home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Том III

Из дневника Юлички Прокофьевой

Писано февраля 7-го числа, поутру

Это было ужасно. Не могла заснуть всю ночь. Пила капли, но ничего не помогает. Вчера пришел Он, сказал, что надо опасаться. Оказывается, завелся в городе какой-то сумасшедший, что убивает девушек. Вешает их и душит. Это такой кошмар! Как можно убить девушку! Он совсем испуган, говорит, чтобы не смела выходить из дома, открывала только ему. Или посыльным из магазина. Он все будет приносить, пока убийцу не поймают. Говорит, что власти нарочно скрывают убийцу, чтобы не поднялась паника. Все-таки скоро коронация. Он добился своего. Напугал так, что не нахожу себе места. Как представлю всю эту картину… Нет, невозможно! Только не меня. Я буду сидеть под замком сколько угодно, раз так. Пусть весна проходит, пусть что угодно, но болтаться на веревке — никогда. Он сильно встревожен, никогда его таким не видела. Как он меня любит! Понимаю, что это глупо, но в его страхе я вижу столько заботы и нежности, что, пожалуй, даже рада этому. Даже в магазины не хочется. Все думаю о нем. Это так мило! Не могу высказать, как его люблю. Он такой смешной становится, когда говорит строгие вещи. Прямо еле сдерживаюсь. Хочется его поцеловать. Но нельзя, подумает, что я дурочка. Все выслушала. И обещала носу не показывать. Он, уходя, еще раз предупредил, что опасность нешуточная. И вот я не спала ночь. Хорошо, хоть мечты, как мы поедем в Ниццу, скрашивали мне бессонницу. Сейчас закончу эти строчки и лягу соснуть. Солнце в окно бьет, что может случиться. Он меня любит, и это главное! Как хорошо! Ах, если бы не этот гадкий страх. Но теперь я уже не боюсь.

* * *

Лебедев решил, что от нервов свихнулся, потому что к водке не прикасался. Далее: что еще не проснулся, и все это ему только снится, и вот сейчас Антонина растолкает его, и все закончится. И даже что надышался где-то веселящего газа, и вот ему мерещатся галлюцинации. Любые иные доводы рациональное сознание допускать отказывалось. Нельзя же верить в призраки и привидения. Это неприлично, в самом деле.

Аполлон Григорьевич зажмурился до искр перед глазами и отчаянно помотал головой. Открыв глаза, обнаружил все то же и на том же месте.

Призрак, явившись ясным днем, не думал растаять. Напротив, улыбался в усы. Как ни дико, но пора поверить в чудо. Ничего другого Лебедеву не оставалось. Он проглотил ком в горле и хрипло спросил:

— Ты?

— Можно потрогать, — ответил призрак, протягивая руку.

— Как? — только выдохнул Лебедев.

— Это долгий разговор… Здравствуйте, Аполлон Григорьевич!

Призрака схватили в охапку и сдавили в таких яростных объятиях, что он чуть не задохнулся. Лебедев прижимал его со страстью молодой любовницы и шептал:

— Дорогой ты мой! Дорогой! Вернулся! О господи… Я знал! Я чувствовал!

Мужчины на то и сильный пол, что самый высокий порыв умеют закончить быстро и без лишних слов. Они троекратно расцеловались. Лебедев незаметно смахнул слезу, чего не бывало. Все-таки нервы шалят.

— Дай хоть насмотреться на тебя… — сказал он и поправился с улыбкой: — На вас, дорогой мой Родион Георгиевич… Глазам не верю…

Действительно, это был Ванзаров. Чуть исхудавший и бледный, но все-таки Ванзаров. Лебедев рассматривал дорогие черты, узнавая и не узнавая старого друга. Вороненые усы были на месте, хитрый огонек в глазах — все тот же. Но появилось в нем что-то новое, неуловимое, словно перепрыгнул какой-то важный рубеж и теперь обрел новые возможности и опыт, которого ему не хватало. Так не взрослеют, так обретают знания, которые даются тяжело, но стоят бесценно. Быть может, вся дальнейшая жизнь есть только плата за накопленное богатство.

— Не могу понять, в чем дело… — сказал Лебедев, приглядываясь и так до конца не уяснив случившуюся перемену. — Анатомически все тот же, только похудел.

— Это есть, — согласился Родион. — Немного сбавил вес.

— Негодяй! Хитрец! И жулик! — выпалил Аполлон Григорьевич и, чтоб не выпить водки, закинул в рот леденцы. — Я же чуть с горя не спился! Я же чуть больницу по камням не разнес! Я же над вашей могилой слезы проливал!

— И могила, и крест на Серафимовском, все как полагается. Иначе нельзя.

— О змей коварный! О дракон безжалостный! Тоже мне, Орфей нашелся!

— Рад, что вы овладели собой.

— Куда там овладел, — сказал Лебедев, жадно хрустя конфетками. — Чуть с ума не сошел. Не говоря уже о Гривцове. Хорошо хоть ему сходить не с чего… Но как все устроили? Зачем?

— Живому человеку умереть так, чтобы никто не задавал вопросы, пара пустяков. Я вам расскажу, как это делается, может пригодиться. Обо мне еще успеем поговорить. Может, займемся вашими бедами?

Аполлон Григорьевич коварно прищурился:

— Это какими же?

— Во всяком случае, ваша новая любовь к разряду бед не относится. Решили завести семью? Это похвально.

Родиону строго погрозили пальцем, у которого ноготь был разъеден химикатами:

— Ай, как нехорошо. Только с того света, и уже сплетни слушаете.

— Негде было сплетни слушать, — сказал Ванзаров. — Я только ночным поездом приехал, здесь остановился. Квартирка моя на Садовой улице, наверное, уже сдана.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Откуда узнали про… Про даму моего сердца?

— Во-первых, от вас не пахнет вашими незабываемыми сигарками. И вы жуете леденцы. Зачем? Чтобы не думать о курении. Кто мог отучить вас от сигарок? Только божественное создание, вам небезразличное. Даже министр внутренних дел спасовал.

— Как хорошо, что вы вернулись! — с облегчением сказал Лебедев. — Как без вас…

— Кто посмел вогнать в тоску? — напомнил Родион.

— Это вы по лицу моему все поняли?

— Как всегда — цветущее.

— Что вы мне, как барышне, комплименты отвешиваете? Участковых заметили?

— Водка раньше полудня — признак печали.

Забыв про обещание вернуться, Аполлон Григорьевич начал рассказывать. Нет, он не рассказывал, а докладывал — четко, ясно и по существу. Не придумывая и не украшая. Как это и было всегда. Рассказывал тому, кто во всем разберется и найдет нужные ниточки. И даже сам выводы делать не рискнул.

