столкнулся с немцем. Он был молодой, чуть постарше меня. Мы несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, и я почему-то вспомнил оловянные пуговицы на пиджаке деда Макара — наверное, глаза были на них похожи. Я не хотел стрелять первым. Не знаю, почему, это трудно объяснить. Наверное, на какой-то миг пропал боевой запал, а может, потому, что он стоял так близко, и я видел его глаза. Мне не хотелось убивать этого парня, такого молодого, ведь он ещё не жил. Но он вскинул винтовку, я — тоже. Он выстрелил и… промахнулся. А я — нет. Падая, он так смотрел на меня! Без ненависти, без укора, а только с острым осознанием того, что умирает. Мне до сих пор не по себе. Зачем мы убиваем друг друга?

Ты помнишь, любимая, мы впервые увиделись в январе. Ты шла по лестнице в школе мне навстречу, в белой пуховой шапочке, похожей на большой снежок. Мы посмотрели друг на друга, ты смутилась, прижалась к перилам, а я уже в ту минуту знал, что мы обязательно будем вместе. И сейчас конец января. Всего год прошел, а кажется, что ушло полжизни.

Как я хочу видеть тебя! Стоять с тобой рядом, держать тебя за руку и смотреть на цветущее поле. Я почему-то очень часто вспоминаю, как мы с тобой слушали жаворонков. Весной сходи туда без меня, а потом подробно напишешь, что видела и ощущала. И я буду представлять себе, что мы встретились на этом поле. А когда вернусь, то пойдем вместе слушать жаворонков. Очень хорошо жить, когда поют жаворонки.

Целую тебя, дорогая, отвечай скорее.

Леонид (всегда твой)».

Зойка кончила читать и молча смотрела перед собой. Сейчас ей представлялись пустыми и надуманными страхи, которые терзали её в больнице. Ну почему она не писала ему раньше? Разве может такая любовь разрушиться только оттого, что по её волосам пробежали седые пряди, а в голове временами стучат молоточками тысячи кузнечиков и глаза застилают рваные чёрные круги? Да, она совсем не та, какой была всего год назад, когда стояла с Лёней среди цветов в поле и слушала жаворонков. Но, может, он будет любить её ещё больше за то, что она столько выстрадала? А если с ним что-нибудь случится? Например, оторвёт руку или ногу, изувечит его красивое лицо или он ослепнет? Неужели она от него откажется? Да ни за что! Пусть безрукий, безногий, слепой, но только вернётся! Пусть вернётся — и другого счастья ей не надо.

Громко стукнула ставня. Зойка вздрогнула, очнулась от дум, протянула руку за третьим письмом, которое углядела под ладонью у бабушки.

— Давай скорее!

— Да, може, потом? — нерешительно отозвалась бабушка. — Что же это мы, ещё и чаю не попили.

— Давай, бабушка! — нетерпеливо повторила Зойка.

Бабушка, вздохнув, подала голубой конверт, и на лице её было написано: уж лучше всё разом.

Письмо было из Свердловска. И было очень коротким. Зойка напряжённо вчитывалась в размашистые крупные строчки, и ей казалось, что все буквы алфавита беспорядочно смешались, поэтому невозможно понять ни одного слова. С трудом, но всё же до неё дошёл смысл письма.

«Добрый день, Зоя! — писала Анна Сергеевна. — Впрочем, он совсем не добрый. Я считаю своим долгом сообщить тебе горестное известие: погиб Лёня. Он погиб во время боя за какую-то высоту ещё в январе, а извещение я получила только в конце марта.

Можешь себе представить моё состояние — он был моим единственным сыном (муж умер ещё до войны), моей единственной радостью. И вот его не стало. Я прошусь на фронт, хотя бы в полевой госпиталь. Возможно, мою просьбу удовлетворят.

Мне кажется, ты тоже любила Лёню, как и он тебя, и это сообщение о его гибели будет для тебя тяжёлым. Но мы должны быть мужественными, как миллионы других, кто теряет близких людей. Мы живы и должны делать всё, что в наших силах, чтобы приблизить победу.

