home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XXVIII

Томаша разбудил струившийся в комнату поток хрустального горного света. Лениво потягиваясь, он еще пару минут нежился под теплым одеялом. Однако надо было подниматься. Собрав волю в кулак, историк встал и подошел к окну. Утро рождалось прохладным и прозрачно-звонким. Лучи солнца яркими блестками, как переливы драгоценных камней, искрились на непорочно-белом покрове окружающих город бурых отрогов, снежные пики которых упирались в глубокое голубое небо.

Это было уже третье утро Томаша в столице Тибета. Расправив грудь и наполнив легкие воздухом, он с облегчением заметил, что болезненные симптомы двух предыдущих дней исчезли, самочувствие улучшилось, силы окрепли.

Почти сразу после приземления в аэропорту Гонггар португалец почувствовал себя муторно. Сначала жутко разболелась голова, потом появилась тошнота, к которой добавились мучительная одышка и ощущение чудовищной усталости. В первую ночь он никак не мог уснуть и, когда его вывернуло наизнанку, позвонил на ресепшн с просьбой прислать врача. Такового в гостинице не оказалось, но функции медика успешно выполнил дежурный администратор, как выяснилось, привыкший наблюдать у вновь прибывших аналогичные симптомы.

— Высотная гипоксия, — сказал, входя, тибетец и, кинув взгляд на еще не распакованный чемодан, спросил: — Вы недавно прилетели?

— Да.

— Этим страдают почти все иностранцы, прибывающие к нам самолетом. Причина — значительный перепад высот. Болезнь эту вызывает слишком быстрый подъем от уровня моря на высокогорье. Здесь атмосферное давление значительно ниже, чем на уровне моря. Кровь перестает получать необходимое количество кислорода, отсюда и болезнь.

— И что мне теперь делать?

— Ничего.

— Как это «ничего»? Это не решение…

— Как раз наоборот, это лучшее решение. Оставайтесь здесь, в номере, отдыхайте и адаптируйтесь к высокогорью. Избегайте нагрузок. Чтобы компенсировать недостаток кислорода в крови, старайтесь дышать учащенно. Ваше сердце сейчас работает быстрее, чем обычно, поэтому вам нужен покой. Через несколько дней вы почувствуете себя лучше, вот увидите. Тогда сможете выходить на улицу. Но имейте в виду, — тибетец предостерегающе поднял палец, — если самочувствие ухудшится, это очень плохой признак, поскольку может означать начало развития легочных или церебральных осложнений, чреватых перерастанием горной болезни в острую форму. В этом случае вас надо будет в срочном порядке эвакуировать из Тибета.

— А если меня не эвакуируют?

Узкие глаза на смуглом лице округлились, словно собираясь выскочить из орбит.

— В таком случае вы умрете.


На третий день Томаш действительно почувствовал себя значительно лучше и, ощутив прилив сил, решил выбраться в город. Расспросив на ресепшне, как добраться до главной достопримечательности, он вышел на Бей-Джин Гуилам и неспешной походкой двинулся в направлении величественного комплекса Поталы. Проходя через Шол — район, расположенный у подножия великолепного дворца далай-ламы, историк был неприятно поражен. Центральные кварталы тибетской столицы, рассекаемые забитой транспортом городской магистралью, превратились в неорганично смотревшийся здесь слепок с современного китайского мегаполиса.

Прямо под Поталой простилалась огромная площадь. Перед воздвигнутым на ней уродливым монументом толпились китайские туристы, фотографировавшие друг друга на фоне дворца. Из площади вытекала широкая авеню со множеством магазинов и бутиков, торговавших спортивным инвентарем, детскими товарами, одеждой известных марок и обувью. Здесь были рестораны, кафе-мороженые, кондитерские, табачные и цветочные лавки. Везде толпился народ, всюду сверкала разноцветными огнями неоновая реклама. В этом суетливом чайна-тауне Потала выглядела инородным телом, казалась одиноким чужаком-исполином, противостоящим мощному напору китайской стихии.

Несколькими кварталами ниже португалец повернул направо и очутился сразу в лабиринте старого тибетского города. Зажатые домами из необожженного кирпича, на беленых стенах которых выделялись черные прямоугольники окон, узкие улочки петляли и извивались во всех направлениях, иногда чуть расширялись, но потом всегда снова сужались. Местами их преграждали непролазные лужи грязи с отвратительным запахом выгребной ямы.

— Hello! Tashi deleh! Hello!

Задрав голову вверх, Томаш увидел дружелюбно махавшую ему из окна юную тибетку.

— Tashi deleh, — улыбаясь, ответил он.

Казалось, все радовались чужеземному гостю. Каждый встречный считал своим долгом приветствовать его — кто радушной улыбкой, кто энергичным движением руки, кто сдержанным кивком. Английское «хэлло» звучало не реже, чем тибетское «таши делех», а некоторые прохожие здоровались с ним, согласно традиции, высунув язык, что в Европе сочли бы неприличным. Здесь, в этом оазисе тиши и покоя, в хитросплетении тесных проулков, прятался от китайского натиска тот Тибет, каким его представлял себе Томаш.