Ванзаров слушал внимательно, не перебивая, лишь подергивал кончик уса. Кажется, ему было интересно. Лебедев особенно старался подчеркнуть необычность и ловкость совершенных убийств.

— Наверху уже третья жертва? — спросил Родион.

— И Вендорф всех на уши поднял. Раньше надо было…

— Осмотрим место преступления, — сказал Ванзаров и пошел уверенно к лестнице, словно за этим появился.

Бросив серебро на стойку, Лебедев не без удовольствия пристроился в хвост.

* * *

Родион вежливо поздоровался. Пристав 1-го Казанского, господин Бриженгоф, прижался к стеночке, чтобы не упасть. Чувствительный такой мужчина попался, а еще коллежский советник. Впрочем, смельчаков среди чиновников полиции не нашлось. На появление давно умершего Ванзарова господа реагировали по-разному, но все без исключения реагировали. Кто-то выронил чашку с недопитым чаем, кто-то заехал локтем по бесценной вазе, самые отважные спрятались за спину товарищей, а чиновник Лесников тонким смешком заржал, хоть и служил в пехоте. Что говорить о чиновниках, когда суровые городовые буквально побелели на глазах, что на фоне черных шинелей выглядело довольно контрастно. В общем, немая сцена удалась.

Аполлон Григорьевич с хищным и мстительным торжеством наблюдал за их страданиями, тайно надеясь, что кто-то хлопнется в обморок. Но его не порадовали. Всего лишь за сердце один схватился, а другой выбежал, чтобы подышать свежим ветерком.

Ванзаров с непроницаемым лицом приближался к Вендорфу, который разглядывал гостиную. Лебедев плотоядно потирал ручки (образно говоря), ожидая, как нервный полковник вот сейчас вскрикнет или охнет с испуга. Полковник резво обернулся:

— А, Ванзаров! Очень кстати, вы-то нам и нужны…

Как ни в чем не бывало! И тут Аполлону Григорьевичу открылась истина во всей паскудности: старый лис все знал, виду не показал и провел его, как младенца на веревочке. Ай да любитель обедов! Хоть Лебедев был обижен, но оценил мастерство маскировки. И ведь виду не подал, что знает правду.

Полковник поздоровался с Родионом так, словно простились вчера.

— Вас уже ввели в курс дела? — торопливо начал он. — Я могу надеяться? Ничего, что с поезда? Если что нужно — обращайтесь напрямую. Для вас теперь все возможно. Вы меня понимаете… Только раскройте это дело! Честь семьи! Князья Юнусовы! Три века на службе престолу…

И тому подобное. Родион терпеливо выслушал и спросил разрешения пройти. Вендорф лично раскрыл перед ним двери, пропустил криминалиста и не поленился захлопнуть за ними, чтобы ничто не мешало талантам. Даже сыскная полиция, прибывшая с опозданием.

Лебедев позволил себе задержаться у порога, предоставляя развернуться давно оплаканному другу. Родион начал не с тела, все так же лежавшего на ковре, а с письменного стола. Осмотрев ящики, планшет для письма и чернильный прибор, он перебрал листки, лежавшие тонкой стопкой. Один украшали одинаковые закорючки чьей-то подписи. Этот листок был сложен и спрятан в карман пальто. После чего Родион полез под стол, пошуршал и достал обрывок с тонкой синей линией.

— Аполлон Григорьевич, не определите, что это?

Наконец-то ему дали заниматься своим делом! Лебедев извлек из желтого чемоданчика лупу, посопел над клочком и заявил: остаток банковской книжки. Какого именно банка — неизвестно. Их на Монетном дворе печатают, все одинаковые. Банки только печать ставят.

Родион кивнул, словно именно этого ожидал, и спросил:

— Те барышни записок не оставили?

— Это одна из ошибок убийцы.

— Но не в этот раз. — Ванзаров протянул лист, исписанный торопливым почерком.

Лебедев жадно схватил. В предсмертной записке молодой князь Юнусов просил никого не винить в своей смерти, он не может поступить по-другому, потому что дело касается чести. Он всех прощает.

— Где нашли? — спросил криминалист, вертя листок со всех сторон.

— На столе на самом видном месте лежал. Его рука?

— Определит экспертиза почерка… Но сомневаться трудно.

— Во всяком случае, подпись его.

— А вы откуда знаете?

— У меня в кармане ее образцы. Я пока займусь спальней…

Ванзаров пошел к постели, которая виднелась в открытом проеме. Провел по одеялу, глянул на подушки и вернулся в гостиную. И опять обошел тело стороной. Теперь его заинтересовал шкаф. Открыв створку, он что-то рассматривал, подвигал вешалки и бережно закрыл. После чего прямиком направился к столику с перевернутыми бокалами, понюхал и вернул на место. Но и этого показалось мало. Родион подошел к окну, осмотрел подоконник, открытую форточку и только тогда присел над телом и с особым вниманием изучил брюки.

— Аполлон Григорьевич, обыщите его карманы.

Просьбу Лебедев исполнил с радостью. Хоть друг его изменился внешне, похудев, возмужав и заматерев (именно это слово не мог подыскать Лебедев), но привычки остались прежними. Не любил Родион касаться трупов, и все тут. Не беда, для этого и нужны криминалисты.

Из вывернутых карманов появились смятый платок и горсть мелочи.

— Портсигара нет? — спросил Родион.

— Разве он курил?

— Не слышите запах от пиджака? И я не слышу. Но под столом свежий окурок валяется. Прибрать не успели — значит, его.

Лебедев только крякнул от удовольствия. Началось дело как надо!

— Что скажете об этом? — Ванзаров издалека указал на палец левой руки с еле заметным следом.

— Перстень или печатка, что тут сомневаться.

— А причина смерти Юнусова вам известна?

Отвыкнув от резвых скачков, Лебедев замешкался, но ответил твердо: по всем внешним признакам, применен хлороформ.

— Почему? — тут же последовал простой вопрос.

— На теле нет никаких признаков удушения, нет и следов применения мышьяка или прочих доступных ядов. В комнате нет никакой пищи, в которую могли подсыпать или влить другой яд. Все это я наблюдал последние дни.

— Но ведь там барышни, а здесь здоровый, физически крепкий юноша.

— Да какая разница! — сказал Лебедев и услышал словно эхо Вендорфа. — Я хотел сказать, что действие хлороформа от пола не зависит. Барышни могли умирать быстрее, вот и все.

— Почему же его не повесили, как тех?

