home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXXII

Первым предвестником приближения Шигадзе стало возникшее из-за изгиба шоссе длинное сооружение с окнами над голубыми дверями. За рулем сидел Томаш, Ариана дремала у него на плече. Поняв, что это окраина города, он снизил скорость. Тут и там уже виднелись «пюкханги» — традиционные тибетские жилища из побеленного самана с типичными черными переплетами окон и трепещущими на ветру «лунгтами» — цветными молитвенными флажками, прочно прикрепленными на темных кровлях в надежде привлечь хорошую карму к домашнему очагу. Они въехали на широкую улицу, в начале которой по обе стороны располагались две автозаправочные станции «Петро Чайны». Далее, слева и справа, тянулась красного цвета стена. Судя по часовым у ворот в форме вооруженных сил КНР, здесь размещались, очевидно, казармы «оккупационных» войск[24]. Проезжую часть, тонувшую в густой тени деревьев, покрывал асфальт. Легковые машины попадались редко, зато велосипедов было пруд пруди. Кое-где в переулках под разгрузкой стояли грузовики.

Иранка пробудилась и смотрела в окно. Они находились в китайских кварталах, о чем свидетельствовали просторные улицы с безликими, как в любом городе-новоделе, блочными зданиями. На светофоре Ариана опустила стекло, и Томаш, перегнувшись через нее, обратился к стоявшим на тротуаре китайцам.

— Отель «Орчард»? — произнес он.

— У-у? — отозвался один из них, явно не поняв вопроса.

— Отель? — на сей раз спрашивающий решил ограничиться ключевым словом.

Местный житель залопотал по-китайски, протягивая руку вперед. Томаш поблагодарил его и тронул джип в указанном направлении. Через пару минут они подъехали к гостинице, но не к той, что была нужна. Тем не менее Ариана навела в ресепшн справки и узнала, как найти «Орчард».

По широким улицам китайской части Шигадзе они доехали до перекрестка и, свернув налево, оказались в исконно тибетском городе с узкими улочками. Впереди, на вершине утеса, виднелись окруженные строительными лесами руины дзонга — древней городской крепости Шигадзе. Внешне очень похожий на великолепную Поталу, хотя меньших размеров, этот историко-архитектурный памятник был разрушен пронесшимся над ним ураганом китайских репрессий[25].

На следующем углу Томаш еще раз свернул налево, они проехали по ничем не примечательной улочке и в самом ее конце увидели богато украшенный фасад с белой неоновой вывеской, извещавшей о прибытии в «Ганг-Гьян Утци Орчард Отель». Конечный пункт их поездки.

Центральное место в холле занимал громадный стол, накрытый скатертью с разноцветными драконами. Слева от него вдоль стены располагались стеклянные витрины сувенирного магазинчика, а справа стояли в ряд мягкие диваны.

За стойкой ресепшн гостей с улыбкой встретил очень смуглый, почти темнокожий молодой тибетец.

— Tashi deleh, — поздоровался он.

— Tashi deleh, — ответил Томаш с поклоном и напрягся, вспоминая наставления, данные ему Джинпой в Потале. — Э-э-э… мне нужно встретиться с бодхисаттвой Тензином Тхубтеном.

На лице молодого человека отразилось изумление.

— С Тензином?

— Да, — подтвердил Томаш. — Я хочу, чтобы Тензин указал мне путь.

Тибетец колебался. Он оглянулся по сторонам, скользнул взглядом по Ариане, вновь посмотрел на Томаша и, видимо, приняв решение, жестом предложил им подождать. Поспешно, чуть не бегом, он вылетел из гостиницы, пересек улицу и потерялся из виду в скверике на противоположной стороне.


Приведенный администратором отеля монах приветствовал незнакомцев глубоким поклоном. Они обменялись традиционными «таши делех» и взаимными пожеланиями удачи, после чего тибетец пригласил приезжих следовать за собой и двинулся в направлении поросшей зеленью горы. На ее склоне возвышалось величественное сооружение под золотой, изогнутой по углам, как у пагоды, крышей, которую посередине венчал фигурный шпиль. На фасаде здания, окрашенном в белый и терракотовый цвета, черными прямоугольниками контрастно выделялись окна, свысока взиравшие на город.

— Gompa? — показывая на это строение явно религиозного назначения, поинтересовался Томаш, вспомнив, как по-тибетски звучит слово «монастырь», выученное им еще в Лхасе.

— La ong, — подтвердил монах, поправляя пурпурную тогу. — Tashilhunpo gompa.

— Ташилунпо, — повторила за ним Ариана. — Это монастырь Ташилунпо.

— Ты что-то знаешь о нем?

— Да, я слышала, что в этом монастыре захоронены останки первого далай-ламы. И еще здесь живет панчен-лама, второй после далай-ламы духовный наставник в буддизме. «Panchen» в переводе означает, кажется, «великий мастер». Китайцы пытались использовать фигуру панчен-ламы в противостоянии с далай-ламой, но без особого успеха. Говорят, в конечном счете позиция панчен-ламы всегда оказывается антикитайской.

Сильно пекло солнце, и в сухом воздухе не ощущалось ни фана влаги. На улицах мерзко воняло помоями и мочой, однако у входа в монастырскую ограду смрад сменился ароматом благовоний. Сразу за воротами лежал просторный двор, из которого был виден весь комплекс Ташилунпо. Ниже уже упомянутого грандиозного сооружения — отсюда оно выглядело еще более величественно и пышно — располагались коричнево-красные здания, сверкавшие золотыми кровлями. А под ними, в самом низу, множество небольших белых домов, по-видимому, жилая зона монастыря.

Томаш и Ариана едва поспевали за своим провожатым, который резво вышагивал по булыжнику круто забиравшей вверх улочки. И скоро, потеряв дыхание, остановились передохнуть в тени дерева. Шигадзе находился выше Лхасы, и воздух здесь содержал еще меньше кислорода.

— Вы говорите по-английски? — обратился Томаш к поджидавшему их монаху.

Тибетец приблизился к ним.

— Немного.

— Мы идем на встречу с бодхисаттвой. — Историку не хватало воздуха, и он ловил его открытым ртом. — Вы можете объяснить нам, кто такой бодхисаттва? Каково точное значение этого слова?

— Подобный Будде, тот, кто достиг просветления, но вернулся из нирваны, дабы помогать другим людям. Это святой, человек, который отказался от спасения для себя, пока не спаслись другие.

Монах повернулся и, увлекая их за собой, возобновил восхождение к зданию, возвышавшемуся над всей обителью. Добравшись до дорожки, которая огибала по периметру комплекс красно-коричневых домов, тибетец свернул налево, поднялся по лестнице из черного камня и нырнул в проем в ярко-красной стене. Томаш и Ариана старались не отставать. Тяжело дыша, они вошли следом, миновали полутемный портик и оказались в тихом дворике, где монахи усердно молились вокруг чаши с густым как смоль маслом. Это было преддверие храма Майтреий.

Тибетец жестом предложил им войти в тесное помещение справа, освещенное несколькими свечами и рассеянным светом из крошечного оконца. Все здесь несло на себе отпечаток монашеской аскезы, дышало безыскусной простотой. Неприятный запах ячьего сала и сладкий аромат благовоний будто соревновались друг с другом, смешиваясь в дыме, который сизым облачком поднимался над древним чугунным очагом. Пламя горевших в нем углей лизало желтыми языками закопченные бока старого чайника, отбрасывало пляшущие блики на стены и потолок, оживляя сумрак комнаты.

Они сели на скамью, покрытую красными ковриками с рисунком, напоминающим живопись танка. Монах взял чайник и наполнил из него две чашки.

— Cha she rognang, — протягивая их гостям, сказал он.

Это был чай с салом яка.

— Спасибо, — Томаш и виду не подал, но внутренне содрогнулся от перспективы отведать вкус маслянистого напитка. Посмотрев на Ариану, спросил: — Не помнишь, как по-тибетски «спасибо»?

— Thu djitchi.

— Ну да, точно, — и с поклоном с сторону монаха повторил: — Thu djitchi.

— Gong da. — Тибетец улыбнулся, обратив к гостям ладони обеих рук, словно просил не беспокоиться и оставаться на месте, и исчез.


Прошло, наверное, минут двадцать.

Монах вернулся не один. Он сопровождал чрезвычайно худого и маленького, согбенного ламу, который шел, опираясь на посох. Его правое плечо было обнажено. Более молодой монах помог своему старшему собрату опуститься на подушку. Они обменялись несколькими словами по-тибетски, после чего молодой с почтительным поклоном удалился.

В комнате установилось молчание.

Слышался лишь птичий щебет на улице да негромкое потрескивание углей в чугунном очаге. Томаш и Ариана смотрели на вновь пришедшего, который, сидя на огромной подушке, казался совсем крошечным и тщедушным. Старец поправил пурпурную ткань «тасена» и выпрямил спину. Глаза его затуманились, взгляд потерялся в бесконечности.

Молчание продолжалось.

Лама, похоже, то ли забыл, то ли не ведал о существовании чужестранцев. Возможно, старец медитировал или впал в транс. Томаш и Ариана, которых это одновременно и озадачивало, и забавляло, недоуменно переглядывались, не зная, как поступить. Может, им следует заговорить первыми? Или, может, он незрячий?

В полном безмолвии прошло минут десять.

Старый монах пребывал в прежней позе — недвижимый, с потухшим взглядом, мерно дыша. И вдруг словно чья-то невидимая рука пробудила его — он вздрогнул и вернулся в действительность.

— Я бодхисаттва Тензин Тхубтен, — сообщил он любезным тоном на поразительно совершенном английском языке с британским произношением. — Мне сказали, вы ищете меня, чтобы я указал вам путь.

Томаш с облегчением вздохнул. Наконец-то он его нашел, отправителя загадочной открытки, найденной в доме профессора Сизы.

— Меня зовут Томаш Норонья, я профессор истории Нового лиссабонского университета. — Португалец указал в сторону Арианы. — Это Ариана Пакраван, специалист по ядерной физике Министерства науки Ирана. — Он склонил голову. — Благодарю, что вы приняли нас. Мы проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь.

У монаха слегка дрогнули губы.

— Вы пришли, чтобы я вас просветлил?

— В определенном смысле.

— Я буду добрым целителем для немощных и страждущих. Укажу путь праведный заблудшим. Освещу ярким светом бредущих во мгле нощи и нацелю нуждающихся и неимущих умением обрести скрытые сокровища, — нараспев произнес старец. — Так гласит «Аватамсака-сутра». — Он поднял руку. — Добро пожаловать в Шигадзе, странствующие во тьме ночной.

— Спасибо, мы рады быть здесь.

Тензин обратил взгляд на Томаша.

— Вы, говорите, из Лиссабона?

— Да.

— То есть вы португалец? — задумчиво пробормотал старец. — Португальцы — первые люди с Запада, достигшие сердца Тибета. Это были два священника ордена иезуитов, отец Андраде и отец Маркеш. Прослышав, что в затерянной горной долине Тибета якобы существовала христианская община, они в облике паломников-индуистов прошли через всю Индию и добрались до Цапаранга — города-крепости в долине Гаруды, в самой середине царства Гуге. Миссионеры воздвигли там церковь, установив первый контакт между Западом и Тибетом.

— Когда это было?

— В 1624 году. — Старец поклонился. — Добро пожаловать, португальский странник. Если на сей раз ты пришел не в обличье индуистского паломника, какой храм несешь нам теперь?

Томаш улыбнулся.

— Я не несу храм. Но у меня есть вопросы.

— Ты ищешь путь?

— Я ищу путь человека по имени Аугушту Сиза.

Прозвучавшее имя не было незнакомо Тензину.

— А, «иезуит»…

— Нет-нет, что вы! — поспешил возразить Томаш. — Он не иезуит. И даже насчет его религиозности я не уверен. Он профессор физики в Коимбрском университете.