Если уцелеем в этой ужасной войне, обязательно встретимся».

Зойка растерянно вертела в руках письмо и, чувствуя, как из глубин мозга начинают выползать чёрные рваные клочья, отрывисто говорила:

— Как же так? Вот же… он пишет. Жив. Вернётся. Он обещал… обещал вернуться. Как же так? Какая-то высота… Ничего не понимаю.

— Э-э-эх, голубка, — вздохнула бабушка. — Не хотела давать тебе это письмо. Да разве скроешь? Печаль наружу всегда вылезет.

— Печаль? Какая печаль? А-а-а, убит Лёня… Как странно. Я жива, а он убит… Зачем это?

Зойка напряжённо смотрела на бабушку немигающими глазами, и это было так жутко, что бабушка тихо ойкнула:

— Ой, лышенько! Да ты, никак, не в себе!

Но Зойка уже не слышала её. Преодолевая мучительную тошноту и надвигающуюся «бездну», она, сама того не сознавая, как лунатик, спустилась с крыльца и побрела по улице. Бабушка было кинулась следом, хотела остановить её, но поняла, что не догонит. Она стояла на крыльце и плакала, глядя на тонкую сухую фигурку в пёстром сарафане, на согнутые острые плечи, на длинные волосы с седыми прядями, которые болтались по спине, на глубокие галоши с заострёнными носами, в которые была обута эта странная девушка с остановившимся взглядом, её родная внучка, совсем не похожая на ту Зоюшку, что жила прежде здесь вместе с нею.

Зойка не понимала, куда и зачем идёт и почему она остановилась. Сначала тупо смотрела на редкие тюльпаны, кое-где уже пробившиеся из земли. Их было совсем немного. Может, потому, что весна запоздала, а может, потому, что по этой земле прошла война. Зойка неотрывно смотрела на крошечный красный тюльпанчик, робко проклюнувшийся навстречу весеннему теплу, и пыталась вспомнить, зачем она сюда пришла. Ах, вот что. Это Лёня написал, чтобы она сходила в поле послушать жаворонков. Но ведь жаворонки ночью не поют. Сам говорил. А сейчас ночь. Кругом темно и тихо, как в бездне. В бездне…в…

Очнувшись, она почувствовала сильный озноб — земля была ещё холодная, а Зойка лежала в одном сарафане. Поднявшись, старалась вспомнить, что произошло. Что произошло? Письма… Какие-то письма.

Постепенно всё отчётливее всплывали строчки таких разных писем. Ей, наконец, стал окончательно понятен смысл одного из них: нет больше Лёни. Он никогда уже не будет стоять рядом с ней на этом поле. Но это так несправедливо, жестоко, бесчеловечно, это просто невозможно! И она вдруг зарыдала, закричала на всю степь:

— Нет! Нет! Нет! Это невозможно! Не хочу! Не хочу! Почему он? Почему он? Нет! Невозможно! Я не хочу!

Она ползала, каталась по земле и кричала, совершенно не осознавая, что делает. Прошли минуты или часы, она не понимала. Только кричала и кричала, цепляясь за землю судорожно сведёнными руками.

Неожиданно умолкла: на крик уже не хватало сил. В голове стали формироваться вполне чёткие мысли. Всего один год жизни, а как круто она повернулась. Будто то, что было год назад, отодвинулось в невообразимо далёкие времена. Сколько потерь… Невозможно представить, чтобы одному человеку выпало сразу столько горя. А что впереди? Что у неё впереди? Зачем ей жить? Она калека. Её сознание порой ещё меркнет под натиском «бездны». Доктор написал в справке мудрёные слова и сказал:

— Только не напрягайся. Лёгкий посильный труд.

Он очень деликатен, этот Степан Егорович. Он не мог сказать ей всей правды. Но она сама её знает, эту страшную правду о себе. Вот почему так боялась писать Лёне. А теперь Лёни нет. И нечего бояться. И ничего у неё нет в её неполные семнадцать лет. Всё отняла у неё война, всё. А теперь отнимает и последнее — желание жить.