— Это надо у убийцы спросить. Я думаю, элементарно не хватило сил. Вон какой здоровый князь… Был.

— Когда наступила смерть?

— Ориентировочно между четвертым и пятым часом ночи.

— Как же его заставили нюхать хлороформ?

— Этот вопрос для меня пока открыт, — признался Аполлон Григорьевич, слегка утомившись от допроса.

Но Родион и не думал останавливаться:

— Что за рвотная масса на ковре?

— Обычное дело: выпил, закусил, от действия хлороформа началась рвота. Такое часто на операциях случалось. Поэтому пациентов перестали привязывать к столу, пока не заснут, многие задыхались. Обычная реакция организма.

Кажется, справка удовлетворила. Ванзаров подошел к двери и попросил чиновника, ведшего протокол. В гостиную вытолкали Лесникова. Чиновник явно робел.

— Зачем форточку открыли? — последовал строгий вопрос.

Лесников совсем смутился:

— Так ведь запашок уже…

— Пригласите коридорного.

Чиновник с облегчением выскочил. Лебедев подумал, что с возвращением Родион изменился куда сильнее, чем показалось в первую минуту радости. К новому стилю еще надо привыкать. Да какая разница! Главное — жив и здоров. Мозги с логикой на месте, вон как чешет.

Пока Аполлон Григорьевич предавался размышлениям, была найдена и доставлена свежая жертва. Коридорный с веселой фамилией Походилко бегал глазками и нервно теребил отворот пиджака.

— Господин Юнусов снял этот номер вчера утром, — сказал ему Родион.

— Точно так-с. Ближе к обеду.

— Он вернулся вечером после полуночи.

— На часы не смотрел-с, но поздно уж было.

— С ним была дама.

— Это невозможно-с. Дамы по ночам у нас не положены.

— Но господин Юнусов был с другом.

— Да, они-с были с другом, — повторил Походилко.

— Друг был в глухом плаще и цилиндре?

— Точно так-с. Только со спины и видел.

— Заказов из номера к вам не поступало.

— Точно так-с.

— Крайне признателен, вы свободны.

Коридорный Походилко поклонился и был таков. А Лебедев ощутил холодок… Нет, не страха, а полной растерянности перед новыми способностями друга.

— Может, и убийц барышень укажете? — без шутки спросил он.

Ванзаров искренно удивился:

— Каким образом?

— Уж не знаю… Может, обладаете нечеловеческой прозорливостью. Может, вас наградили ею в мире мертвых. Вон как шпарите. А только с поезда. Откуда знали про распорядок Юнусова?

— Все же у вас на виду, — сказал Родион. — Постель застелена, как горничная только стелет, и конфетка на подушке не тронута. Значит, Юнусов в нее не ложился. Вернулся поздно — потому что не снял вечерний костюм.

— А про плащ и даму откуда узнали?

— В шкафу из одежды — его шуба и плащ глухой. Зачем в феврале плащ? Чтобы под ним кого-то прятать. Знаменитая студенческая шутка: провести в гостиницу даму под плащом и цилиндром. Не приходилось пробовать?

— Но почему именно дама?

— Разве не слышите стойкий аромат духов?

— Я как курить перестал, запахи не различаю, — признался Лебедев. — Ну, про заказ понятно: столик пустой.

— Они принесли бутылку шампанского. В бокалах остался запах. А вот то, что бутылки нет и бокалы тщательно вытерты, наводит на особое размышление.

— Не жадничайте, поделитесь с другом, который так страдал от вашей кончины…

— Надо найти, где Юнусов проводил вчерашний вечер, — сказал Родион и вышел в прихожую.

Лебедев приберег вопросы и сомнения до лучших времен. Все-таки человек с того света, устал, наверно.

А Вендорф вцепился в него мертвой хваткой.

— Ну, что удалось найти? — спрашивал он, глядя в глаза.

— Это не самоубийство, без сомнения, ему помогли, — сказал Родион.

— Слава богу! Честь семьи не пострадает… Да куда вы уже?

— Нам с Аполлоном Григорьевичем здесь делать больше нечего, — отвечал на ходу Ванзаров, прихватив ничего не понимающего криминалиста и утаскивая за собой. — Надо срочно проверить несколько версий.

— Но вы мне обещаете? — крикнул полковник вдогонку. — Убийца будет найден?

— Никаких сомнений, — ответило долгое эхо с лестницы.

Вендорф с гордым видом, будто это он лично напал на след, обернулся к молчаливой толпе чиновников:

— Так-то вот, господа!

Заметив понурые лица, которых не радовало явление мертвого сыщика, добавил:

— Прошу заканчивать осмотр и составлять протоколы. Ваши обязанности никто не отменял. Тело юноши доставить в медицинскую участка. Не ждем! За дело, господа, за дело…

Дельный господин Раковский, прибывший от сыскной полиции, с ироническим видом наблюдал за происходящим, демонстративно надел шляпу и сказал:

— Тут без меня есть кому разбираться, — и с гордой улыбочкой вышел вон.

* * *

Он уводил прочь от Невского. Мимо площади с трамвайным кольцом и музея императора Александра III. Ванзаров шел не быстрым, но уверенным шагом, не оглядываясь по сторонам, словно имел определенную цель. Аполлон Григорьевич поглядывал на него, стараясь угадать, что творится в этой загадочной голове и какой еще сюрприз она приготовила. На лице Родиона не отражалось никаких чувств, усы все такого же вороненого отлива летели по ветру, а непокорная челка выбивалась из-под края шляпы.

Лебедев старался нащупать точный рецепт, что же изменилось в старом друге, но приходил к выводу, что «заматерел» Родион лишь отчасти. Скорее он выглядит усталым и глубоко печальным юношей, что взвалил на себя груз не по силам. Под глазами залегли тени, и, кажется, появились ранние морщинки. Впрочем, заметные только придирчивому взгляду. Барышням подобная мужественность, несомненно, придется по вкусу. За это не стоит опасаться.

— Где же вас носило три месяца, друг мой? — аккуратно спросил Лебедев.

— Когда-нибудь расскажу. Только не спрашивайте когда.

— А рецепт вашего бессмертия?

— Это пара пустяков, — Родион улыбнулся, как прежде: наивно и светло.

— В логику по-прежнему верите?

— Это палочка-выручалочка. Куда без нее. Только одной логики маловато.

— Что же еще откопали в загробном царстве?

Родион хитро подмигнул и сказал:

— Что вы все обо мне да обо мне. Лучше скажите, для чего вам надо раскрыть убийства барышень.

— Не раскрыть, а не допустить новых. Не люблю, когда женщин, в общем невинных с точки зрения закона, режут, как кур на бойне. Считайте это личной неприязнью.

