home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXIX

Когда Томаш Норонья приступил к восхождению на утес, возвышавшийся над приземистыми строениями тибетской столицы, Лхасу накрыла свинцово-серая туча, и из нее пошел нудный мелкий дождь. Португалец хотя и поднимался в намеренно медленном темпе, постоянно прислушивался к сердечному ритму, следил за частотой дыхания. Поднявшись по зигзагообразной лестнице выше крыш Шола, он решил сделать остановку и, запрокинув голову, залюбовался великолепным дворцом, встреча с которым его ожидала.

Потала в величавом спокойствии вздымалась над крутым склоном. Распростершийся вширь белый фасад архитектурного ансамбля резко выделялся на темно-буром фоне. Более высокая, красновато-коричневая центральная часть его напоминала замок с башнями, чьи окна-бойницы зорко следили за тем, чтобы ничто не нарушало покой города у его подножья. Вознесшийся над Лхасой дворцовый комплекс казался грандиозной крепостью — могущественным покровителем и надежным хранителем духа Тибета. Словно подтверждая правоту этого наблюдения, рядом громко хлопнули и заполоскались по ветру разноцветные полотнища молитвенных знамен.

Восстанавливая дыхание и пытаясь утихомирить сердцебиение, Томаш облокотился на парапет лестницы и обратил взор на раскинувшийся в ущелье город. Каждый домик в нем смотрелся как игрушечный, а все вместе они выглядели верными почитателями, распростертыми перед божеством, взирающим на них из Поталы.

Первозданная чистота.

Отсюда все представлялось безмятежным, прозрачным, возвышенным. Кристально чистым. Нигде прежде Томаш не испытывал ничего подобного. Ему вдруг привиделось, будто он парит, подобно облаку, над землей, взмыв в поднебесье от мирской суеты, чтобы коснуться Бога. И тотчас страстно захотелось почувствовать мимолетность вечного и бесконечность мгновенного, познать начало омеги и конец альфы, увидеть свет и тьму.

Но Вселенная имеет свой мистический смысл. Свой укрытый от глаз секрет. У нее есть своя загадка. Свой герметический шифр. Свой звучащий, но не слышимый древний звук.

Это — тайна мироздания.

Пронизывающий холодом ветер с гор быстро остудил воспылавшее в груди Томаша желание приобщиться к сокровенному знанию и заставил его поспешить в направлении Деянг Шара, просторного двора перед Поталой. Оттуда, поднявшись по ступеням, он вступил в Белый дворец, служивший прежде резиденцией далай-ламы, и сразу окунулся в наполнявшую это здание ауру таинственности.

В полумраке верхних этажей было тепло. Помещения освещались слабыми потолочными лампадами и приглушенным светом из окон, забранных желтыми шторами. В коридорах слышались отголоски песнопений и декламируемых монахами священных текстов. Весь дворец тихим эхом, словно здесь шептались боги, пронизывал сакральный первоначальный слог «о-о-о-о-о-о-ом». В монотонное журчание мантр временами врывалось откуда-то издалека гудение колокола. Везде стоял густой неприятный запах ячьего жира, который смешивался с пряными ароматами курений. Порыв ветра вдруг сбил в кучу облака, и сквозь золотистые занавесы внутрь хлынуло солнце. Подсвеченный его лучами струившийся над курительницами голубовато-белый дым стал похож на тающих в воздухе духов.

В конце коридора появился молодой монах в ярко-красной накидке.

— Tashi deleh, — поздоровался с ним чужестранец.

— Tashi deleh, — ответил монах, наклонив обритую наголо голову.

Томаш изобразил на лице вопросительное выражение.

— Ария Локешвара?

Тибетец безмолвно велел ему следовать за собой. Они перешли в Красный дворец по коридорам, окрашенным в оранжевые тона, проследовали до лестницы и поднялись на верхнюю арочную галерею, занавешенную сбоку пурпурными полотнищами и перекрытую сверху верандой по периметру золоченой кровли. Обогнув по галерее здание почти на сто восемьдесят градусов, монах указал на укрывшуюся в углу часовенку. На ведущих в нее крутых ступенях лежала яркая полоса солнца, проникавшего сюда через отверстие в крыше.

— Kale shu, — попрощался молодой послушник и испарился.

Часовню Ария Локешвара, хотя и небольшую по площади, но довольно высокую, украшало множество статуй. В дымке курящихся благовоний желтоватым светом горели свечи. Внутри, сидя спиной ко входу и лицом к священным фигурам, медитировал лама. Томаш оглянулся по сторонам, высматривая, не ожидает ли его кто в тени арок галереи, но никого не увидел. Тогда он встал возле часовни и, чтобы скоротать медленно тянувшиеся минуты, принялся созерцать колеблющееся пламя и слушать далекие голоса, декламирующие мантры, привыкая к смеси запахов горелого сала и благовоний.