— Это я называл его «иезуитом», — будто и не слышал Тензин. — Ему это, понятно, не нравилось, — усмехнулся он, — но я вовсе не хотел его обидеть. «Иезуитом» я прозвал его в честь соотечественников, которые четыре столетия назад пришли сюда, в царство Гуге. Кроме того, в этом прозвище содержался шутливый намек на работу, в которой тогда мы оба принимали участие.

— О какой работе вы говорите?

Бодхисаттва опустил голову.

— Этого я сказать не вправе, потому что по взаимной договоренности публично объявить об этой работе должен он.

Томаш и Ариана переглянулись. Историк тяжело вздохнул и перевел взгляд на старика-тибетца.

— Боюсь, я принес плохую новость, — произнес он. — У меня есть все основания полагать, что профессора Аугушту Сизы нет в живых.

— Он был хорошим добрым другом, — Тензин даже не шелохнулся, точно сказанное никоим образом не тронуло его. — Желаю ему счастья в новой жизни.

— В новой жизни?

— Он возродится ламой. Благим и мудрым мужем, которого будут уважать все знающие его люди. — Тензин опять поправил свою пурпурную мантию. — Многих из нас преследует духкха — разочарования и боль, которые жизнь преподносит, когда мы слишком привержены иллюзиям, то есть майе. Но все это — авидья, невежество, над которым надо подняться. Когда это удается, мы освобождаемся от закабалявшей нас кармы. — Он сделал паузу. — Мы с «иезуитом», было время, шли вместе одной дорогой, раскрывались друг перед другом в преодолении пути. Но мы достигли распутья, и каждый выбрал свою дорогу: я — одну, он другую. Мы двинулись в разных направлениях, это правда. Однако цель у нас всегда оставалась одна.

Тензин Тхубтен закрыл глаза. Казалось, сознание бодхисаттвы воспарило к великой пустоте шуньяте, а его сущность слилась с вечной Дхармакайей, ища ответа на вставшую перед ним дилемму. Мог ли он рассказать все или обязан был хранить молчание? Может, дух его старинного друга, человека, которого он называл «иезуитом», явится ему на выручку и укажет путь?

Он открыл глаза — решение созрело.

— Я родился в 1930 году в Лхасе в знатной семье. Меня нарекли именем Дхаргей Долма, что означает «Идущий вперед под руководством семиглазой богини Долмы». Родители назвали меня так, поскольку считали, что будущее Тибета — на путях развития и прогресса, и перемены важно не упустить, зорко, в семь глаз следить за происходящим. Когда мне исполнилось четыре года, меня, однако отправили в монастырь Ронгбук у подножия Джомолунгмы. Эту великую гору, которую вы, — тибетец посмотрел на Томаша, — называете Эверестом, мы считаем Божественной Матерью Вселенной. Общение с монахами Ронгбука привило мне глубокую религиозность. Согласно буддистскому завету, все сущее имеет причину в имени и мысли, и ничто не существует само по себе. Следуя традиции, чтобы стать другим человеком, я в шесть лет принял имя Тензин Тхубтен, то есть «Защитник Дхармы, следующий путем Будды». В то время Тибет начал открываться Западу, наметилось развитие, отвечавшее чаяниям моей семьи. В 1940 году, когда мне было десять, родители вернули меня в Лхасу, чтобы я присутствовал на церемонии возведения на престол четырнадцатого далай-ламы — ныне указующего нам путь Тензина Гьяцо, в честь которого я избрал себе имя. А потом меня послали учиться, как было заведено в знатных семьях Тибета, в английскую школу в Дарджилинг.

— Вы учились в английской школе?

Бодхисаттва подтвердил кивком головы.

— В течение многих лет, мой друг.

— Вот откуда у вас такой прекрасный… э-э-э… британский английский язык. Там, в этой школе, вам все казалось, наверное, непривычным…

— Да, — подтвердил Тензин. — И дисциплина, построенная на иных принципах, и обычаи. Но главное отличие я обнаружил в методологии, понял, что к изучению проблем мы подходим с совершенно разных позиций, между которыми пролегает целая вселенная. Вы, западники, предпочитаете раскладывать все, любую проблему, на более мелкие составные части и анализировать каждую по отдельности, в изолированном виде. У этого метода есть свои преимущества, но наряду с ними и серьезный недостаток: он ведет к представлению о фрагментарном характере действительности. Это открытие я сделал в Дарджилинге, учась у западных преподавателей. У вас каждый предмет сам по себе: математика — это одно, химия — другое, физика — третье, английский язык — четвертое, физкультура — пятое, философия — шестое, ботаника — седьмое и так далее. Это проистекает из вашей привычки представлять все вещи порознь. — Он покачал головой. — Но это иллюзия. Природа вещей обусловлена шуньятой — великой пустотой и заключена в Дхармакайе — сущностном теле. Дхармакайя есть во всем материальном, что существует в мироздании, и в человеческом разуме отражается в виде бодхи — просветленного мудрого знания. «Аватамсака-сутра», основополагающий текст буддизма Махаяны, зиждется на представлении о том, что Дхармакайя находится во всем. Все предметы и события взаимосвязаны, сплетены между собой множеством незримых нитей. И даже более того: все предметы и все события суть проявление единого целого. — Последовала короткая пауза. — Все без исключения.

— Вы оказались тогда в совершенно другом мире.

— В абсолютно ином, — согласился бодхисаттва. — Из мира, который представляет все в единстве, попал в мир, который делит все на фрагменты. То, как мыслят на Западе, стало для меня откровением. И если раньше, находясь за пределами Тибета, я горевал, то теперь постигал новый для себя способ мышления. И особенно преуспел в двух дисциплинах — математике и физике. Я стал лучшим учеником английской школы, первым среди ее и британских, и индийских питомцев.

— Как долго вы оставались в Дарджилинге?

— До семнадцати лет. Я вернулся в Лхасу в 1947 году, том самом, когда британцы ушли из Индии. К тому времени я привык носить европейский костюм с галстуком, и мне стоило огромных трудов снова приспособиться к жизни в Тибете. То, что раньше казалось мне таким же уютным, как материнское чрево, теперь представлялось отсталым, ничтожным, провинциальным. Единственное, что как и прежде вызывало во мне восхищение, это мистика буддизма, ощущение интеллектуальной левитации, свободное парение духа в поисках истины. — Бодхисаттва устроился поудобнее на громадной подушке. — Через два года после моего возвращения на родину в Китае произошло событие, которое глубоко сказалось на наших жизнях. В Пекине к власти пришли коммунисты. Тибетское правительство изгнало из страны всех китайцев, но мои родители, будучи людьми хорошо осведомленными и знающими, понимали, что замышляет в отношении Тибета Мао Цзэдун, и потому решили снова отправить меня в Индию. Однако Индия уже не была прежней, а благодаря своим бывшим учителям из Дарджилинга, которые хорошо знали мои физико-математические способности, я получил рекомендацию для стажировки в Колумбийском университете в Нью-Йорке.

— Значит, из Лхасы вы переехали в Нью-Йорк?

— Представьте себе, — улыбнулся Тензин, — из Запретного города попал в «Большое яблоко», из Поталы перенесся на Эмпайр стейт билдинг. — Вспоминая о своих ощущениях, он засмеялся. — Это было настоящее потрясение. Вчера я ходил по Баркхору, а сегодня уже прогуливался на Таймс-сквер.

— Как вам понравилось в Колумбийском университете?

— Я там пробыл недолго, около полугода. Один из моих тамошних преподавателей был задействован в Манхэттенском проекте, к участию в осуществлении которого привлекли крупнейших физиков Запада. Эта программа имела военное назначение — создание первой атомной бомбы. Кстати, проект получил такое название, потому что его реализация началась именно в Колумбийском университете, расположенном в Манхэттене. Мой преподаватель, профессор физики, участвовал в этой программе. Познакомившись со мной лучше, он был настолько впечатлен моими способностями, что отрекомендовал меня своему учителю, Альберту Эйнштейну. — Тензин произнес это имя нарочито медленно, зная, что оно никого не оставляет равнодушным. — Эйнштейн работал тогда в Институте перспективных исследований в Принстоне и увлекался некоторыми аспектами восточной культуры, в частности конфуцианством. Шел 1950 год, и в Тибете происходили очень бурные события. Уже в январе Пекин объявил о намерениях освободить нашу страну и ввел в Тибет войска, которые заняли территорию Кхама и продвинулись до реки Янцзы. Это было начало конца нашей независимости. Симпатизируя делу тибетцев, Эйнштейн принял меня с распростертыми объятиями. Я был очень юн, конечно, мне едва исполнилось двадцать, и мой новый учитель решил объединить меня с другим молодым стажером, всего на год старше меня, чтобы мы совместно вели общую работу. — Брови бодхисаттвы приподнялись: — Полагаю, вы поняли, кого я имею в виду. Мы с Аугушту сразу прониклись взаимным доверием. Помня из истории, что первыми европейцами в Тибете были португальские монахи-иезуиты, я и прозвал его «иезуитом». — Старец рассмеялся с непосредственностью ребенка: — Надо было видеть при этом его лицо! Как кипятился! И в отместку придумал мне прозвище «лысый монах», но меня это нисколько не задевало, поскольку в Ронгбуке я действительно был монахом, понимаете?

— И чем вы занимались?

— Многим. — Он снова засмеялся. — Главным образом проказничали и дурачились. Знаете, в доме Эйнштейна на Мерсер-стрит висел на втором этаже портрет Махатмы Ганди, и однажды мы пририсовали ему гитлеровские усики. Старик от нашей выходки пришел в ярость, у него даже волосы встали дыбом! Вы бы видели…

— Но разве вы не занимались совместной работой?

— Конечно занимались. Эйнштейн в тот период был сосредоточен на очень сложном и амбициозном проекте. Он разрабатывал теорию, которая сводила бы к единой формуле объяснение действия гравитационной и электромагнитной сил. Стремился создать, так сказать, обобщающую теорию мироздания. Он вовлек нас в эту работу. Мы с Аугушту проверяли его выкладки. Этим мы занимались примерно с год, но в пятьдесят первом Эйнштейн пригласил нас к себе в кабинет и сообщил, что отстраняет от проекта. У него появилась для нас другая работа. За неделю или две до этого, когда точно, не знаю, Эйнштейн принял у себя дома важного гостя — тогдашнего премьер-министра Израиля. В ходе беседы из уст израильского правителя прозвучал серьезный вызов ученому. Сначала Эйнштейн, очевидно, противился, не хотел отвечать на этот вызов, однако по прошествии нескольких дней все-таки воодушевился и решил взяться за работу. Поэтому он и вывел нас из проекта единой теории поля и подключил к новому проекту — весьма конфиденциальному, если не сказать секретному. Эйнштейн присвоил ему кодовое название, — поведал Тензин. — Он назвал его «Формула Бога».

Воцарилось глубокое молчание.

— В чем же заключался этот проект? — впервые вступила в разговор Ариана.

Бодхисаттва слегка поворочался на подушке, прогнулся в спине и, приложив ладонь к пояснице, поморщился от боли. Затем обвел взглядом полутемное помещение, освещенное лишь свечами из ячьего жира да отблесками огня из печки, и глубоко вздохнул.

— Вы не устали пребывать в замкнутом пространстве?

Нервы у Томаша и у Арианы натянулись как струны. Оба сгорали от желания услышать ответ. Перед ними сидел человек, который, несомненно, знал ключ к разгадке.

— Так в чем же состоял проект? — В голосе Арианы явственно слышались нотки нетерпения.

Бодхисаттва излучал спокойствие.

— «Гора остается горой, и путь всегда к ней тот же, — нараспев продекламировал он и, приложив руку к груди, завершил изречение: — Что изменилось в самом деле, так это мое сердце».

Гости недоуменно переглянулись.

— Что вы хотите сказать?

— В этой комнате действительно темно, а истина всегда остается истиной. Сердце мое устало быть здесь. — Он величественным движением повел рукой в сторону двери. — Пойдемте отсюда.

— Куда?

— К свету, — ответил Тензин. — Я освещу вам путь.