— Полагаете, юношу Юнусова отравили хлороформом?

— Вы мне верите? — с нажимом спросил Аполлон Григорьевич.

— Вам — верю. Но все равно прошу проверить. Не затруднит?

— О, какой вы! Ну, хорошо, получите все, что пожелаете. Сделаю вам подарок к возвращению. Так и быть. Потрачу зря время и химикаты. Кому какое дело до забот и трудов старика Лебедева. Кому он нужен. Конечно, мы теперь Орфеи, нам все по силам…

— Аполлон Григорьевич, как я скучал по вашему ворчанию! — сказал Родион так искренне, что у Лебедева растаяли обиды и сомнения. Для виду он тяжко вздохнул и сказал:

— Как думаете искать тройного убийцу? На Юнусове она допустила ошибку.

— Почему его не повесили? — спросил Ванзаров, пропуская мимо ушей неинтересный вопрос, прямо как раньше.

— Не справилась, силенок не хватило. Или крюка надежного не нашла.

— Почему же шнур от шторы не отрезан?

Лебедев не понял смысла вопроса.

— Представим себе действия убийцы: каким-то образом Юнусов накачан хлороформом. Номер убийца не знает и действует в простой последовательности: отрезать шнур, завязать на шее, подвесить на крюк. Иначе ведь тяжелое тело не затащить. С крюком понятно: висят картины. А шнур? Все на месте. Почему?

— Может, кто-то ее спугнул…

— Поздней ночью в номере, в который прислуга войти не посмеет?

— Ну не знаю! — фыркнул Лебедев. — Не смогла поднять. И бросила как есть.

— Говорили, что подозрения по последним двум убийствам падают на женщину или двух женщин, крупных форм, внешне довольно сильных.

— Это не я, это Гривцов теорию вывел.

— Как же крупная женщина могла не справиться с Юнусовым?

— Ну, значит, не смогла!

— А хлороформом отравила…

— Не сомневайтесь.

— Тем самым нарушив свою, в чем-то необходимую, логику преступления.

— Женщины! Никакой последовательности, один сумбур.

— Какой смысл видите в убийстве барышень Саблиной и Лукиной?

— Смысла — не вижу. Одна лишь ненависть, которой дали выход.

— Зачем их повесили?

— Вот на этот вопрос, дорогой коллега, найдите ответ! А мы, скромные криминалисты, можем только в потрохах жертв копаться. Хотелось бы этим не заниматься.

— Постараюсь, — согласился Родион и тут же спросил: — Юнусова нашла мать. Лукину — портниха, которую вы лично допрашивали. А где свидетель по Саблиной?

Аполлон Григорьевич встал как вкопанный и хлопнул себя по прекрасному лбу:

— Вот бестолочь! А я-то думал: что упустил? Срочно едем в 1-й Литейный!

— Так вот же он, — с невинной улыбкой сказал Ванзаров, указывая на вывеску.

Лебедев так и не понял: чистая случайность или его заранее вели сюда.

Ох, Родион, Родион…

* * *

Роберт Онуфриевич был приставом не из робкого десятка, а из очень боевого, несмотря на мягкий характер. Но и он незаметно перекрестился, когда в кабинет вошел недавно как почивший чиновник полиции. Если бы за ним не возвышался сам Лебедев, пристав, чего доброго, заорал бы: «Изыди!» или сиганул в окно, благо невысоко, второй этаж, а во дворе сугроб не успел растаять. Столь экстравагантные поступки не потребовались.

Родион признался, что не призрак, и крепко пожал ладонь Бублика, слегка напряженную.

— Мы к вам за помощью. Разрешите небольшой вопрос? — поинтересовался он.

Бублик не возражал, но на всякий случай прижался к спинке кресла.

— Пятого февраля вы завели дело об убийстве барышни Саблиной, — сказал Родион.

Пристав смущенно кашлянул и поправил:

— О самоубийстве… И собственно, закрыто оно уже. И это, понимаете… Ну, сами понимаете, господа… — Добрейший Бублик глазки потупил. Так ему было неуютно под карающим взглядом Лебедева. Что поделать: он мелкая пешка, как начальство прикажет, так и поступит. И закон, и справедливость, и возмездие тихонько отойдут в сторонку.

— Но вы помните тех, кого опрашивали по делу? — ласково спросил Родион.

— Отчего же! Как же не помнить. Все показания как полагается.

— Позвольте взглянуть на показания посыльного.

— Какого посыльного? — насторожился Бублик.

— Из цветочной лавки. Того, что тело обнаружил…

Пристав опять изобразил саму полицейскую невинность:

— Так ведь не застали его, ушел прежде, чем…

Следовало понимать: его не допрашивали и даже не знают, кто он.

— Эх, Роберт Онуфриевич, думал, хоть вы… А вы… — Лебедев угрожающе пыхтел.

Родион вежливо поблагодарил и чуть не силой вытолкал криминалиста из участка. Только скандала с приставом не хватало. На улице, когда Аполлон Григорьевич остыл, он спросил адрес «Дворянского гнезда».

— Сам отведу, — ответил Лебедев. — Нечего скрытничать.

— Вам разве не надо на службу в департамент?

— Да ну их, устал от дураков разнообразного масштаба…

— Кстати, заметил, что за нами слежка? — улыбнулся Родион.

Действительно, за углом дома спряталась подозрительно худая тень.

— Ничего, пусть побегает. Ума наберется… Ну пошли, чего встали, тут рядом…

И Лебедев решительно взмахнул чемоданчиком.

* * *

Медников безмятежно наблюдал за сосулькой. Его крайне занимал вопрос: ежели эта глыба вся целиком свалится, пробьет козырек лавки колониальных товаров или застрянет? А ежели не пробьет, соскочит с крыши кому-нибудь на голову или пронесет? А вдруг по лошади вмажет, что с пролеткой стоит? Или какое другое происшествие усочинит? Вот ведь любопытно! Находясь в безопасном отдалении, швейцар готов был делать ставку на коварную льдину. От этого развлечения его отвлек приятный голос:

— Любезный, вы здесь служите?

Молодой человек плотного сложения с пышными усами смотрел в упор, но без нахальства. Медников степенно поклонился.

— Госпожу Саблину из третьего номера знаете?

Швейцар принял самый строгий вид, готовясь ответить грозно: «Кто такие, чтобы вопросы задавать?», но тут заметил высокого господина с желтым чемоданчиком. Того важного, из самого Департамента полиции. Медников совершил в лице переворот к почтительности и вежливо ответил:

— Как не знать, ваше благородие. Так ведь…

— Да-да, мы знаем, что ее убили.