Так прошло минут двадцать, и Томаш уже начал беспокоиться. В голову лезли дурные мысли. Неужели монахи сочли его просьбу подозрительной? Что делать, если перед ним вдруг закроются все двери? Как продолжить поиски?

— Khyerang kusu depo yinpe?

Томаш вздрогнул от неожиданности — вопрос исходил из часовни, от обращенного к нему затылком монаха.

— Извините?

— Я спросил, хорошо ли вашему телу. Так мы обычно приветствуем друга.

Все еще мучимый сомнениями, Томаш взошел по ступеням в часовню и, обойдя сидевшего на полу тибетца, узнал в нем монаха, с которым накануне разговаривал в храме Джоканг.

— Джинпа Кадрома?

Тучный монах поднял голову и доброжелательно улыбнулся. В этот момент он очень походил на живого Будду.

— Вы удивлены, увидев здесь меня?

— Ну, как вам сказать… наверно… нет, — растерялся Томаш, — хотя, вообще-то, да. Разве сюда не Тензин Тхубтен должен был прийти?

Джинпа отрицательно покачал головой.

— Тензин к вам прийти не может. Мы проверили ваши, образно выражаясь, верительные грамоты, и, с нашей точки зрения, проблем со встречей нет. Однако не он, а вы должны прийти к нему.

— Хорошо, — согласился историк. — Скажите, куда идти.

Монах закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Вы религиозный человек, профессор Норонья? — наконец спросил он. — Вы верите, что существует нечто, превосходящее нас?

— Ну… может быть… не знаю. Я, скажем так, нахожусь в поиске.

— И что вы ищете?

— Правду.

— А я думал, Тензина.

— Его тоже, — Томаш усмехнулся. — Вероятно, ему известна правда.

Джинпа сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Эта священная часовня — самая почитаемая в Потале. Она существовала еще во дворце, который стоял тут с VII столетия и на месте которого потом была воздвигнута Потала. — Монах сделал паузу. — Вы чувствуете здесь присутствие Дхармакайи? — И, не дождавшись ответа, спросил: — Что вы знаете о буддизме?

— Ничего.

Возникло молчание, нарушаемое лишь отдаленными голосами, распевающими священные тексты.

— Более двух с половиной тысяч лет назад в Непале родился человек по имени Сиддхартха Гаутама. Он был принцем, принадлежал к высшей касте и жил во дворце. Обнаружив однажды, что за стенами дворца жизнь полна страданий, Сиддхартха бросил все и отправился странствовать, а затем поселился в дремучем лесу и стал жить как аскет, постоянно мучимый одним только вопросом: для чего жить, когда всё есть боль? Семь лет он бродил по лесу в поисках ответа. Пятеро аскетов убедили его принять обет воздержания от пищи, ибо верили, что отказ от телесных потребностей рождает духовную энергию, ведущую к просветлению. Постился Сиддхартха столь усердно, что исхудал как скелет. Однако эти усилия оказались тщетными, и он заключил, что телу нужна энергия, которая питает ищущий разум, и решил оставить крайности. Ни роскошь дворцов, ни самоистязание, в его понимании, к истине не вели. Сиддхартха избрал срединный путь — путь равновесия. Однажды, совершив омовение в реке и вкусив горсть сладкого риса, он сел медитировать под смоковницей — Деревом Просветления, или, как мы его называем, Деревом Бодхи, и поклялся, что никуда не двинется с места, пока не достигнет просветления. В ночь после сорок девятого дня медитации на него снизошло озарение, разрешившее все сомнения. Сиддхартха стал Буддой, то есть Пробудившимся.

— Но от чего он пробудился?

— От сна жизни. — Джинпа открыл глаза, будто тоже проснувшись. — Будда изложил путь к пробуждению через Четыре Благородные Истины. Первая Истина гласит, что удел человека — страдание. Страдание же вытекает из Второй Благородной Истины — противления людей приятию основного факта жизни, что все преходяще. Все рождается и умирает. Мы страдаем, ибо цепляемся за сон жизни, за обман чувств, за несбыточную мечту сохранить все таким, каково оно сейчас, и не желаем признать, что мир — текущая река. Это — наша карма. Мы живем в убеждении, что являемся самобытными личностями, в то время как на самом деле мы — часть неделимого целого.

— И эту… гм… иллюзию можно преодолеть?