Зойка снова почувствовала, как по телу пробежал озноб — в начале мая здесь ещё бывает зябко. Она обхватила руками плечи и стала сумрачно оглядывать поле. Как пустынно и молчаливо оно. И нет никого, кто подсказал бы ей, как жить дальше, если жить совсем не хочется.

И вдруг что-то щёлкнуло над головой. Ещё, ещё… И с майского неба полились трели. Какой-то запоздалый жаворонок пел о своей радости, о том, что взошло солнце. О том, что сквозь почерневшую землю всё-таки пробились цветы. О том, что жить прекрасно!

«Очень хорошо жить, когда поют жаворонки», — вспомнила Зойка слова из Лёниного письма. Она судорожно завертела головой, пытаясь найти ошалевшего от радости певца. Наконец, увидела высоко в небе маленькую трепещущую точку. Вон куда забрался! А может, он и прав, этот крошечный певец? Может быть, жизнь всегда прекрасна, потому что она — жизнь? И если даже не хочется, надо жить, ибо на свете так много всего, что человек обязан сделать, раз уж родился. «Мы живы и должны сделать всё, что в наших силах…». Анна Сергеевна, наверное, тоже права, как и этот жаворонок. Разве её потеря меньше? Жить надо. Вопрос в том, как жить.

Зойка несколько минут стояла в раздумье. Перед ней вереницей проходили лица: Тани, Розы, Толика, Вовика, Кости, Люды, Нины — всех, кому она оказалась так нужна и кто оказался нужен ей. Потому что наполнил её жизнь высоким смыслом. А теперь есть другие дети, которых война лишила радости детства. Может, она и им нужна? Она пойдет к ним. Не возьмут пионервожатой, няней станет, кем угодно, лишь бы быть рядом с ними, кого так обездолила война. Ей легко их понять, потому что её она тоже обездолила, лишила почти всего, что было так дорого. И пусть не пугает «бездна», она ещё потягается с ней. Будет лечиться. Ещё посмотрим, кто кого.

Она подняла голову и глянула в небо, где всё ещё заливался жаворонок. «Очень хорошо жить, когда поют жаворонки…». Сейчас ей трудно это понять, ощутить — слишком много горя свалилось на неё. Она знает только одно, что жить хорошо, когда в небе летают одни птицы.

Зойка сделал шаг и увидела тюльпан, горевший огоньком у её ноги. Рядом лежала, глубоко войдя в землю, пробитая каска. Того, кто её надевал, унесли с поля боя. Раненого или мёртвого, это ей неизвестно. А каска осталась. Её присыпало землей и снегом. Весной она обнажилась и угрожающе зияла рваным отверстием — наверное, её пробило осколком снаряда. Но храбрый тюльпан не побоялся страшного соседства и потянулся навстречу солнцу, как тянется всё живое. Она тоже будет тянуться. Изо всех сил.

Зойка пошла к городу, сначала еле передвигая ноги, затем всё быстрее и быстрее, как будто бежала из пустоты туда, где была настоящая жизнь. Ещё издали увидела знакомое здание детского дома. Удивительно, что оно не пострадало, как и их улица. Зойка остановилась перед дверью, и сердце защемило невыразимой тоской. Вот здесь начался для неё этот год — год, который стоит целой жизни. Зачем она снова пришла сюда? Ещё не поздно отступить.

«Нельзя напрягаться. Только лёгкий труд. Всякие перегрузки опасны…» Да что вы, доктор! Жить вообще опасно. Тем более, когда рушится весь мир. Но жить надо. Это завещали нам те, кого уже нет. Ведь кто-то должен выстоять, чтобы удержать мир от полного разрушения. Вы не правы, доктор! Жить надо в полную силу, даже если это очень опасно! Она иначе не умеет и будет жить только так. И Зойка решительно толкнула дверь.


Зеркало | Жаворонки ночью не поют |