Такая прямота сразила швейцара. Как мог, он придерживался версии пристава о скучном самоубийстве. Разве знакомым немного намекнул. Дескать… Ну, не важно.

— Утром в день убийства к ней посыльный прибегал с букетом.

— Было дело, — согласился Медников.

— Знаете его? Из какой лавки?

Швейцар уже открыл рот, чтобы уважить господ из полиции, но тут, к ужасу своему, понял, что в лицо-то парнишку знает, а как зовут и откуда — никогда не спрашивал. Вот ведь незадача! Что же теперь делать? Молчать или выкручиваться? Вон как этот глазами-то буравит.

— Надо понимать: лично с ним незнакомы, — сказал Ванзаров. — И откуда цветочки — тоже. Букеты часто доставлялись?

— Бывало… Так ведь я тут стою, а та парадная уж сама собой…

— После того как тело вынесли, закрывали квартиру вы.

— А кому же еще?

— Укажите барышню, которой подарили подобранный букет.

Медников не знал, что и подумать. Ведь аккуратно вынес, и пристав не заметил. Откуда же этот, усатый, прознал? И что теперь за это будет? Узнает домовладелец — погонят ведь в шею и спасибо за беспорочную службу не скажут. Вот попал-то на ровном месте! И чего сунулся? Прямо как наваждение: рука сама к такой красоте потянулась. Вот теперь отольется ему…

— Не стоит беспокоиться, мы никому не скажем, — доверительно обещал Родион. — Ваша дама сердца тут ни при чем. Нам надо осмотреть букет. И оставим ее в покое.

Горестно вздохнув, швейцар назвал адрес. И показал направление: тут сразу, за поворотом Бассейной. Второй подвал от угла.

Через два шага Лебедев догнал Ванзарова. Все-таки шаги у него куда значительней.

— Каким образом? — спросил он.

— Немного колдовства, не иначе…

— Сейчас узнаете силу моего колдовства…

— Аполлон Григорьевич, все же очевидно. Вы описывали огромный красивый букет. Швейцар закрывает квартиру, видит цветы. Что он думает? Наверняка: все равно погибнут. Следующая мысль: отчего бы не сделать роскошный подарок даме сердца. Все очевидно.

— Откуда узнали про его барышню?

— Здоровый сильный мужчина, видный и усатый, на пальце нет обручального кольца. Какой из этого вывод?

— М-да, очевидно… — сказал Аполлон Григорьевич, невольно посмотрев на свой безымянный.

Они шли быстро.

В некотором отдалении следовала жутко таинственная тень.

* * *

С раннего утра Анфиса стояла у корыта. Как назло, свалилось столько работы, что и спину не разогнуть. Дородная деваха, приехавшая из Костромской губернии, могла трудиться от зари и до зари, усталости не чуя. Но и она нынче упарилась. Гора постельного белья стояла нетронутой, а ей накидали три сетки с мужскими сорочками, сетку с дамским бельем и еще скатертей штук пять. И все надо к завтрашнему. Хоть ночь работай. И никому дела нет, как она устала, от корыта головы не поднять.

Жалуясь на судьбу, Анфиса драила наволочку об стиральную доску. Как вдруг из жаркого пара выступили две фигуры. Анфиса стряхнула мыльные руки и приняла грозный вид. Если еще навалят стирки — ни за что не возьмет. Ни за какие деньги. Как бы ни просили. Присмотревшись, она приметила чемоданчик кожаный и пустые руки в перчатках. Никаких мешков с грязным бельем.

Господа выглядели солидно, одеты чисто. Забавно, что разного роста.

Тот, что пониже, улыбнулся всеми усами и сказал:

— Слышали, вам, Анфиса, дружок ваш из «Гнезда» редкий подарочек преподнес.

Голос у молодого, как определила Анфиса, был приятный, как медовый. Так и заползал в женскую душу.

— Так мы с приятелем поспорили: сколько в нем цветочков — двадцать или тридцать?

Анфиса даже улыбнулась: экими глупостями господа балуются. Что ж, ей не жалко. Такую красоту Мишка притащил, все товарки обзавидовались. А где взял, не ее дело. Анфиса с гордым видом указала на подарок, что пристроила в большое ведро.

— Ба! Дак здесь не меньше полусотни! — восхитился молодой.

А то как же! Мишка дрянь не подарит. Даже если и украл.

— А позвольте узнать, где бумажечки от букета? — спросил Родион.

— На что вам? — спросила Анфиса.

— Только одним глазком взглянем и назад отдадим. Очень любопытно!

Молодой господин был столь мил и чуток глуповат, что Анфиса сжалилась. Обтерев руки о фартук, залезла на верхнюю полку и достала бережно сложенную бумажку. Но из рук драгоценность не выпустила. Мало ли что.

Девушку понять можно: такая прелесть. По белому полю шли золотые волны, разделенные хитро сплетенным вензелем, в котором буковка «R» змейкой оплетала «S», а между ними завивался «&».

— Цветочная лавка довольно известная.

— Еще как! — буркнул Лебедев. — Пойдемте, а то как в бане. Упарился уже.

И господа растаяли в облаках пара. Так что Анфисе почудилось, будто их и не было вовсе. Зато коварная тень не отставала от них и на улице.

* * *

Юличка проснулась в самом скверном расположении духа. Сны беспокойные, бок покалывал, во рту от вчерашнего вина остался неприятный осадок. Но куда сильнее беспокоили разговоры о каком-то типе, что убивает невинных барышень. Она никак не могла отделаться от чувства, будто теперь и до нее доберутся. И хоть Он говорил, что страхи неуместны, главное — не открывать никому чужому, Юличка всю ночь проворочалась от беспокойных мыслей.

Ее жизнь только что обрела такие замечательные качества, о каких она и мечтать не могла. Юличка наслаждалась отличной квартирой, шкафом, полным новых, нарядных платьев, дорогими украшениями и духами. Всего этого она так жадно хотела, и вот получила полной пригоршней.

Неужели найдется кто-то, кто отнимет у нее все это вместе с жизнью?

Она ведь никому зла не делала. Она милая, добрая и приветливая. Кто может поднять руку на такую очаровательную барышню? Это каким надо быть злодеем. Это даже помыслить невозможно. Надо совсем не иметь сердца, чтобы желать убить ее, всю такую прекрасную.

Да и как это мерзко — убивать. Он говорил, что барышень вешали. И откуда только узнал? Юличка невольно притронулась к горлу. Фу, как гадко! Она стала трясти пальцами, будто налипла грязь. Мамаша всегда говорила: не показывай на себе, плохая примета. Юличка в приметы не особо верила, но живо вообразила, как будет болтаться и голые ноги торчат. Мерзость!