— Да. Именно это устанавливает Третья Благородная Истина. Круг страданий можно разорвать, избавление от кармы возможно, и мы можем достичь состояния полного освобождения, просветления, пробуждения. Нирваны. Именно тут иллюзия личностности рассыпается в прах и приходит констатация, что все составляет единое целое и мы являемся частью этого целого. — Монах вздохнул. — Четвертая Благородная Истина — это священный Восьмеричный Путь, ведущий к преодолению боли, слиянию с единым и возвышению в нирвану. Это путь стать Буддой.

— И каков же этот путь?

Джинпа вновь смежил веки.

— Это путь в Шигадзе, — молвил он, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

— Как?

— Это путь в Шигадзе. Там есть небольшая гостиница. Придите туда и скажите, что желаете, чтобы бодхисаттва Тензин Тхубтен указал вам путь.

Томаш остолбенел, пораженный изобретательностью, с какой монах вдруг вернулся к тому, с чего начал.

— Значит, Шигадзе, — пробормотал он. — А как называется гостиница?

— «Ганг Гьял Утци». Но люди с Запада называют ее отель «Орчард».

Спустившись по бесчисленным, зачастую почти отвесным и темным, как колодцы, дворцовым лестницам, историк прошел через большой зал, где стоял трон шестого далай-ламы, и, не обращая внимания на статуи, часовни и прочие достопримечательности, покинул Поталу.

Португалец чувствовал, что близок к решению загадок, и едва сдерживал закипавшее в его возбуждение. Подгоняемый азартом идущего по следу охотника, срезая путь, он скатился на Бей-Джин Гуилам по почти отвесной земляной тропе и быстро зашагал к своему отелю. Он шел по проспекту с невидящим взглядом, устремленным под ноги, и мыслями, далекими от кипевшей вокруг него жизни.

А потому не заметил ни черного хэтчбека, притормозившего у тротуара, ни выскочивших из него мужчин, которые, озираясь, бросились к нему.

К действительности Томаша вернул неожиданно налетевший на него прохожий.

— Что вы де…

Но тут же кто-то другой резко заломил ему руку за спину, заставляя согнуться пополам и застонать от пронзительной боли.

— Быстро в машину! — приказал незнакомый голос со странным, режущим слух акцентом.

Ошеломленный, не понимая, что происходит, почти как в нереальном сне Томаш увидел раскрытую дверцу и почувствовал, как летит внутрь автомобиля.

— Пустите меня! Что такое! Да отпустите же!

Последовал мощный удар в затылок, и перед глазами поплыли темные круги. Когда сознание вернулось, первые кадры, которые оно зафиксировало, были таковы: лоб упирался в не очень мягкую обивку, на высоких оборотах шумел двигатель, а его тело подбрасывало и кидало из стороны в сторону, как на ухабистой дороге.

— Ну как? Успокоились?

Томаш, лежавший ничком на заднем сиденье, со скованными за спиной руками, приподнял голову. Рядом сидел мужчина, судя по всему, уроженец Ближнего востока.

— Что все это значит? Куда мы едем?

— Спокойствие. Скоро узнаете.

— Кто вы?

Мужчина слегка наклонился к Томашу.

— Не помните меня?

Историк всмотрелся, пытаясь различить знакомые черты, но не вспомнил.

— Нет.

— Естественно! — разразился смехом мужчина. — Когда мы беседовали, у вас глаза были завязаны. Но голос-то мой вы узнаёте?

Томаш в ужасе вытаращил глаза.

— Мое имя Салман Каземи, я полковник ВЕВАКа, Министерства разведки и безопасности Исламской Республики Иран, — назвался тот. — Помнится, мы с вами весьма оживленно беседовали в тюрьме Эвин.

Томаш вспомнил. Это был дознаватель из тайной полиции. Тот самый, что во время допроса бил его и затушил сигарету о его шею.

— Как вы здесь оказались? И что вам от меня нужно?

Каземи развел руками.

— То же, что и раньше.

— Вы все еще хотите узнать, что я делал ночью в Министерстве науки?

Полковник хохотнул.

— Это мы давно поняли. Или вы нас за дураков держите?

— Так что же вам нужно?

— Я вам уже сказал: то же, что и раньше. Мы хотим знать тайну рукописи Эйнштейна.

Пересилив страх, Томаш сказал:

— Не уверен, что вы обладаете достаточными интеллектуальными способностями, чтобы постичь эту тайну. То, что открывает этот документ…

— Возможно, вы и правы, — перебил его Каземи. — Но среди нас есть человек, способный многое понять.

Полковник кивком указал на переднее сиденье, и Томаш только сейчас обратил внимание, что рядом с водителем сидит пассажир. Он увидел черные волосы, нежные черты лица, чувственные губы и медового цвета глаза, которые смотрели на него с нескрываемой, безудержной грустью.

Ариана…


XXVIII | Формула Бога | cледующая глава