Выйдя из храма Майтрейя, расположенного в верхней части монастыря, они спустились по лестнице из черного камня и повернули налево. Томаш помогал бодхисаттве, поддерживая его под локоть. За ними, прижимая руками к груди три подушки, шла Ариана. Проследовав по узкому проходу вдоль ряда часовенок, они вошли в дверь и попали в обсаженный деревьями тихий дворик, над которым возвышался большой дворец панчен-ламы.

Находившиеся во дворе монахи встретили Тензина Тхубтена почтительными поклонами. Бодхисаттва остановился и ответил им приветственным жестом. Затем возобновил движение в направлении одного из деревьев, предварительно указав на него своим спутникам.

— Юнь-мэнь говорил, — сосредоточенно ступая, молвил он: — «В пути только иди. Садясь, только сиди. Превыше всего — не сомневайся».

Томаш помог старцу опуститься на принесенную Арианой большую подушку, которую иранка заботливо уложила под облюбованным им деревом. Гостям хватило беглого взгляда, чтобы убедиться в правильности выбора места: поскольку листва здесь частично пропускала солнечный свет, в кружевной тени было и не жарко, и не холодно.

Тибетец поднял взгляд на оставшихся стоять и молча взиравших на него чужестранцев.

— Будда сказал, — снова речитативом заговорил он: — «Сядь, отдыхай и работай. Наедине с собой. На краю леса живи счастливо, без желаний».

Оба поняли приглашение и, положив подушки на землю, сели перед бодхисаттвой.

Все хранили молчание.

Издалека доносились песнопения монахов, читавших хором тексты священных мантр. Естественным фоном, как шуршание о берег тихой морской волны, по монастырю разливался приглушенным эхом гортанный звук «ом», первопричинный сакральный слог, что предшествовал появлению мира. Создавшая все и вся единая космическая вибрация. В кронах деревьев, беззаботно порхая с ветки на ветку, нежно щебетали мелкие птахи. Здесь ото всего веяло уютом, спокойствием, незыблемостью устоев, сама обстановка располагала к созерцательности, духовному возвышению в непрестанном поиске истины и постижении ее сути.

— Вы упомянули проект «Формула Бога», — возобновил разговор Томаш. — Не могли бы вы подробнее о нем рассказать?

— Что вы желаете, чтобы я вам поведал?

— Ну… вообще-то все.

Тензин покачал головой.

— Есть китайская мудрость: «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

Томаш и Ариана снова переглянулись.

— Тогда помогите нам открыть дверь.

Старец опять глубоко вздохнул.

— Когда я начинал учиться в Дарджилинге, мне все предметы казались забавными. К физике с математикой я относился как к увлекательной игре до той поры, пока не приехал в Колумбийский университет и не получил там преподавателя, который повел меня дальше. И сумел увести так далеко, что учеба перестала быть забавой. Я пришел к великому открытию, обнаружив, что западная наука странным образом смыкается с восточным мышлением… Что вам известно о мистическом опыте Востока?

— Мои знания ограничиваются исламом, — ответила иранка.

— Я знаком с иудаизмом и христианством, — сообщил Томаш. — А в последнее время немного познакомился с буддизмом. И хотел бы узнать о нем больше, но, к сожалению, у меня не было учителя.

Бодхисаттва вздохнул.

— У нас, буддистов, существует пословица: «Когда ученик готов — будет и учитель». — Он сделал паузу, которая тотчас наполнилась музыкой жизнерадостного чириканья какой-то птички. — Чтобы вы легче поняли суть последнего начинания Эйнштейна, вам надо усвоить Два или три понятия восточных учений. — Тибетец положил ладонь на ствол дерева, подержал ее, затем медленно отнял, соединил руки и опустил на колени, застыв в созерцательной позе. — Буддизм исходит из глубинных корней индуизма, философия которого сосредоточена в анонимных древних трактатах, называемых Ведами. Написанные на санскрите, они были священными текстами ариев. Последняя часть Вед носит название Упанишады. Главная мысль индуизма состоит в том, что разнообразие вещей и событий, видимых и ощущаемых нами вокруг себя, суть разные проявления высшей объективной реальности, которая называется Брахман и является в индуизме тем же, чем Дхармакайя в буддизме. Слово «Брахман» означает «рост», «нарастание». Брахман — это реальность в себе, внутренняя суть вещей. Мы сами являемся Брахманом, хотя под влиянием чар изобретательной майи, творящей иллюзорное многообразие, можем и не сознавать этого. Это многообразие не более чем обман. Существует лишь одна реальность, и эта реальность — Брахман.

— Извините, но я не понимаю, — перебил Томаш. — Мне всегда представлялось, что в индуизме целый сонм разных божеств.

— Отчасти это верно. У индуистов и в самом деле много богов, но из священных трактатов со всей ясностью вытекает, что они являются лишь отражением одного-единственного бога. Это все равно, как если Бога назвать тысячей имен и каждое имя считать богом. Сущность все равно останется единой, и разные имена будут называть лишь разные лики целого. — Тибетец развел руки и вновь соединил их. — Брахман — это все и вся в одном. Он есть сама реальность, и это единственно реальная действительность. В основе индуистской мифологии лежит история о создании мира богом Шивой, Царем танца. Согласно этой легенде, материя пребывала втуне, пока однажды в Ночь Брахмана Шива не вступил в огненное коло. И тотчас материя пришла в пульсирующее движение в такт с танцующим Шивой. Своей пляской он побудил жизнь к великому круговороту — цикличному чередованию созидания и разрушения, рождения и смерти. Танец Шивы — символ единства и существования. В нем заключены пять совершаемых Шивой божественных деяний: сотворение мироздания, поддержание его в космосе и разрушение, сокрытие природы божественного и предоставление истинного знания. В священных текстах говорится, что танец положил начало возникновению исходного материала для расширения материи и появления энергий и что все созданное животворной силой Шивы устремилось в пространство, первоначально заполнявшее Вселенную. В соответствии с этими священными писаниями, расширение будет ускоряться, в нем все смешается, и в конце танец Шивы превратится в ужасную пляску всеобщего разрушения. — Бодхисаттва склонил голову. — Вам это не кажется знакомым?

— Невероятно, — пробормотал Томаш. — Большой взрыв и расширение Вселенной. Эквивалентность массы и энергии. Большое сжатие.

— Да, сходство наблюдается, — согласился тибетец. — Вселенная обязана своим существованием танцу Шивы, а также самопожертвованию высшего существа.

— Самопожертвование? Как в христианстве?

— Нет, — качнул головой Тензин. — В данном случае понятие «жертва» используется в своем исконном смысле — для обозначения действия, наделяющего объект сакральностью, и не связано со значением «страдание». Индуистская история о сотворении мира — это рассказ о божественном акте создания священного, об акте, совершив который, Бог становится миром, а мир — Богом. Вселенная — это гигантская сцена, на которой развертывается божественное действо. Брахман исполняет в нем роль великого волшебника, преображающего мир при помощи создающей иллюзии майи и влияния кармы. Карма — это созидательная сила, активный замысел божественной постановки, все мироздание в движении. Суть индуизма коренится в избавлении от обмана майи и воздействия кармы, в достижении через медитацию и йогу понимания, что все столь разнообразные явления, воспринимаемые нашими органами чувств, суть часть одной общей реальности, что все это — Брахман. — Бодхисаттва приложил руку к груди. — Всё есть Брахман, — повторил он. — Всё. Включая нас самих.

— Но разве буддизм не проповедует то же самое?

— Совершенно верно, — подтвердил тибетец. — Однако эту единую реальность, эту суть, находящуюся в различных объектах и явлениях Вселенной, мы описываем не как Брахман. У нас для этого используется понятие Дхармакайя. Все есть Дхармакайя, все связано невидимыми нитями, вещи являются не чем иным, как разными гранями одной и той же реальности. Но реальность эта, будучи одной и той же, отнюдь не неизменна. Напротив, она отмечена сансарой, а это значит, что вещи постоянно меняются и перерождаются — и это имманентные свойства природы.

— Но в чем же разница между индуизмом и буддизмом?

— И в форме, и в практиках, и в преданиях. Будда принимал индуистских богов, но не придавал им большого значения. Между двумя религиями имеются огромные отличия, хотя суть одна. Реальность единственна и едина, несмотря на кажущуюся множественность. Различные вещи не более чем разные маски одного — последней реальности, которая тоже неперманентна. Оба мировоззрения учат видеть то, что находится за масками, учат понимать, что различие скрывает единство, учат идти к раскрытию единого. Но для достижения одной и той же цели используются разные практики. Индуисты достигают просветления посредством веданты и йоги, тогда как буддисты следуют священным восьмеричным путем Будды.

— Таким образом, ключевое положение восточных учений — это понятие реальности, которая, будучи облечена в различные формы, в своей сущности является единственной и единой, не так ли?

— Да, — подтвердил Тензин. — Ряд существенных моментов этой основополагающей идеи индуизма и буддизма, выделенных еще господствующими течениями философской мысли обоих учений, в дальнейшем были развиты даосами. Вам доводилось читать «Дао дэ цзин», главный трактат о Дао?

— А что такое Дао?

— Чжуан-цзы сказал: «Если один спросит о том, что есть Дао, и другой ему ответит, никто из двоих не ведает, что такое Дао».

Томаш усмехнулся.

— Значит, объяснить Дао невозможно?..

— Дао — это еще одно имя для обозначения понятия, родственного Брахману и Дхармакайе, — возвестил тибетец. — Дао — это реальность, сущность мироздания, единый источник множественного. Провозвестником пути Дао был Лао-цзы, который вывел главное положение этого учения. «Дао дэ цзин» начинается откровением: «Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть истинное Имя». — Тензин Тхубтен вслушался в звуки пронесшегося по двору ветерка, с которым, подобно опавшей листве, улетели произнесенные им слова. — Дао подчеркивает роль движения при определении сущности вещей. Вселенная балансирует между инь и ян — двумя началами, задающими ритм смены цикличных схем движения, в которых находит выражение Дао. Жизнь, как говорит Чжуан-цзы, это гармония инь и ян. Подобно тому как йога является индуистским путем к просветлению и пониманию, что все есть Брахман, подобно тому как священный восьмеричный путь Будды является буддистским путем к просветлению и пониманию, что все есть Дхармакайя, так даосизм является даоским путем к просветлению и пониманию, что все есть Дао. Даосизм для достижения Дао пользуется противоречием, парадоксами и ухищрениями. — Старец поднял руку. — Лао-цзы говорил: «Чтобы сжать вещь, надо ее расширить». — Он склонил голову. — Это весьма изощренная, утонченная мудрость. Через подвижное соотношение инь и ян даосы объясняют изменения в природе. Инь и ян являются двумя полюсами-антиподами, двумя крайностями, соединенными между собой незримой скрепой, двумя разными ликами Дао — воплощения единства всех противоположностей. Реальное находится в постоянном изменении, но перемены происходят циклично, тяготея то к инь, то к ян. — Бодхисаттва снова поднял руку. — Но крайности — это иллюзия единого, а Будда говорил о недвойственности. Слова Будды таковы: «Свет и тень, длинное и короткое, черное и белое могут быть познаны только во взаимоотношении. Свет зависим от тени, а темное от светлого. Между ними нет противоположности, но есть отношение».

— Не понимаю, — признался Томаш, — в чем принципиальное отличие даосизма от индуизма или буддизма.

— Даосизм, рожденный в Китае, не совсем религия, скорее философская система. Тем не менее некоторые его основные идеи созвучны буддизму, как, например, понятия о подвижности Дао и недоступности Дао. Вспомните высказывание Лао-цзы: «Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао». Вспомните слова Чжуан-цзы: «Если один спросит о том, что есть Дао, и другой ему ответит, никто из двоих не ведает, что такое Дао». Дао запредельно для нашего понимания. Оно невыразимо.

— Забавно, — улыбнулся Томаш. — То же говорит иудейская каббала: Бог невыразим.