В той, прошлой жизни, что навсегда закончилась, она имела дело с разной грязью и кровью и не боялась ничего. Но это все касалось других людей, не ее. Когда же она представила себя в петле, и как потом будут вынимать ее холодную, окоченевшую, и как пьяный доктор будет вскрывать на железном столе… О нет! Все эти картины, которые она много раз видела, теперь показались особенно ужасными. Потому что угрожали приятному уюту жизни.

Соскочив с кровати, Юличка накинула прозрачный пеньюар и решила, что ни за что не позволит себя убить. Будет драться изо всех сил, еще пожалеют, что на нее покусились. Он тоже хорош — напугал, и в кусты. Нет чтобы предложить поехать с ней в Ниццу или Париж пораньше, пока злодея не поймают. Все они, мужчины…

Размышления были прерваны звонком. Казавшимся резким и настойчивым. Словно колокольчик из бронзового стал чугунным.

Юличка поежилась, как от озноба. Кто бы это мог быть? Он не может, слишком рано. Кто же это? Звонок повторился.

На цыпочках она подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Откройте, барышня, вам посылка.

* * *

Цветочный магазин «Ремпен и сыновья» знаменит не только на всю Большую Морскую улицу. Вся столица знает, что здесь самые свежие цветы из загородных оранжерей, самые умелые составители букетов и самые заоблачные цены. Зато букет «от Ремпена» говорил девушке о самых серьезных намерениях. Просто так не будешь деньги выбрасывать, если намерения несерьезные. Впрочем, знаменитые букеты дарились не только будущим невестам. Их принимали любовницы, а также жены, сестры и дочки, бабушки и тетушки, просто супруги влиятельных чиновников. Букет «от Ремпена» значил куда больше слов. Это был символ исключительного отношения. Куда уж тут мелочиться.

С недавних пор Аполлон Григорьевич и сам заказывал здесь «растения», как он ласково называл вязанки исключительных роз. А потому счел за лучшее держаться за спиной Ванзарова, чуть-чуть скрывая лицо. Мало ли, какие вопросы вдруг вылезут по глупости: «Что-то вы нас забыли?» или: «Вам как обычно-с — тридцать алых?» Ну и тому подобное. Красней потом как роза.

Приказчик Терлецкий умел поддержать честь постоянных клиентов. Лебедева встретил ровно такой кивок, как и совершенно незнакомое лицо с воронеными усами.

— Чем могу служить, господа? — спросил он так доверительно, словно гостям здесь позволялось требовать, что угодно, хоть «взвесте-ка нам фунт ананасов», хоть «налейте водки!».

Угадав мечту приказчика исполнить любой каприз, молодое усатое лицо спросило:

— Вечером четвертого февраля был сделан заказ: доставить букет утром пятого.

— У нас постоянно заказы, всех не упомнишь, — ответил приказчик.

— Букет очень большой, на пятьдесят роз плюс оформление. Доставка в меблированные комнаты «Дворянское гнездо». Угол Литейного и Бассейной улицы.

Лицо Терлецкого хранило маску приятного равнодушия.

— Возможно. Так что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы назвали заказчика этого букета, — сказал Родион, улыбаясь приятнейшим образом. — Он ваш постоянный и ценный заказчик, скорее всего, отпускаете ему в кредит. Меня интересует его фамилия, и только.

— Это невозможно, — в ответ улыбнулся Терлецкий. — Мы не раскрываем имен своих клиентов. Наша репутация превыше всего.

Стало приятно, что о нем так заботятся. Лебедев перестал отворачиваться и глядеть в воротник пальто. Но Ванзаров был иного мнения.

— Вынужден просить нарушить ваше правило, — сказал он. — От вашей репутации не убудет. Об этом никто не узнает.

— Невозможно, — последовал спокойный ответ.

— В таком случае ваш хозяин получит официальную повестку явиться для дачи объяснений в сыскную полицию. Вдруг там, совершенно случайно, окажутся репортеры, которых такая новость порадует: Ремпена на допрос вызвали.

— Так что же вы сразу не сказали, что из полиции!

Терлецкий стал сама любезность, хотя куда уж больше.

— Этот заказ был сделан господином Основиным, — заявил он, глядя ласково и нежно. — Наш постоянный заказчик.

— Неужто Иван Васильевич? — не удержался Лебедев.

Приказчик целомудренно прикрыл глаза.

— Ваш добрый знакомый? — шепнул Родион. — Кто таков?

— Да какой там добрый, так, здороваемся при встрече. Статский советник, служит в Министерстве просвещения. Инспектирует столичные гимназии и прочее…

— Инспектор дарит роскошные букеты? Неплохо, как видно, дела в народном просвещении пошли.

Лебедев только плечами пожал. Человек умеет жить, что поделать, не всем так везет на государственной службе. Некоторые из крови и трупов не вылазят.

— Что-нибудь еще? — спросил Терлецкий, изо всех сил стараясь не слушать чужой разговор.

— Где найти посыльного, что букет доставил?

Как ни хотелось приказчику показывать темные пятна на светлой репутации фирмы, но с полицией не поспоришь. Ванзарова проводили в кладовку и указали на молодого человека, свернувшегося калачиком. Он спал прямо в пальто, сдвинув на глаза помятую шляпу. И сам был помят до неприличия.

— Мы его совсем увольнять собираемся, — словно оправдываясь, сказал Терлецкий.

— Пьет?

— В том-то и дело, что нет. Совсем обезумел. Скажу по секрету: как тот букет доставил, так и пропал до вечера. Думали — не вернется. Но вчера под утро явился — в образцовом виде. Отправил с заказом. Отнес и пропал на полдня. Потом явился, взял срочный заказ — и не дождались. Сегодня утром чуть свет приходит, наглаженный, чистый. Я ему доставку выдал. Приказал туда и сразу назад. Так он часа четыре где-то шатался и явился в таком виде. Давно надо было выгнать. Жалко дурака. Но если такое поведение повторится, жалость не остановит.

Приказчик ожидал от сыскной полиции вердикта: правильно поступил или как.

— Всегда он… — начал Ванзаров. — Как звать?

— Казаров, Иван. Отчество не знаем…

— Всегда Казаров был такой странный?

— Как вам сказать… — Терлецкий замялся. — Раньше только жалованье на цветы тратил. Хозяин запретил. Думали, приторговывает. Так ведь нет! И все молчком.

— Подождите в салоне… — попросил Родион и, как только Терлецкий вышел, громко сказал: — Казаров, проснитесь!