Поплутав по тихим улочкам, историк вдруг вынырнул на большую, бурлившую народом площадь. В многолюдной толпе мелькали лица паломников из Амдо и странников из Кхама. Монахи пели мантры или недвижно лежали ниц. Чуть в стороне выделывали акробатическое трюки бродячие циркачи. Тут и там слышалось блеяние приведенных кочевниками коз. Здесь торговали циновками и «танка»[22], головными уборами и одеждой, бидонами с керосином и соляркой, фотографиями далай-ламы и безделушками из Катманду, чаем из Дарджилинга и вышитыми шарфами «кадах» из Сычуаня, амулетами «понду» из Дрепунга и занавесами из Шигадзе, шалями из Кашмира и лекарственными растениями с Гималаев, монистами из старинных индийских монет и серебряными перстнями с бирюзой. Тут можно было найти и купить все, чего ни пожелает душа, — любого цвета, фасона, размера и качества.

— Hello! — зазывая к себе в лавку, приветствовала Томаша торговка.

— Look’ee! Look’ee! — вторила ей другая, в то время как третья, демонстрируя разные фигурки из кости яка, убеждала: — Cheap’ee, cheap’ee![23]

Через толчею площади двигалась густая человеческая масса. Люди шли плотным потоком, бормоча мантры и вращая в правой руке «мани корло» — буддийские молитвенные барабаны из меди, нефрита, сандалового дерева. Это был кора — большое буддистское шествие по площади Баркхор. Его участники обходили по часовой стрелке священный храм. Кто-то, вознося молитвы, одновременно глазел на акробатов, кто-то восхищался благочестивыми монахами, кто-то не упускал возможности высмотреть в лавках нужный товар, а кто-то брел, глядя под ноги, сосредоточенный на созерцании круговоротного пути.

Томашу не пришлось сверяться с планом города, чтобы понять, что он оказался на базаре Тумскхан. Среди традиционно белых тибетских домов с красивыми деревянными верандами по углам на площадь выходил фасад храма. Вход в него обрамляли красного цвета пилястры, на которые опиралась конструкция, украшенная полотнищами из шерсти яка. Сверху ее венчал блестевший в лучах солнца священный символ — две золотых лани, обращенных к дхармачакре — символ закона и гармонии.

Это был храм Джоканг.

Многие паломники, распростершись пред храмом и приникнув челом к каменной мостовой Баркхора, в один голос издавали сакральный звук «ом» — начало шестислоговой животворной мантры «Ом мани падме хум», что на санскрите означает «О, жемчужина в цветке лотоса». Это гортанно-глубокое «о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ом», почитаемое в буддизме как основополагающее созвучие, от которого произошла Вселенная, протяжно разносилось над площадью, ритмично прерываясь лишь шумным, как хлопок, одновременным вдохом молящихся. Участники шествия шагали в ногу, а такт им отбивали молитвенные барабаны с начертанными на них золотом молитвами, расположенные батареей при входе в храм.

Протиснувшись сквозь море людей, Томаш переступил порог святилища. В обширном внутреннем дворе под открытым небом даже воздух, казалось, насквозь пропах прогорклым жиром. Верующие приносили в Джоканг куски желтого ячьего сала и ложками размазывали жирный продукт в преддверии храма. Спасаясь от неприятного запаха, португалец на пару секунд задержался у курившихся благовонных палочек и осмотрелся вокруг. Пространство двора заполняли паломники, преодолевшие, дабы приобщиться к святыне, сотни километров пешком. Одни молились лежа, прильнув лицом к полу; другие предпочитали вращать молитвенные колеса; третьи вдохновенно умащивали вонючим жиром алтари с небольшими изваяниями Будды.

К Томашу приблизился добродушного вида турист с болтающейся на животе фотокамерой.

— Прелюбопытнейшее зрелище, как вам?

Подошедший представился. Его звали Карлос Рамос, и он был мексиканцем, перебравшимся жить в Испанию. После обмена дежурными любезностями Карлос, взирая на верующих, покачал головой.

— Прочитав множество книг, я только сейчас окончательно понял, что такое буддизм, — поделился он. — Это типа игры, в которой набирают очки. Чем больше очков человек наберет своим благочестием при жизни, тем выше у него шансы на получение хорошей следующей реинкарнации. Те, у кого окажется меньше всего очков, обречены на возрождение в облике насекомых или, скажем, ползучих гадов. Другие, более набожные и сострадательные, получат больше очков и смогут возродиться людьми. А образцово-показательные… они перевоплотятся в богатых людей, а возможно, станут ламами. Понимаете? Это напоминает компьютерную игру.

— И как же, по-вашему, зарабатывают эти очки? — улыбнулся Томаш.

Мексиканец выбросил руку перед собой, указывая на переполнявших Джоканг паломников.