— Реальное невыразимо, — торжественно произнес Тензин. — Уже в Упанишадах содержится однозначное указание на неосязаемость последней реальности: «То, до чего не достает глаз, не доходит слово, не достигает разум, то мы не знаем, не понимаем, не можем преподавать». Сам Будда, когда один из учеников попросил его объяснить, что есть просветление, ответил молчанием и лишь поднял вверх цветок. После чего произнес слова, известные под названием «Цветочная проповедь». Будда желал выразить, что слова пригодны лишь для объектов и идей, которые нам близки и хорошо известны. Будда говорит: «Имя положено тому, что мыслится сущей вещью или состоянием, и оно отделяет это от других вещей и иных состояний, но если взглянуть, что стоит позади имени, обнаружится все большая и большая утонченность, не имеющая разделений». — Старец вздохнул. — Просветление относительно последней реальности, то есть Дхармакайи, не требует слов или определений. Называем ли мы ее Брахманом, Дхармакайей, Дао или Богом, от этого истина не меняется. Мы можем почувствовать реальное в богоявлении, а можем разрушить иллюзии майи и разорвать круг кармы и таким образом достигнуть просветления и прийти к реальному. — Он медленно повел рукой. — Однако что бы мы ни делали и что бы ни говорили, мы никогда не сможем этого описать. Реальное невыразимо. Оно за пределами слов.

Томаш заерзал на подушке и посмотрел на Ариану, которая продолжала сидеть молча.

— Прошу прощения, учитель, — в его голосе слышалось нетерпение. — Все это звучит поистине захватывающе, но не рассеивает наши сомнения, не отвечает на наши вопросы.

— Не отвечает?

— Нет, — констатировал Томаш. — Не могли бы вы все же рассказать о проекте, к которому вас подключил Эйнштейн.

Бодхисаттва вздохнул.

— Фень Ян сказал: «Когда ты в замешательстве и полон сомнений, не поможет и тысяча книг. Когда ты придешь к пониманию, уже не нужны слова». — Он посмотрел на Томаша. — Ваши слова подобны каплям дождя, и это вызывает в памяти одно изречение, — продолжал Тензин. — «Капли дождя стучат по листьям, но то не слезы печали, а беспокойство того, кто это слушает».

— Вы полагаете, я обеспокоен?

— Я полагаю, вы меня не слышите. Вы слушаете меня, это правда, но не слышите. А услышав, поймете. И когда поймете, уже не надо будет слов. Пока же этого не случится, вам не помогут и тысячи книг.

— Тем самым вы говорите, что все это имеет отношение к проекту Эйнштейна?

— Я говорю вам то, что говорю, — произнес тибетец совершенно спокойно. — Вспомните китайскую мудрость: «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

— Хорошо, — согласился Томаш. — Я знаю, вы уже открыли мне дверь. Теперь уже можно войти?

— Нет, — почти шепотом сказал Тензин, — теперь вам надо меня услышать. Лао-цзы говорил: «Твори, не прилагая сил».

— Да, учитель.

Бодхисаттва смежил веки, а через пару мгновений глаза его раскрылись.

— Все, что я сейчас рассказал, я изложил в Принстоне Эйнштейну, и восточные воззрения на Вселенную его заинтересовали. Интерес был обусловлен, главным образом, близостью наших представлений и новейших достижений физики и математики. Того, что я обнаружил по прибытии в Колумбийский университет благодаря своему преподавателю.

— Простите, я не понимаю, — вмешалась Ариана. — Близость восточного мышления и физики? Что вы имеете в виду?

Тензин рассмеялся.

— Барышня реагирует в точности, как реагировал Эйнштейн, когда я ему поведал о своем открытии.

— Извините, но подобная реакция естественна для ученого, — не смутилась иранка. — Смешивать науку с мистикой, это… по меньшей мере странно, вам не кажется?

— Нет, если обе говорят одно и то же, — возразил тибетец. — В Упанишадах сказано, что подобно человеческому телу есть космическое тело. Подобно человеческому разуму есть космический разум. Подобно микрокосмосу есть макрокосмос. Подобно атому есть Вселенная.

— Где это сказано?

— В Упанишадах, последней книге Вед — собрании священных текстов индуизма. — Тензин приподнял седую бровь. — Но вам не кажется, что подобное можно найти и на страницах научной литературы?

— Ну… пожалуй… в некотором роде.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Вы запомнили слова Лао-цзы о том, что Дао, которое может быть изречено, не есть истинное Дао, и что Имя, которое может быть названо, не есть истинное Имя? А слова Упанишад касательно последней реальности? Запомнили, что до нее не достает глаз, не доходит слово, не достигает разум, и мы не знаем ее, не понимаем, не можем преподавать? А «Цветочную проповедь»? Запомнили, что Будда молча поднял цветок, объясняя, что просветление в Дхармакайе невыразимо?

— Да…

— А теперь я вас спрашиваю: что такое принцип неопределенности? Он говорит нам, что мы не можем с точностью предсказать поведение микрочастицы, хотя и знаем, что поведение это уже определено. Я спрашиваю вас: а о чем говорят теоремы о неполноте? Они говорят нам, что математическая система не способна проверить выражение, если в нем содержится истинное, но недоказуемое утверждение. Я спрашиваю вас: а о чем говорит теория хаоса? Она говорит нам: реальное столь грандиозно и сложно, что предвидеть будущую эволюцию Вселенной невозможно, хотя мы знаем, что эволюция эта уже определена. Реальное скрывается за иллюзией майи. Принцип неопределенности, теоремы о неполноте и теория хаоса показывают, что в своей сущности реальное недостижимо. Мы можем пытаться приблизиться к нему, можем пытаться описать его, но никогда к нему не придем. В конце всегда будет тайна. Вселенная невыразима во всей полноте, настолько тонко, изобретательно и ухищренно она устроена. — Бодхисаттва развел руками. — А потому вернемся к основному вопросу. Что есть та непредсказуемая, согласно принципу неопределенности, материя, как не Брахман? Что есть та непроверяемая, согласно теоремам о неполноте, истина, как не Дхармакайя? И что есть то беспредельно сложное и непостижимое, согласно теории хаоса, как не Дао? Что есть в конечном счете Вселенная, как не гигантская невыразимая загадка?.. Имеется еще проблема дуальности. Восточное мышление устанавливает динамическую подвижность мироздания через динамику вещей. У индуистов Брахман означает «рост», «нарастание». Сансара буддистов — это «беспрестанное движение». У даосов Дао предполагает динамичное взаимодействие противоположностей в образе инь и ян. Все состоит из противоположностей, а противоположности составляют одно — две крайности соединяются невидимыми узами. Тогда вспомните теорию относительности: энергия и масса — это одно и то же в разных состояниях. Вспомните квантовую физику: материя одновременно является волной и частицей. И опять теорию относительности: пространство и время взаимосвязаны. Все есть инь и ян. Вселенная движима взаимодействием противоположностей. Крайности оказываются в итоге разными выражениями одного и того же единства. Инь и ян. Энергия и масса. Волны и частицы. Пространство и время. Вселенная едина и динамична. Я рассказывал вам о создании мира пляшущим Шивой, который привел в движение материю, заставил ее пульсировать созвучно своему танцу, придал жизни великую цикличность. Посмотрите на ритм электронов, вращающихся вокруг ядер, на ритм колебаний атомов, перемещения молекул, движения планет. На ритм, в котором пульсирует космос. Во всем есть ритм, во всем есть временная слаженность, во всем есть соразмерность. Порядок возникает из хаоса, как танец вырисовывается из отдельных движений танцора. Вы никогда не наблюдали ритм космоса?

— Что-что? — удивился Томаш.

— Еженощно в воздухе по берегам рек Малайзии сбиваются в стаи мириады светлячков, которые, подчиняясь неведомому ритму, синхронно испускают свет. Ежесекундно через все органы нашего тела пробегают электрические токи, пульсирующие в ритме неслышимой ухом симфонии, которую исполняет слаженный оркестр из мириадов невидимых клеток. Ежечасно трудится желудочно-кишечный тракт, волнообразными сокращениями, подвластными странному ритму, проталкивая пищу в кишечнике. Ежедневно, когда мужчина проникает в женщину и его животворное семя устремляется к яйцеклетке, все сперматозоиды движутся в одном направлении, строго следуя таинственной хореографии. Ежемесячно у некоторых женщин, проводящих много времени вместе, необъяснимым образом начинает совпадать менструальный цикл. Что есть все это, если не загадочный ритм вселенской музыки, под которую танцует космический Шива?

— Но это естественно, жизни присуща синхронность, — заметил Томаш. — Синхронность есть в дыхании, в работе сердца, в кровообращении…

— Разумеется, синхронность естественна, — согласился Тензин. — Она естественна именно потому, что жизнь течет в ритме движений танца Шивы. Но не только жизнь. И неживая материя танцует под звуки этой музыки. Это открытие сделал в XVII веке Христиан Гюйгенс. Он обратил внимание, что маятники двух расположенных рядом часов неизменно качаются в такт. Все его попытки рассогласовать движение, принудительно изменяя амплитуду, кончались тем, что по прошествии получаса маятники возвращались к прежней синхронности, будто их каждый раз настраивал невидимый мастер. Гюйгенс открыл, что синхронность отнюдь не исключительная прерогатива живых организмов. Неодушевленная материя танцует под те же ритмы.

— Ну да… действительно, весьма странно, — признал Томаш. — Однако нельзя же обобщать, исходя из одного-единственного случая, выявленного применительно к неживой материи, не правда ли? Сколь бы ярким и убедительным он ни казался, это всего лишь единичный случай, и…

— Вы заблуждаетесь, — прервал его тибетец. — Синхронное качание маятников висящих бок о бок часов не единичный, а первый случай в ряду множества подобных открытий. В дальнейшем было обнаружено, что соединенные параллельно генераторы, даже если в момент запуска их обороты не совпадают, автоматически синхронизируются, и благодаря этой странности природы обеспечивается нормальное функционирование сетей электроснабжения. Было открыто, что атом цезия как маятник колеблется между двумя уровнями энергии, и ритм его колебаний оказался откалиброван с такой точностью, что на основе этого элемента создали атомные часы, погрешность хода которых за двадцать миллионов лет составляет менее одной секунды. Было открыто, что Луна обращается вокруг собственной оси точно за то же время, что и вокруг Земли, и именно из-за этой поразительной синхронности мы всегда видим только одну ее сторону. Было открыто, что свободно двигающиеся молекулы воды при понижении температуры до нуля градусов сближаются и движутся синхронно, и именно благодаря этому образуется лед. Было открыто, что некоторые атомы при температурах, близких к абсолютному нулю, начинают вести себя как единое целое — квинтиллионы атомов танцуют как слаженный гигантский танцевальный ансамбль. Авторы этого открытия удостоились в 2001 году Нобелевской премии в области физики. Нобелевский комитет отметил, что им удалось заставить атомы «петь в унисон». В пресс-релизе комитета использована именно такая формулировка: «Они заставили атомы „петь в унисон“». А в ритме какой музыки, спрашиваю я вас?

Томаш и Ариана молчали, полагая, что вопрос риторический.

— Я спрашиваю вас: в ритме какой музыки? — повторил Тензин. — В ритме космической музыки. Той самой музыки, что вдохновляет танцующего Шиву. Той же музыки, которая заставляет два маятника качаться одинаково. Той же музыки, которая заставляет генераторы координировать вращательное движение. Той же музыки, что заставляет Луну держаться всегда лицом к Земле. Той же музыки, которая заставляет атомы петь в унисон. Вселенная танцует под таинственный ритм. Ритм танца Шивы.

— А откуда он исходит, этот ритм? — спросил Томаш.

Тибетец сделал неопределенный жест, как бы охватывая руками дворик храма.

— Он исходит от Дхармакайи, от сущности мироздания. Вы слышали что-нибудь о связи между музыкой и математикой?

Оба утвердительно кивнули.