Иван вздрогнул, приподнял шляпу и, слепо моргая, уставился на незнакомую фигуру, видневшуюся черным силуэтом.

— Чего вам? — пробормотал он.

— Чего так барышни повешенной испугался?

Казаров вжался в мешки, на которых спал:

— Кто вы? Что вам надо? Оставьте меня…

Для посыльного юноша разговаривал слишком правильным и чистым языком.

— Я не причиню вам зла, — сказал Родион. — Если нужно — помогу. Расскажите, что вы видели.

— Ничего не помню… Забыть все… Весь ужас… Пожалуйста, оставьте меня…

Обделав кое-какие делишки с Терлецким, пока никто не видел, Аполлон Григорьевич заглянул в кладовку:

— Это что за цветок завядший?

Юноша вскочил и закричал:

— Оставьте меня! Не прикасайтесь! Это жестоко! — Он кинулся в проем и выбежал из магазина.

— Экие нежные посыльные стали… — сказал Лебедев, отправляя леденец на зуб. — Что это с ним?

— Что-то нервное, — ответил Родион. — Букет успели заказать? Все в порядке? Значит, делать в цветочном царстве больше нечего.

Лебедев сделал вид, что не расслышал, но про себя подумал: это что же такое творится? На спине у него глаза, что ли, выросли? Прямо глаз да глаз теперь нужен за Родионом.

Выйдя на Большую Морскую, Ванзаров, недолго думая, крикнул ближайшему фонарю:

— Николя, выходите! Хватит в филеров играть.

От столба отделилась загадочная тень и, красная от волнения, уставилась на Ванзарова. Коля глядел с робким обожанием, но слова выдавить не мог. Как на первом свидании.

— Рад, что хоть вы не сомневаетесь в моей живости, то есть что живой я… — сказал Родион, натягивая перчатки. — К вам поручение, Гривцов. Отправляетесь в 1-й Казанский, изучаете дело и разузнаете, где жертва провела вчера вечер. Если пристав станет мешать, валите на меня. Марш вперед!

Холодом встречи с кумиром Коля был сражен до глубины рыцарского сердца. После слез, горестей и переживаний получить официальный привет. И ни слова утешения! Быть может, в чем-то провинился? Неужели на него обиделись за то, что немного филерил? Он так обрадовался, что и не знал, как подойти. Как все это жестоко, честное слово.

Не разобравшись в причинах, Коля твердо понял, что «особые поручения» с него благополучно слетели и он вернулся к почетному чину «мальчика на побегушках». А потому пробурчал: «Слушаюсь!» и побежал выполнять.

— Мне что прикажете? — спросил Лебедев, помахивая чемоданчиком. — Не изволите, ваше благородие, за чем-нибудь сбегать? А то я мигом.

— Вас я очень попрошу все-таки проверить, чем был отравлен Юнусов.

— А вот не хочу! — радостно сообщил Аполлон Григорьевич.

Родион несколько удивился:

— Это почему же?

— Я вас насквозь вижу! Меня выставите, а сами вот сейчас Основина разыскивать отправитесь, справки наводить и прочее. Это время займет, хлопоты. А я могу в два счета его добыть. Потому что в лицо знаю. И министерство тут под боком. И как раз обеденный час заканчивается. Какой из этого логический вывод?

— Вы кого угодно уговорите, — сказал Ванзаров, подталкивая в нагрудный карман криминалиста квитанцию от букета. — Без вас как… Как без вас, Аполлон Григорьевич!

* * *

Она прислушалась. За дверью было тихо. Кругом соседи, дворник во дворе шатается, день ясный, а вот захотят убить, и пикнуть не успеешь. Придушат, зарежут, повесят. И никто не поможет. Так страшно, что хоть полицию в окно кричи.

А может, ушли?

Юличка приложила ушко к замочной скважине. С лестницы тянуло сквозняком. Ушко застыло. Она старалась дышать тише, но сердце колотилось так, что весь дом, наверное, слышал.

— Откроете, что ли? Чего за дверью стоять, — сказал мужской голос, показавшийся Юличке коварным и страшным.

— Что вам надо? — чуть слышно сказала она.

— Так это вам надо. Посылка вам.

— Оставьте у порога… Я потом возьму.

— Невозможно. Ваша подпись требуется, что доставка произведена.

— Я не одета… Уходите.

— Эх, чтоб… Ладно, подожду, одевайтесь. Только побыстрее.

— Уходите! — вдруг вскрикнула Юличка, и сама не ожидала, что выйдет так жалостливо и трусливо. — Немедленно уходите! Я полицию засвищу…

— Вот тебе раз! Зачем полиция? Посылка вам…

— Уходите! Уходите! Уходите! — повторяла она, как заклинание.

— Барышня, не дурите. Откройте, мне только подпись…

От вяжущего страха сил не осталось. Еще немного, и упадет прямо здесь, у порога. И этот за дверью не уходит. И помощи ждать неоткуда. И жизнь ее теперь кончилась окончательно.

Юличка вцепилась холодными пальцами в пеньюар, раздирая хрупкую материю, и закричала отчаянно, словно отгоняя безнадежный ужас, что поглотил ее. Она кричала, пока хватало дыхания. Откуда-то взялось новое. Она кричала без остановки.

Захлопали двери, послышались голоса соседей.

— Да вот, барышня дурит… Ей посылка, а она страсти изображает, — сказал страшный голос.

Крик оборвался. Она тяжело дышала и не могла вдохнуть содранным горлом.

Кто-то спросил:

— Может, ей дурно?

— От такого визга точно дурно будет, — сказал все тот же голос.

Трясущимися пальцами Юличка скинула цепочку и повернула замок.

Соседи в тревоге заглядывали к ней. Перед ними стоял невысокий паренек в форме почтальона с коробкой, зашитой в рогожу. Он протянул бандероль (как видно, матушка прислала):

— Распишитесь вот тут и кричите на здоровье.

Юличка заметила, что мужчины с интересом разглядывают легкий наряд. Она запахнулась, чиркнула карандашом, вырвала из рук коробку и захлопнула дверь, забыв дать почтальону на чай. Какой стыд! И так глупо выглядеть перед соседями. Вот до чего доводят необоснованные страхи. Все эта нервозность женская.

* * *

Министерство народного просвещения смыкалось с Министерством внутренних дел. Так что воочию можно убедиться, как забота о народном образовании перетекала в надзор за порядком. А то ведь чем больше народ знает, тем больше хочет, шалит и вообще ведет себя как ему вздумается. Совсем в темноте народ держать тоже не полагается, дураков у нас и во власти достаточно, зачем же дураками управлять. Во всем надо сохранять баланс: немного поучили — немного приструнили. И наоборот. Того глядишь, лет через сто выберемся к светлому будущему.