— Прилежанием! Видите? Чем ретивее и чаще они прикладываются к земле, тем больше очков получают. Есть умельцы, которые ухитряются проделать это более десяти тысяч раз за день. — Он поморщился. — А мне кажется, что и тысячи-то многовато, а? Ведь от этого же поясница должна разболеться… Большинство, однако, ограничиваются ста восемью припаданиями, ссылаясь на то, что это священное число, и тем самым сберегают силы, улавливаете? — Взгляд его упал на козу, кем-то приведенную в храм. — Но есть и другие способы. Например, можно пощадить жизнь животного. Это заслуживает дополнительных очков, как вы думаете? Или подать милостыню просящему, что тоже зачтется при подсчете результатов на соискание хорошей реинкарнации.

— А если кто проживет жизнь во всех смыслах совершенную?

— О, это — все равно что выиграть в лотерею буддизма! Максимальная сумма очков ведет к нирване, а нирвана означает, что счастливчик ломает порочный круг земного существования. И все, можно забыть о проблемах с реинкарнацией!

— Да и в христианстве нечто подобное, вы не находите? — заметил Томаш. — Чем добродетельнее мы, тем больше очков нам засчитывают на небе, и тем явственнее возможность получить местечко в раю.

— Пожалуй! — согласился мексиканец, пожав плечами. — Главное во всех религиях сводится в конечном итоге к количеству очков.

Обменявшись улыбками, они простились, и Томаш вошел в храм.

Внутри древнего здания в полумраке горели свечи из ячьего жира. Подойдя ближе к этому тусклому свету, португалец извлек из кармана листок и сосредоточенно всмотрелся в него. Затем, сориентировавшись, пересек помещение и оказался в еще одном вымощенном камнем дворе. Там на пути у него, материализовавшись из тени, окутывавшей проход к часовням, возник монах с наголо выбритым черепом, закутанный в пурпурно-красное одеяние.

— Джинпа Кадрома! — обратился к нему Томаш.

Монах внимательно посмотрел на чужеземца и после мимолетного раздумья поклонился, жестом призвав следовать за собой.

Они поднялись на открытую террасу второго этажа Джоканга и повернули в довольно узкий коридор, ведущий в глубь здания. Здесь было безлюдно и тихо. Еще раз повернув за угол, монах остановился перед занавесом. Слегка отодвинув край, он осторожно заглянул внутрь и что-то едва слышно произнес. Дождавшись ответа, монах распахнул полог, почтительно склонился и подал Томашу знак войти, после чего, снова отвесив глубокий поклон, исчез.

Комнатка была маленькой и темной. Свет скупо проникал в нее через узкое оконце, возле которого восседал на циновке необъятных размеров монах. С фотографий на полке посетителю улыбались находящийся в изгнании далай-лама и почивший панчен-лама. На столике рядом в неустойчивом равновесии высились стопки книг. В руке священнослужитель тоже держал небольшую книжицу, которую при появлении гостя неторопливо закрыл.

— Tashi deleh, — подняв голову, одарил он улыбкой пришельца.

— Tashi deleh.

— Меня зовут Джинпа Кадрома, — объявил лама. — Вы желали беседовать со мной?

Томаш назвал свое имя и показал, словно рекомендательное письмо, листок бумаги, на котором было нацарапано несколько строк рукой сотрудника американского посольства в Лиссабоне Грега Салливана.

— Мне дали ваши координаты… ну, в общем… друзья. Они сказали, что вы сможете мне помочь.

— Какие друзья?

— Э-э-э… боюсь, что вы их не знаете лично. Но они друзья.

Монах скривил свои полные губы.

— Н-да, — в задумчивости пробормотал он. — И в чем же должна заключаться моя помощь?

— Я ищу в Тибете одного человека.

Томаш вынул из куртки и протянул Джинпе почтовую открытку. Тот взял ее, посмотрел на фотографию Поталы, скользнул взглядом по тексту на обороте.

— Что это?

— Это — открытка, присланная из Тибета одному моему другу, который вскоре после ее получения бесследно исчез. У меня есть основания предполагать, что написавший открытку тибетец сможет помочь мне понять, что произошло с моим другом. Тибетца этого зовут… — Томаш вывернул шею, пытаясь разобрать подпись под текстом открытки в руке собеседника, — его имя Тензин Тхубтен.

Джинпа пристально посмотрел в глаза португальцу и с безучастным видом поставил открытку на полку рядом с фотографией далай-ламы.

— С Тензином Тхубтеном никто не может встретиться просто так, ни с того, ни с сего, — промолвил монах. — Сначала мы должны будем навести кое-какие справки и переговорить с некоторыми людьми.

— Разумеется.

— Ответ вы получите завтра. Если мы обнаружим за вами что-либо внушающее хоть малейшее подозрение, вы никогда не встретитесь с лицом, которое разыскиваете. А если все будет нормально, вы достигнете своей цели. — Джинпа сделал быстрый жест рукой, будто уже прощался. — В десять утра будьте у входа в часовню Ария Локешвара.

— Гм-м, — пробормотал гость. — А где это?

Джинпа повернул лицо в сторону шкафа и подбородком указал на открытку.

— Во дворце Потала.


XXVII | Формула Бога | cледующая глава