— Так вот, музыка Вселенной созвучна законам физики, — заявил Тензин. — В 1996 году открыли, что и живые системы, и неодушевленная материя синхронизируются в соответствии с общей математической формулой. Тем самым я хочу сказать, что ритм космической музыки, в котором сокращаются мышечные ткани пищеварительного тракта, это тот же самый ритм, что заставляет атомы петь в унисон; ритм, в котором синхронно движутся сперматозоиды, это тот же самый ритм, что управляет танцем Луны вокруг Земли. И математическая формула, согласно которой организован этот космический ритм, проистекает от математических систем, лежащих в основе организации Вселенной: это — теория хаоса. Хаосу, как установили, присуща синхронность. Хаос только кажется хаотичным, на самом деле его поведение детерминировано и управляется четкими правилами. Несмотря на то, что поведение хаоса характеризуется синхронностью, оно никогда себя не повторяет, и в связи с этим можно утверждать, что хаос детерминируем, но недетерминистичен. Он предсказуем в краткосрочном плане, поскольку подчиняется определенным законам, но его невозможно предсказать на длительную перспективу из-за колоссальной сложности реального. — Бодхисаттва распростер руки. — В конце мироздания всегда сокрыта тайна.

Томаш заерзал на своей подушке.

— Я согласен, все это окутано таинственностью, — сказал он. — А вы полагаете, что безымянные мудрецы, описавшие танец Шивы, знали о существовании этого… этого космического ритма?

Тензин улыбнулся.

— Приведу изречение Будды о том, как мы должны мысленно представлять себе мир: «Звезда в начале ночи, пузырек в бурливом потоке, проблеск света в летнем облаке, трепещущий огонь светильника, призрак и сон».

Прозвучавший ответ озадачил гостей.

— Я имею в виду, что космический ритм неощутим для непросветленных. Надо быть Буддой, чтобы видеть, как этот ритм исходит от вещей. Как авторы священных писаний могли знать о существовании космического ритма, если он неслышим для неподготовленных?

— Возможно, это чистое совпадение, — высказал предположение Томаш. — Может, они просто придумали историю о танце Шивы, красивый миф о начале начал, который потом случайно совпал с открытием существования во Вселенной ритма.

Бодхисаттва мгновение помолчал.

— Вы помните, я говорил, что индуисты проповедуют, что последняя реальность называется Брахман и что разнообразие вещей и событий, которые мы видим и чувствуем вокруг себя, суть не что иное, как различные проявления одной реальности? Вы помните, я говорил, что мы, буддисты, проповедуем, что последняя реальность называется Дхармакайя и что все взаимосвязано невидимыми нитями, а стало быть, все вещи суть не что иное, как разные лики одной реальности? Вы помните, я говорил: даосы проповедуют, что Дао является сущностью мироздания, единой реальностью, из которой проистекает множественность?

— Да.

— Разве может быть простым совпадением тот факт, что западная наука теперь говорит то же самое, что восточные мудрецы высказывали две тысячи и даже более лет тому назад?

— Я не понимаю, — снова был вынужден признаться Томаш.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Как известно, восточная мысль провозглашает единство и единственность реального, исходит из того, что различные вещи являются не чем иным, как выражениями одной вещи, и что все связано между собой.

— Да, вы только что уже сказали это.

— Теория хаоса подтвердила, что так оно и есть. Взмахом крыльев бабочка влияет на состояние погоды в другой части планеты.

— Это так.

— Но взаимосвязь материи не ограничивается простым эффектом домино, в котором каждая предыдущая вещь воздействует на последующую. Материя на самом деле взаимосвязана органически. Каждый объект является другим воплощением одного и того же.

— Согласно воззрениям восточной мысли, — возразил Томаш. — Но где же об этом говорится в научных трудах? Я обо всем этом слышу впервые…

Бодхисаттва улыбнулся.

— Вы что-нибудь слышали об эксперименте Аспека?

— Да, — подтвердила Ариана, — с этим экспериментом знаком любой физик.

— Так может, вы объясните, что это такое? — спросил Томаш.

Тензин пристально посмотрел на него.

— Алан Аспек — французский физик, под руководством которого группа исследователей Парижского университета осуществила в 1982 году эксперимент огромной важности. О нем, правда, ничего не сообщали по телевидению и не писали в газетах. По сути говоря, об этом опыте знают только физики да еще некоторые ученые, но я прошу вас запомнить то, что я вам сейчас скажу. — Он поднял указательный палец. — Возможно, в будущем эксперимент Аспека будут помнить как одно из самых выдающихся научных достижений XX века. — Тибетец перевел взгляд на Ариану. — Вы со мной согласны, барышня?

Иранка утвердительно наклонила голову.

Бодхисаттва внимательно смотрел на нее.

— Мудрость дзэн гласит: «Если ты встретишь на пути знающего человека, ничего не говори и не молчи». — Сделав короткую паузу, он повторил: — Не молчи, — и, указывая Ариане на Томаша, продолжил: — Открой ему дверь.

— Вы желаете, чтобы я ему описала эксперимент Аспека?

Тензин улыбнулся.

— Другая мудрость Дзэн гласит: «Когда знание постигает обычный человек, он становится мудрецом. Когда знание постигает мудрец, он становится обычным человеком». — И снова указал на Томаша. — Сделай из него обычного человека.

Ариана переводила глаза с одного на другого, пытаясь привести в порядок мысли.

— Эксперимент Аспека… это, так сказать… — не зная, как начать, она посмотрела на тибетца, словно ища поддержки. — Мне кажется, эксперимент Аспека нельзя описать, если предварительно не рассказать о парадоксе ЭПР, не так ли?

— Нагарджуна сказал: «Знание подобно озеру с прозрачной и свежей водой — в него можно входить с какой угодно стороны».

— В таком случае я должна войти со стороны парадокса ЭПР, — приняв решение, Ариана повернулась к Томашу. — Помнишь, я рассказывала тебе, что квантовая физика предполагала Вселенную, в которой наблюдатель воздействует на наблюдаемое, тогда как теория относительности настаивала на Вселенной, в которой роль наблюдателя не имеет значения для поведения материи?

— Ну да.

— Так вот, когда выяснилась эта несообразность, возникло естественное стремление разобраться, что к чему. Предполагалось и до сих пор предполагается, что не может быть законов, которые зависели бы от размеров материи, то есть чтобы для макрокосмоса законы были одни, а для микрокосмоса — другие, отличные от первых. Законы должны быть едины. Но как тогда объяснить столь резкое расхождение между двумя теориями? Проблема породила множество споров между отцом теории относительности Альбертом Эйнштейном и главным теоретиком квантовой физики Нильсом Бором. Чтобы доказать абсурдность квантовой интерпретации, Эйнштейн сосредоточил усилия на весьма пикантном моменте квантовой теории, который заключается в том, что частица принимает решение о том, где ей находиться, только когда за ней наблюдают. В связи с этим Эйнштейн, Подольский и Розен сформулировали парадокс ЭПР, названный по первым буквам фамилий авторов. Основанный на идее проведения измерений над двумя разделенными, но прежде взаимодействовавшими квантовыми системами, этот умозрительный эксперимент имел целью определить, одинаково ли поведение указанных систем, когда за ними наблюдают. Втроем они предложили следующее: поместить две квантовые системы в коробки и разнести их в разные концы комнаты или даже удалить друг от друга на много километров. Затем коробки следовало одновременно открыть и произвести измерения внутреннего состояния. Если их поведение окажется идентичным, значит, обе системы смогли мгновенно связаться друг с другом. Эйнштейн и его единомышленники указывали, что не может быть мгновенной передачи информации, поскольку ничто не движется быстрее света.

— И что же ответил квантовый физик?

— Бор? Бор ответил, что если бы подобный опыт можно было поставить, выяснилось бы, что де-факто мгновенная коммуникация имеет место быть. Если субатомные частицы не существуют, пока за ними не наблюдают, аргументировал он, тогда их нельзя рассматривать как независимые: материя является составной частью одной неделимой системы.

— Одной неделимой системы, — подхватил Тензин. — Неделимой, подобно последней реальности Брахмана. Неделимой, подобно объединенной невидимыми узами реальности Дхармакайи. Неделимой, подобно рождающему множественность единству Дао. Неделимой, подобно последней сущности материи. Подобно единственному единому, чьим выражением, и не более того, являются все вещи и события. Подобно единой реальности под различными масками.

— Погоди, — возразил Томаш, — но это с позиций квантовой физики. Эйнштейн думал иначе, так ведь?

— Эйнштейн полагал подобное толкование абсурдным, — подтвердила Ариана, — и считал, что если бы удалось реализовать парадокс ЭПР, он доказал бы его правоту.

— Но проблема в том, что парадокс нельзя проверить…

— Во времена Эйнштейна было нельзя, — продолжила иранка. — Однако уже в 1952 году американский физик, член Лондонского королевского общества Дэвид Бом сообщил, что знает способ проверки парадокса. В 1964 году другой физик, Джон Белл из женевского ЦЕРНа, разработал и обосновал принципиальную схему проведения эксперимента. Сам Белл его не осуществил, и на практике опыт был поставлен только в 1982 году Аланом Аспеком и его парижской группой. Это чрезвычайно сложный эксперимент, и его трудно объяснить человеку непосвященному, но тем не менее он был осуществлен.

— То есть французы проверили парадокс?

— Да.

— И что же?

Прежде чем ответить на вопрос Томаша, Ариана украдкой бросила взгляд на Тензина.

— Бор оказался прав. Аспек обнаружил, что при определенных условиях частицы сообщаются между собой. Субатомные частицы могут даже находиться в разных точках Вселенной, отстоять друг от друга в космическом пространстве на колоссальные расстояния, но сообщение между ними мгновенно.

Историк выслушал Ариану с недоверчивым видом.

— Но этого не может быть, — заключил он.

— То же самое утверждал Эйнштейн, и об этом свидетельствует частная теория относительности, — ответила иранка. — Однако Аспек доказал обратное.

— В опыты не могла вкрасться ошибка?

— Ошибки не было, — заверила Ариана. — Эксперимент повторно осуществили в 1998 году в Цюрихе и Инсбруке, используя самое передовое оборудование и высокие технологии, и все подтвердилось.

Томаш озадаченно почесал голову.

— Это свидетельствует об ошибочности теории относительности?

— Нет-нет, она верна.

— Как же тогда объясняется этот феномен?

— Есть только одно объяснение, — сказала Ариана. — Аспек подтвердил свойство Вселенной. Он экспериментально проверил, что во Вселенной имеются невидимые связи, что ее объекты соединены между собой способом, о котором никто и не подозревал, что материя обладает имманентной организацией, которую никто не мог себе представить. Он доказал, что микрочастицы сообщаются между собой на расстоянии, и объясняется это не тем, что они посылают друг другу сигналы, а тем, что они составляют единое целое. Их разделенность — это иллюзия.

— Я не понимаю…

Ариана посмотрела вокруг, пытаясь придумать пример, чтобы доходчиво объяснить смысл изложенного, и наконец что-то явно пришло ей в голову.

— Послушай, Томаш, ты когда-нибудь смотрел футбол по телевизору?

— Естественно.

— При трансляции матча нередко сразу несколько телекамер одновременно нацелены на одного игрока, так ведь? Увидев его изображения, передаваемые поочередно в разных ракурсах, неискушенный телезритель, однако, может подумать, что каждая камера показывает своего футболиста. В одном кадре игрок предстает оглянувшимся направо, а в следующем — его голова повернута налево. И если наш телезритель не знает номеров членов команды или не знает их в лицо, у него может сложиться впечатление, что он видит разных футболистов. В действительности обе камеры показывали одного и того же игрока. Но чтобы понять это, надо было внимательно всмотреться в видеоряд и уловить соответствие между разнонаправленными движениями футболиста. Ты понял?

— Да. Это очевидно.

— Так вот, эксперимент Аспека выявил нечто подобное в отношении материи. Между двумя микрочастицами может пролегать вся Вселенная, но когда одна приходит в движение, другая мгновенно следует ее примеру. Мне думается, так происходит потому, что на самом деле речь идет не о двух разных микрочастицах, а об одной и той же микрочастице. В данном случае существование двух микрочастиц такая же иллюзия, как и создаваемая телекамерами иллюзия, что футболистов несколько. В действительности мы видим одного игрока. И точно так же — одну микрочастицу. На глубоком уровне реальности материя не индивидуализирована, индивидуализированность — всего лишь видимость, воображаемое проявление фундаментального единства. Все замолчали.

— Разнообразие вещей и событий, которое мы видим и ощущаем вокруг себя, суть разные проявления одной реальности, — едва слышно прошептал буддист. — Все связано невидимыми нитями. Все вещи и все события — не более чем разные лики одной сущности. Реальность — это рождающее множественность единство. Это — Брахман, это — Дхармакайя, это — Дао. Священные тексты объясняют Вселенную. Вот что говорит «Праджняпарамита», поэма Будды о сущности всего. — Он закрыл глаза, набрал побольше воздуха и начал распевно декламировать:

Пуста и покойна и свободна от самобытия

природа вещей.

Ни одно существо не обладает

собственным бытием.

Нет ни конца, ни начала,

Ни середины.

Всё иллюзия,

Подобная сну.

Все существа мира

запредельны миру слов.

Их последняя природа, чистая и истинная,

бесконечна как космос.

— Будда так описал сущность вещей? — удивился Томаш. — Невероятно!

Бодхисаттва, исполненный величественного спокойствия, взглянул на португальца.

— Чжоу Чжу сказал: «Путь не труден, достаточно только, чтобы не было „хочу“ и „не хочу“». — Он сделал жест в сторону своего гостя: — «Учителя откроют тебе дверь, но войти в нее ты должен сам».

У Томаша вопросительно поднялась бровь.

— Теперь настал момент, чтобы я вошел?

— Да.

Снова возникло молчание. Историк растерянно смотрел на буддиста.

— Мудрость дзэн гласит: «Оседлай огненного коня своего духа», — продекламировал Тензин и улыбнулся. — У меня, однако, есть пища, которая подкрепит в пути силу вашего духа. Но прежде выпьем чаю. Меня одолела жажда.

— Подождите, — почти взмолился Томаш, — о чем вы говорите?

— О «Формуле Бога».

— А! — воскликнул историк. — Вы еще не объяснили мне, что это такое.

— Я только и делаю, что объясняю вам это. Вы услышали, но не поняли. В том разговоре Эйнштейн сказал нам с «иезуитом» следующее: «Я встречался с премьер-министром Израиля, и он попросил меня сделать одну вещь. Сначала я воспротивился его идее, но теперь принимаю ее и хочу, чтобы вы оказывали мне содействие в осуществлении этого проекта».

— Он так и сказал? Попросил, чтобы вы помогали в создании… э-э-э… атомной бомбы упрощенной конструкции?

У бодхисаттвы вдруг изменилось выражение лица.

— Атомной бомбы? Как это?

— Разве проект «Формула Бога» не имеет отношения к атомной бомбе?

Тензин с удивлением посмотрел на Томаша.

— Нет, разумеется.

Томаш перевел взгляд на Ариану.

— Вот видишь? — улыбнулся он. — Что я тебе говорил?

Иранка сидела, подавшись вперед, чтобы не упустить ни слова.

— Но какова же, объясните, — вырвалось у нее, — конечная тема проекта «Формула Бога»?

— Шунрю Судзуки сказал: «Поняв полностью одну-единственную вещь, ты поймешь все».

Тензин Тхубтен вознес вверх руку и изящным круговым движением, как в китайской гимнастике, опустил ее, а затем, сделав знак проходившему мимо монаху, попросил принести чая. И только тогда вернулся к вопросу своих гостей.

— Это величайшее изыскание из когда-либо предпринимавшихся человеческим разумом с целью получения ответа на главную загадку мироздания.

Томаш и Ариана выжидающе смотрели на него, не в силах подавить мучительное беспокойство. Бодхисаттва улыбнулся:

— Речь идет о научном доказательстве бытия Бога.

К сидевшим под деревом приблизился монах с подносом и, поприветствовав Тензина Тхубтена и его гостей глубоким поклоном, вручил всем чаши, наполненные горячей дымящейся жидкостью. Томаш, учуяв характерный запах, на мгновение отвернулся, чтобы не выдать своего отношения к напитку. Им с Арианой не терпелось поскорее услышать подробный рассказ о проекте Эйнштейна, а вместо этого, кажется, придется глотать тошнотворное пойло.

— Учитель, — обратился к тибетцу Томаш, не осмеливаясь притронуться к чаю, — объясните нам, в чем заключается «Формула Бога»…

Бодхисаттва величественным жестом велел ему умолкнуть.

— Шунрю Судзуки сказал: «Дух новичка вмещает много возможностей, но мало их содержит дух мудреца». Всему свое время. Сейчас настало время для чая.

Португалец без энтузиазма посмотрел на содержимое своей чаши, не находя в себе сил поднести ее к губам. Может, ему следует что-то сказать? Или просто собрать волю в кулак и молча влить в себя маслянистую бурду? А что если поблагодарить и отказаться, не нарушит ли он правил тибетского этикета? Нет ли какого-то хитрого предлога, уклониться от чаепития?

— Учитель, — наконец решился он, — нельзя ли попросить чего-нибудь еще кроме… э-э-э… чая?

— Чего вы желаете, кроме чая?

— Не знаю… ну, немного перекусить. Признаюсь, после сегодняшней дальней дороги я несколько проголодался. — И, взглядом призывая Ариану в союзники, спросил ее: — А ты как?

Иранка кивком головы подтвердила, что она тоже не откажется, если ей предложат поесть.

Бодхисаттва что-то сказал оставшемуся прислуживать монаху, и тот моментально отправился исполнять его указание. Тензин молчал, сосредоточив внимание на своей чаше, будто в целом мире не существовало в тот момент ничего важнее чая. Томаш попытался было спросить его, как дальше развивались события в Принстоне, но старец, пропустив вопрос мимо ушей, ответил нравоучительным изречением.

— Мудрость Дзэн гласит: «И речь, и безмолвие нарушают порядок».

Пока тибетец пил чай, гости не обмолвились ни словом.

Вскоре вернулся монах. На сей раз у него на подносе был уже не чайник, а две миски с чем-то, судя по облачкам пара, горячим. Опустившись на колени, он протянул их Томашу и Ариане.

— Thukpa, — сказал послушник с улыбкой. — Di shimpo du.

Никто из двоих не понял его слов, но оба поблагодарили:

— Thu djitchi.

— Thukpa, — повторил монах, указывая на миски.

Томаш опустил глаза: в миске был аппетитный на вид суп-лапша с мясом и овощами.

Они с удовольствием съели суп, пожалуй, не столько из-за его вкусовых качеств, сколько из-за того, что проголодались. Томаш не относился к числу поклонников тибетской гастрономии. Нескольких дней пребывания в Тибете ему хватило, чтобы разобраться, что местные блюда не отличаются ни разнообразием, ни изысканностью. Он счел положительной стороной китайского присутствия в Тибете бесчисленные китайские рестораны.

Покончив с супом, гости убедились, что бодхисаттва уже допил чай и, похоже, погрузился в медитацию. Прислуживавший им монах собрал посуду и удалился, оставив их ожидать дальнейшего развития событий.


Минут двадцать спустя Тензин открыл глаза.

— Поэт Басё сказал, — без предисловий начал он: — «Не ищи следы старейшин, ищи то, что старейшины искали».

— Извините?

— Ваш поиск излишне замкнут на следах старейшин. Не ищите наши следы — Эйнштейна, Аугушту, мои. Ищите то, что мы искали.

— Но если ваши следы выведут нас к тому, что мы ищем? — спросил Томаш. — Не проще ли достичь цели, следуя по стопам тех, кто ее уже достиг?

— Кришнамурти учил: «Медитация — не средство достижения цели, медитация — это и средство, и цель». Поиск является не только дорогой, ведущей к цели, но и самой целью. Чтобы прийти к истине, надо осилить путь.

— Мы хотим узнать истину, — возразил Томаш, — но вместе с тем нам важно знать, каким путем вы следовали для ее достижения.

Тензин мгновение взвешивал ответ португальца.

— У вас есть свои мотивы, и я должен это уважать, — уступил он. — В древнекитайской поэме «Сай-контан» говорится: «В слишком чистой воде рыба не водится». Хотя ваша вода, возможно, не совсем чиста, и на то имеются причины. Я открою вам все, что мне известно о проекте.

— Во время встречи в Принстоне премьер-министр Израиля бросил Эйнштейну вызов, предложив доказать существование Бога. Эйнштейн ответил ему, что предоставить подобное доказательство невозможно. Однако несколько дней спустя, возможно, чтобы просто дать голове передышку от напряженной работы по созданию единой теории поля, он решил расспросить меня об истолковании вопросов мироустройства в восточной философии. Как и вас, его поразило сходство того, что записано в священных книгах восточных религий, с последними открытиями в области физики и математики. Заинтересовавшись этим вопросом, он, как иудей по рождению, взялся проштудировать Ветхий Завет на предмет наличия и в нем подобных свидетельств. Может, в Библии тоже скрыты научные истины? Может, древнее знание содержит больше информации, чем о том известно? Может, религия в большей мере наука, чем доселе полагали?

Тибетец на мгновение умолк, всматриваясь в лица собеседников. Затем взял в руки лежавшую подле него книгу.

— Полагаю, вам это произведение известно. — Томаш и Ариана раньше не обратили внимания на неведомо откуда появившийся рядом с подушкой бодхисаттвы объемистый том и теперь тщетно старались рассмотреть название. — Джангбу принес мне его, пока вы были заняты «тхукпой», — пояснил он, открывая книгу и перелистывая страницы в поисках нужного места. — Книга начинается так, — бодхисаттва сделал короткую паузу: — «В начале сотворил Бог небо и землю», — продекламировал он. — «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». — Он приподнял худое, обтянутое кожей лицо от книги: — Это начало Ветхого Завета, Книга Бытия. — Тибетец опустил раскрытую книгу себе на колени. — Вся эта часть текста пробудила у Эйнштейна особенно острый интерес в связи с вполне конкретной причиной: описываемое в этом фрагменте совпадает в главных чертах с представлениями теории Большого взрыва. — Он прочистил горло. — Следует помнить и понимать, что в 1951 году концепция происхождения Вселенной вследствие Большого взрыва еще не утвердилась в умах ученых. Большой взрыв был лишь одной из нескольких гипотез и стоял в общем ряду с другими рассматривавшимися тогда возможностями, в частности — теорией вечной Вселенной. Тем не менее существовало несколько причин, чтобы подвигнуть Эйнштейна склониться в пользу гипотезы Большого взрыва. Во-первых, открытие Хабблом разбегания галактик указывало на то, что раньше они, вероятно, находились вместе и стартовали из одной точки. Во-вторых, парадокс Ольберса имел решение только при условии, что Вселенная не является вечной. В-третьих, второй закон термодинамики устанавливал, что Вселенная движется к увеличению энтропии и, следовательно, был начальный момент максимальной организации и энергии. И наконец, его собственные теории относительности основывались на предположении о том, что Вселенная динамична и может расширяться и сжиматься. Таким образом, Большой взрыв вписывался в сценарий расширения. — Бодхисаттва улыбнулся уголком губ. — Была, правда, одна проблема: никто не знал, что мешает силе гравитации противодействовать разбеганию. Решая ее, Эйнштейн предположил существование неизвестной энергии, которую назвал космологической константой. Позднее он отверг подобную возможность и сказал, что эта идея была самой большой ошибкой в его жизни. Тем не менее сегодня полагают, что изначально Эйнштейн был все-таки прав и что существует неизвестная энергия, которая противодействует гравитации и вызовет расширение Вселенной. Но теперь ее называют не космологической константой, а темной энергией. — Он посмотрел на слушателей. — Вы следите за ходом моей мысли?

— Да.

— Очень хорошо, — с удовлетворением отметил тибетец. — Итак, Эйнштейн решил выяснить, не содержит ли Библия скрытой истины. Он искал не иносказания или моральные истины, а научные законы. Возможно ли их найти в Ветхом Завете? — Тензин вновь посмотрел на гостей, словно ожидая от них ответа на свой вопрос. — Естественно, уже в Книге Бытия он столкнулся с серьезными трудностями. Первые стихи Библии повествуют, не оставляя ни тени сомнения, что мир создан за шесть дней. С научной точки зрения, это абсурд. Конечно, можно было бы сказать, что библейский текст насквозь метафоричен и Бог создал мир в шесть этапов, или придумать что-нибудь еще в таком роде, но Эйнштейн считал, что это было бы жульничеством, подтасовкой, чтобы любой ценой желаемое выдать за действительное. Проблема между тем оставалась. Библия утверждала, что мир создан за шесть дней, и это было очевидным искажением. — Старец сделал паузу. — Или нет? — Его глаза перескакивали с лица Томаша на лицо Арианы и обратно. — Как вы думаете?

Иранка не удержалась.

— Как мусульманка, я не хотела бы высказывать опровержений относительно Ветхого Завета, ибо ислам признает его истинным. С другой стороны, как ученый, я не хотела бы отстаивать позицию, что мир сотворен за шесть дней, поскольку совершенно очевидно, что это невозможно.

Бодхисаттва улыбнулся.

— Ваша позиция мне понятна. Заметьте, Эйнштейн, будучи иудеем, не был религиозным человеком. Он верил, что за Вселенной может стоять нечто трансцендентальное, но это нечто — не Бог, повелевший Аврааму убить своего сына, дабы убедиться, что патриарх Ему верен. Эйнштейн верил в трансцендентную гармонию, а не в мелочное господство. Он верил в универсальную силу, а не всеблагое антропоморфное существо. Но возможно ли это найти в Библии? Чем глубже он погружался в анализ священных текстов, тем больше убеждался, что ответ скрывается в Книге Бытия, в частности — в описании шести дней Творения. Возможно ли всё создать за шесть дней?

— Что подразумевается под словом «всё»? — спросила Ариана. — Расчеты, проведенные относительно Большого взрыва, показывают, что материя возникла в первые доли секунды. Еще до того как истекла первая секунда, Вселенная уже расширилась на триллион километров, и суперсила разделилась на гравитационное, сильное и слабое взаимодействия.

— Под словом «всё» в данном случае подразумеваются свет, звезды, Земля, растения, животные и человек. Библия свидетельствует, что человек был создан на шестой день.

— Но этого не может быть.

— То же самое думал и Эйнштейн. Невозможно создать все в течение шести дней. Однако, несмотря на очевидность данного предварительного умозаключения, он собрал нас и попросил при решении проблемы исходить из того, что это возможно. При такой постановке становилось очевидным, что камень преткновения заключается в словосочетании «шесть дней». Каковы были те шесть дней? Задавшись этим вопросом, Эйнштейн предпринял исследование, выходившее за рамки обычного, в которое вовлек и нас. — Вспоминая, Тензин покачал головой. — Я жалею, что у меня нет экземпляра подготовленной им рукописи. Эта работа, мне кажется, является…

— Я ее читала, — перебила его Ариана.

Тибетец не завершил начатую фразу и, нахмурив брови, мгновение молчал.

— Вы читали рукопись, озаглавленную «Die Gottesformel»?

— Да.

— Но как? Аугушту дал вам прочитать рукопись?

— Да… ну… как бы дал. Это долгая история…

Тензин устремил на нее изучающий взгляд.

— И каково ваше мнение?

— Ну, это… как бы сказать… удивительный документ. Мы полагали, что в рукописи речь идет о формуле малозатратной и простой в изготовлении атомной бомбы, однако, ознакомившись с текстом, мы даже… ну, в общем, пришли в недоумение. Как и следовало ожидать, там были уравнения, расчеты, но в целом это все показалось мне непостижимым, неясным по смыслу и непонятно к чему ведущим.

Бодхисаттва улыбнулся.

— Это естественно, что вам именно так показалось, — задумчиво изрек он. — Рукопись создавалась, чтобы быть понятной только посвященным.

— Ах, тогда ясно! — воскликнула Ариана. — Хотя, знаете, у нас сложилось впечатление, что разгадка находится во второй рукописи, на которую ссылается автор…

— Какой второй рукописи?

— Разве второй рукописи нет?

— Конечно нет. — Тибетец снова улыбнулся. — Хотя допускаю, что из-за намеренно усложненной формы изложения такое ощущение может возникнуть. Дело в том, что материал хитроумным способом замаскирован в тексте, понимаете? Главное содержание рукописи надежно спрятано в ней же.

— Но почему Эйнштейн так поступил? — задала Ариана закономерный вопрос.

— Он не желал обнародовать сделанные им открытия, пока не будет получено их подтверждение… До этого мы скоро дойдем, — Тензин поднял руку, призывая к терпению. — Но прежде вам, наверно, все-таки следует уяснить, что же в конечном счете открыл Эйнштейн. Изучая Псалтырь, книгу, почитаемую иудеями почти три тысячи лет, Эйнштейн в 89-м псалме обратил внимание на фразу, которая звучала примерно так, — устремив взор в даль воспоминаний, Тензин воспроизвел по памяти: — «Тысяча лет пред очами Твоими, Господи, как день вчерашний, который прошел». — Теперь буддист уже смотрел на собеседников. — Тысяча лет как один прошедший день? Но что означает это сравнение? Эйнштейн заключил, что это метафора, однако, правды ради, следует отметить, псалом 89 сразу напомнил Эйнштейну его же теорию относительности. «Тысяча лет перед Твоими глазами» — это время, представленное в одном масштабе, а «один прошедший день» — это тот же период времени, но уже в другом масштабе. Время относительно.

— Извините, но мне кажется, что это натяжка, — выразил свое мнение Томаш.

Бодхисаттва глубоко вздохнул.

— Что вам известно о концепции времени в теории относительности?

— То, что известно всем, — ответил Томаш. — Например, я знаком с парадоксом близнецов.

— Можете мне напомнить?

— Зачем?

— Хочу убедиться, правильно ли вы понимаете, что такое время.

— Хорошо… ну… насколько я знаю, Эйнштейн вывел, что время течет по-разному и его скорость зависит от скорости движения в пространстве. Чтобы объяснить это, он привел пример с двумя близнецами, один из которых отправился в космическое путешествие на скоростном корабле, а второй остался на Земле. Через месяц полета первый вернулся на Землю и обнаружил, что его брат превратился в старика. То есть в то время как на корабле пробежал месяц, на Земле прошло пятьдесят лет.

— Верно, именно так, — подтвердил Тензин. — Время связано с пространством, как связаны между собой инь и ян. Поскольку в техническом плане они практически неразличимы, Эйнштейн вывел понятие «пространственно-временной континуум». Ключевой фактор здесь — конкретная скорость, а точка сравнения — константа скорости света. Таким образом, теория относительности открыла нам, что время не является универсальным. Раньше думали, что оно везде единое, как если бы невидимые вселенские часы отмеряли его одинаково для любой части Вселенной. Но Эйнштейн доказал, что это не так. Что единого всеобщего времени нет и его ход зависит от местоположения и скорости движения наблюдателя. — Бодхисаттва сложил вместе указательные пальцы. — Предположим, имеется два события — А и В. Для наблюдателя, который равноудален от них, оба они происходят одновременно. Другой наблюдатель, находясь ближе к событию А, скажет, что оно произошло раньше события В. А третий, разместившийся ближе к событию В, будет утверждать прямо противоположное. И все трое будут правы. Или, точнее, каждый будет прав по месту своего положения, поскольку время меняется относительно расположения наблюдателя. Единого времени не существует. Это ясно?

— Да.

— Таким образом, получается, что универсального настоящего времени нет. То, что для одного наблюдателя настоящее, для другого является прошедшим, а для третьего — будущим. Вы понимаете, что это значит? Одна и та же вещь еще не произошла и уже произошла. Инь и ян. Событие неизбежно, потому что хотя еще не произошло в одной точке, в другой уже свершилось.

— Это весьма странно, не правда ли?

— Очень странно, — согласился бодхисаттва. — Однако именно это вытекает из теории относительности. Более того, это укладывается в одно русло с утверждением Лапласа о том, что будущее, как и прошлое, уже определено. — Он указал на Томаша. — Рассматривая парадокс близнецов, важно помнить, что восприятие времени наблюдателем зависит от скорости, с которой он сам движется. Чем ближе к скорости света передвигается наблюдатель, тем медленнее идут стрелки его часов. То есть для самого этого наблюдателя время, разумеется, остается нормальным, минута продолжает быть минутой. А вот всем, кто движется с меньшей скоростью, кажется, что у него часы идут медленнее. Точно так же в глазах наблюдателя, передвигающегося со скоростью, близкой к скорости света, Земля будет вращаться вокруг Солнца неимоверно быстро. Ему будет казаться, что земное время ускорилось и год, то есть один оборот нашей планеты вокруг Солнца, длится лишь секунду, на Земле же год по-прежнему будет годом. В 1972 году на сверхзвуковой самолет установили высокоточный хронометр, чтобы сравнить его показания с другим таким же хронометром на земле. При полете в восточном направлении бортовой хронометр самолета отстал от наземного почти на шестьдесят наносекунд. А при движении в противоположном направлении, с востока на запад, убежал вперед более чем на двести семьдесят наносекунд. Эта разница объясняется сложением скорости самолета со скоростью вращения Земли. Позже то же самое было подтверждено астронавтами в ходе выполнения программы «Спейс шаттл». Среди прочего Эйнштейн открыл, что пространственно-временной континуум искривлен. Когда материальное тело приближается, например, к Солнцу или другим крупным планетам, под воздействием силы тяготения оно начинает притягиваться к огромной массе, устремляется к ней, как если б вдруг сорвалось с края воронкообразной впадины. Происходит искривление пространства, а поскольку пространство и время связаны, время тоже искривляется. То есть общая теория относительности показала, что в областях высокой гравитации время идет медленнее, а там, где гравитация слабая, — быстрее. Из этого вытекает, во-первых, что каждый существующий в космосе объект обладает собственной, обусловленной его характеристиками гравитацией, то есть время течет по-разному в каждой точке Вселенной. Во-вторых, время на Луне быстрее времени на Земле, а время на Земле, в свою очередь, быстрее времени на Солнце. Из ныне известных объектов обладателями самой мощной гравитации являются черные дыры, а это значит, что экипаж космического корабля, приближающегося к черной дыре, своими глазами увидит возрастающее ускорение и конец истории Вселенной.

— Очень впечатляет, — отозвался Томаш. — Но как это связано с…

— Эйнштейн исходил из того, что шесть дней Творения, описываемые в Библии, следует рассматривать в свете соотношения времени на Земле и пространственно-временного континуума во Вселенной. Когда в Ветхом Завете говорится «день», со всей очевидностью речь идет о земном дне. Библия сообщает, что Земля была создана на третий день. Следовательно, хотя в основу данного измерения положены земные дни, в Ветхом Завете речь идет о третьем дне во вселенском масштабе и о том, что в первые два дня Земли не существовало.

— Подождите, — остановила его Ариана. — Насколько мне известно, гравитационное взаимодействие Вселенной меняется с течением времени. Когда материя находилась в концентрированном состоянии, гравитация была сильнее, нежели позднее.

— Эйнштейн это учитывал. — Буддист сложил ладони, будто лепил снежок. — В самом начале Вселенной материя представляла собой компактный сгусток, сила гравитационного взаимодействия была огромнейшей, и время шло чрезвычайно медленно. — Он разомкнул ладони и стал медленно удалять их друг от друга. — По мере расширения материи сила гравитационного взаимодействия убывала, и ход времени ускорялся.

— И насколько медленнее время текло прежде? — спросила иранка.

— В миллиард раз, — ответил Тензин. — Эта цифра подтверждена измерением первичных световых волн, а каждое удвоение размеров Вселенной соответствовало спрессовыванию времени вдвое. Результаты вычислений таковы: первый библейский день длился восемь миллиардов лет, второй — четыре, третий — два, четвертый — миллиард, пятый — пятьсот миллионов лет и шестой — двести пятьдесят миллионов лет, то есть в сумме более пятнадцати миллиардов лет.

— Согласно научным данным возраст Вселенной колеблется в пределах между десятью и двадцатью миллиардами лет. А последние, более точные расчеты приближаются именно к пятнадцати миллиардам. Например, по недавним оценкам НАСА возраст Вселенной составляет около четырнадцати миллиардов лет, — задумчиво сказала Ариана.

— Н-да, — промычал Томаш. — Забавное совпадение.

Тензин наклонил голову.

— Именно так и подумал Эйнштейн. Забавное совпадение. Настолько забавное, что оно подвигло его продолжить изыскания. Он решил сопоставить каждый библейский день с соответствующими событиями, происходившими во Вселенной. Первый библейский день продолжался восемь миллиардов лет. Начавшись 15,7 миллиарда лет назад, он закончился 7,7 миллиарда лет назад. В Библии говорится, что в это время появился свет, были сотворены небо и земля. Мы же, со своей стороны, знаем, что в этот период произошел Большой взрыв и возникла материя. Образовались звезды и галактики. Второй библейский день завершился, стало быть, 3,7 миллиарда лет назад. В Библии говорится, что в этот второй день Бог сотворил небесную твердь. Сегодня нам известно, что в указанное время образовалась наша галактика, Млечный Путь и Солнце, то есть все, что находится вокруг Земли. Третий библейский день закончился 1,7 миллиарда лет назад. По Библии, формируются суша и моря, появляется растительность. Научные данные свидетельствуют, что в течение соответствующего периода Земля остывает, возникает вода в жидком агрегатном состоянии, а следом за этим незамедлительно появляются бактерии и морская растительность, конкретно — водоросли. Четвертый библейский день закончился 750 миллионов лет назад. Библия говорит, что четвертый день Творения ознаменовался появлением на небосводе светил, а именно — Солнца, Луны и звезд.

— Погодите, — вмешался Томаш. — Но разве Солнце и видимые нами звезды не во второй день появились?

— Да, — согласился Тензин, — Солнце и звезды Млечного Пути появились во второй библейский день, но их не было видно с Земли. Согласно Библии, они стали видимыми только на четвертый день. Следовательно, четвертый день в точности соответствует периоду, когда атмосфера Земли стала достаточно прозрачной, чтобы через нее можно было видеть небо. Также он соответствует периоду, когда вследствие действия фотосинтеза в атмосферу начал выбрасываться кислород. Пятый библейский день продлился пятьсот миллионов лет и закончился двести пятьдесят миллионов лет назад, — нашел он нужное место в книге. — Здесь написано, что на пятый день Бог велел, чтобы воды заселились бесчисленными живыми существами и птицы полетели над землей. Уместно напомнить, что в трудах по геологии и биологии данный период отмечается как время появления многоклеточной жизни, всех морских обитателей и первых летающих животных. На шестой библейский день, начавшийся двести пятьдесят миллионов лет тому назад, — палец тибетца скользнул на несколько строк вниз, — Бог повелел, чтобы земля произвела живых существ по роду их, домашних животных, гадов и свирепых зверей по роду их. А затем добавил: «Сотворим человека». — Он поднял голову. — Интересно, не правда ли?

— Но животные существуют уже более двухсот пятидесяти миллионов лет, — заметила Ариана.

— Конечно, — согласился Тензин, — но не те. Скажите, вам известно, что, с точки зрения биологии, произошло двести пятьдесят миллионов лет назад?

— Массовое вымирание?

— Точно так, — негромко произнес тибетец. — Двести пятьдесят миллионов лет тому назад произошло пермское — крупнейшее из известных — вымирание биологических видов. По причине, до сих пор не установленной, хотя некоторые предполагают, что это было столкновение с крупным небесным телом, врезавшимся в Землю в районе Антарктиды, в один миг вымерли почти девяносто пять процентов существовавших тогда видов. Даже насекомых стало примерно на треть меньше, что является единственным случаем гибели инсектов в таких масштабах. Пермское вымирание поставило жизнь на нашей планете непосредственно на грань полного исчезновения. Это случилось примерно тогда же, когда начался шестой библейский день. После чего Земля была вновь заселена.

Томаш закашлялся.

— Так рукопись Эйнштейна посвящена этому?

— Да.

— Иначе говоря, он полагал, что в Библии все точно сказано…

Бодхисаттва покачал головой.

— Не совсем так. Эйнштейн не верил в Бога Библии, не верил в Бога мелочного, ревнивого и тщеславного, который требует поклонения и верности. Он считал, что изображенный в Библии Бог — это изобретение человека. При этом, однако, он пришел к выводу, что древняя мудрость заключает в себе глубокие истины, а в Ветхом Завете сокрыта великая тайна истинного Бога. Стоящей за всем разумной силы. Брахмана, Дхармакайи, Дао. Единого, проявляющегося множественным. Прошлого и будущего, альфы и омеги, инь и ян. Того, Который обладает тысячей имен и является всем. Того, Кто облачен в одеяния Шивы и исполняет космический танец. Того, Кто неизменен и непостоянен, мал и велик, вечен и мимолетен. Кто есть жизнь и смерть, все и ничто.

— Эйнштейн полагал, что в Ветхом Завете сокрыто доказательство Бога?

— Нет.

Сбитый с толку, Томаш посмотрел на Тензина.

— Извините, если не ошибаюсь, вы сказали, что Эйнштейн верил, что в Библии сокрыта эта тайна.

— Он начал в это верить, да.

— А потом перестал?

— Нет. Дело в том, что данный вопрос перестал быть предметом веры. Эйнштейн вывел формулу, которая управляет Вселенной, объясняет бытие и представляет Бога таким, каков он есть.

Томаш и Ариана переглянулись.

— И где она, эта формула?

— В рукописи.

Португалец в задумчивости потер подбородок.

— Какова причина, побудившая Эйнштейна скрыть ее? Вы не находите, что если он действительно открыл формулу существования Бога, более естественным было бы возвестить об этом? Зачем ему понадобилось скрывать столь… выдающееся открытие?

— Эйнштейн занимался этой работой с 1951 года до самой своей смерти в 1955 году. Частоты реликтового излучения после Большого взрыва были в то время не более чем гипотезой, чисто теоретическим предположением, сделанным в 1948 году. И автор теории относительности не мог себе позволить преждевременно утверждать, что шесть дней Творения соответствуют пятнадцати миллиардам лет существования Вселенной, поскольку расчеты его основывались на этом предположении. Кроме того, тогда еще не имелось столь четких вычислений относительно возраста Вселенной, какими мы располагаем сегодня. С другой стороны, не следует забывать и о том, что в тот период теорию Большого взрыва научное сообщество рассматривало наравне с теорией вечной Вселенной. Как мог Эйнштейн рисковать своей репутацией? Дабы не давать повод для насмешек, он принял меры предосторожности. Решив фиксировать все свои открытия по данной теме в рукописи, озаглавленной им «Die Gottesformel», он позаботился о том, чтобы если документ попадет в чужие руки, нельзя было разобрать, о чем речь. То есть для защиты информации прибег к хитроумному способу записи текста, так что понять его не мог никто, кроме меня и Аугушту. А в качестве дополнительной гарантии доказательство бытия Бога он зашифровал, использовав систему двойного шифра.

— А ключ?

— Не знаю, — покачав головой, ответил Тензин. — Мне известно лишь, что ключ к первому шифру связан с его именем.

— Н-да, — пробормотал Томаш, — надо будет посмотреть. А где эта зашифрованная информация? Не головоломка ли в конце рукописи?

— Она самая.

— Там шесть букв, разбитых на две группы, и восклицательный знак впереди, — уточнила Ариана.

— Должно быть, так, — допустил Тензин. — Как вы понимаете, я уже не помню точно. Прошло столько лет.

— Значит, принятые Эйнштейном меры предосторожности сводились к этому? — уточнил Томаш.

— Не только, — ответил тибетец. — Эйнштейн, передавая нам рукопись, поставил условие, что документ подлежит публикации только в случае, если подтвердится теория Большого взрыва и будет открыто реликтовое излучение соответствующего диапазона частот. Кроме того, он выразил настоятельное пожелание, чтобы мы продолжили исследования и искали другой путь подтверждения бытия Бога.

— Какой?

— Нам предстояло найти его, — уточнил Тензин. — Лао-цзы говорил: «Когда дорога приходит к концу, ищи новую и продолжай двигаться вперед». Мы с Аугушту пошли потом разными дорогами, чтобы достичь одной цели. После смерти Эйнштейна я вернулся в Тибет и пришел сюда, в монастырь Ташилунпо, где следовал своим путем. Прожив жизнь в медитациях, я достиг света. Я слился с Дхармакайей и стал бодхисаттвой. А путь Аугушту — это путь западной науки, физики и математики. В конце концов требования Эйнштейна относительно условий опубликования рукописи оказались выполнены. Первый шаг к этому был сделан через десять лет после смерти Эйнштейна. В 1965 году два американских астрофизика, занимаясь испытаниями телекоммуникационной антенны в штате Нью-Джерси, столкнулись с идущим со всех сторон Вселенной фоновым шипением. Сегодня известно, что указанное явление, названное реликтовым космическим излучением, представляет собой первый испущенное Вселенной реликтовое излучение, которое дошло до нас в форме микроволн, и по нему можно измерять космическое время… В начале нынешнего года я получил от Аугушту почтовую открытку. В ней мой друг сообщил, что оба условия, выдвинутые нашим учителем, выполнены. Как вы понимаете, я воспринял это известие с глубочайшим удовлетворением и незамедлительно ответил, приглашая Аугушту приехать сюда и поделиться со мной своим великим открытием.

— Я видел вашу открытку, — заметил Томаш. — Так он сюда заезжал?

Старик-тибетец, вытянув руку, снова приложил ладонь к стволу дерева.

— Да, и мы сидели с ним здесь, на этом самом месте, под этим вот деревом. Он рассказал, что появились дополнительные сведения, которые развеяли сомнения Эйнштейна. В частности, спутник СОВЕ[26],запущенный НАСА в 1989 году для измерения параметров реликтового космического излучения, обнаружил чрезвычайно малые вариации распределения микроволнового фона, что соответствует флуктуациям плотности вещества, объясняющим рождение звезд и галактик. Он рассказал и о другом спутнике, WMAP[27], оснащенном еще более совершенной аппаратурой, который с 2003 года передает уточненную информацию о реликтовом излучении, позволяя постоянно детализировать картину рождения Вселенной. И эти новые данные подтверждают гипотезу расширения Вселенной на ранней стадии Большого взрыва. Кроме того, Аугушту сообщил, что завершил исследования, осуществленные с применением другого подхода, и теперь имеется еще одно научное доказательство бытия Бога.

— Какое?

Бодхисаттва развел руками, показывая, что помочь чем-либо бессилен.

— Этого он мне не открыл. Сказал лишь, что собирается объявить об этом научному сообществу и попросил, если ученые обратятся ко мне, чтобы я подтвердил, что был свидетелем изысканий Эйнштейна.

Возникло непродолжительное молчание.

— Но каким может быть второе доказательство? И есть ли возможность это узнать?

— Да, есть. Нагарджуна[28] сказал: «Взаимозависимость есть источник существования и природы вещей, сама же по себе каждая вещь есть ничто».

— Что вы хотите этим сказать?

Бодхисаттва улыбнулся.

— У Аугушту был адъюнкт — профессор, с которым он работал. Он все знает.


предыдущая глава | Формула Бога | cледующая глава