Господа, что неусыпно пеклись о народном знании и его послушании, как раз оторвались от борщей и котлет. Неторопливыми кучками они возвращались на свои места, чтоб, значит, с утроенной обедом силой «пектись» и «не пущать».

В толпе одинаковых пальто с золотыми веточками на отворотах Лебедев приметил знакомого, замахал и приложил все усилия, чтобы господин соизволил вынырнуть из потока чиновников. Он тепло поздоровался с ним за руку.

Статскому советнику не было еще и сорока, но лысина красила гладкое от морщин чело. Строгое и в то же время справедливое выражение лица говорило, что хозяин его привык инспектировать и наблюдать всеобщее послушание. Другими достоинствами лицо не отличалось и было столько же обычным, сколько и расплывчатым. Не поймать характер. Ростом Иван Васильевич не вышел выше Ванзарова, но должность его приподнимала чуток над землей, так что грудь выпирала воздушным шариком.

Лебедев представил доброго знакомого из сыскной, намекнув, что у него есть несколько вопросов. Сам же предусмотрительно отступил в сторонку.

Иван Васильевич придирчиво, как он осматривал гимназии, осмотрел Родиона и остался доволен.

— Очень хорошо, молодой человек, что отдали себя государственной службе. Похвально, — сказал он, источая запах обеда. — Так что вас интересует?

— Ваша любовница, — сказал Родион.

Из шарика выпустили воздух. Иван Васильевич пригнулся, словно над ним пролетела палка, вздрогнул и трусливо оглянулся по сторонам.

— Я не понимаю… Что… Как… Это не ко мне… Каким образом… — залепетал он.

— Мы расследуем смерть госпожи Саблиной. Необходимо кое-что выяснить. У вас.

— Господа, но не здесь же… Не сейчас… Нас могут услышать… Тише, прошу вас…

— Желаете вызов повесткой в участок или здесь и сейчас поговорим? — ласково спросил Родион.

Аполлон Григорьевич старательно делал вид, что тут ни при чем и вообще занят разглядыванием бюста Ломоносова, что воткнули посреди клумбы.

Основин поник и смирился.

— Что вы хотели знать? — тихо спросил он.

— Откуда узнали о смерти Саблиной?

— Весь день было какое-то странное чувство, что случилась беда… Сам не знаю.

— Решили поехать и проверить. Но из пролетки не вышли, а послали уличного мальчишку узнать, — сказал Родион так уверенно, словно был там.

— Ничего не скроешь, — вздохнул Иван Васильевич. — Так вы же все знаете…

— Почему сами не пошли?

— Боязно стало. Тем более час неурочный, могли заметить. Там еще швейцар торчал.

— Иными словами, барышню Саблину посещали рано утром, в одно и то же время?

— У меня ведь служба… А так скажешь, что инспекция назначена, и свободен…

— Посещения регулярные: понедельник, среда, пятница.

— Я бы сказал: вторник, четверг, суббота…

— Воскресенье посвящали семье. Умно, — похвалил Ванзаров. — Кому был известен этот распорядок?

— Да что вы! — Иван Васильевич даже встрепенулся. — Уж я так следил, чтобы ни одна душа не вынюхала… У меня же семья, положение…

— Ваша супруга была в курсе этой интрижки?

Основин натянул фуражку поглубже:

— Избави бог!

— Она у вас женщина крупная, с характером, может и скалкой прибить.

— Откуда знаете? — в тревоге спросил инспектор гимназий, оплот нравственности.

— Это очевидно, — объяснили ему. — Когда и где вы познакомились?

— С супругой?!

— С Марией Саблиной. Ваш семейный роман следствие мало интересует.

— С год назад… — Основин будто уплывал в воспоминаниях. — От скуки пошел на какой-то концерт классический, и вдруг вижу… Она. Неописуемая, волшебная, чудесная… Я смотрю на нее, она на меня смотрит, и ничего сказать не можем… Просто волшебство какое-то… Она была так прекрасна, какой бывает женщина только в мечтах…

Родион покосился на Лебедева, спрашивая одними глазами: «Неужто так хороша?» Аполлон Григорьевич, конечно, подслушивал. В ответ сделал мимический знак: «Да ничего особенного, самая обыкновенная деваха, смазливая». Ну не так конкретно, но общий смысл Ванзаров уловил.

— Любили Саблину искренне и глубоко, — сказал он.

— Это не любовь… У меня словно кусок из моего страдающего сердца вырвали… Огромное, тихое, несравненное счастье… Ничего теперь не хочу…

— Мария любила развлечения?

— Машенька любила музыку… Хотела стать пианисткой, а стала учительницей музыки.

— Часто появлялись с ней в увеселительных заведениях?

— Очень редко… Понимаете, мне так тяжело! Я ведь даже выговориться ни с кем не могу. Зачем она так со мной поступила? За что? Зачем разрушила наше счастье этим безумным поступком? Как могла убить себя? Что за трагедия…

— Не было никаких предпосылок? Не хотели ее бросить?

— О чем вы! Накануне Маша была весела, смеялась, шутила, обсуждала, как мы поедем…

— Договаривайте, здесь все свои.

— Честно говоря… — Иван Васильевич запнулся, чтобы вытереть глаза. — Не мог я ее все время взаперти держать… Обманул я вас, вечером пятого обещал отвезти Машу на загородный концерт, там знакомых моих точно не будет. Она обрадовалась, платье купила. И вот чувствую, что творится что-то дурное, весь день сам не свой… Потом увидел окна темные… Ну, дальше вы знаете.

— Спасибо за откровенность, — сказал Родион.

— Да что там… Прямо напасть какая-то…

— Иван Васильевич, сейчас прошу ответить совершенно искренне…

— Конечно, конечно… Я готов.

— У кого еще из ваших знакомых такая напасть случилась? У кого любовница руки на себя наложила?

Основин посмотрел на Лебедева, словно ища поддержки. Но знакомый его усердно не понимал намеки. Даже не замечал. Опять его интересовал мраморный Ломоносов. И с чего вдруг такая любовь к скульптуре?

— Так ведь у Петра Афоновича… Тоже… Несчастье…

— Это полковник Милягин, что ли? — сболтнул Лебедев, но развить тему ему не дали.

— Что слышали о смерти госпожи Лукиной? — спросил Родион.

— Я не знаю, кто это… — Иван Васильевич шмыгнул носом… — Ах, вы про… Нет, у нас не принято посвящать знакомых в имена… подруг.

— Только господина Милягина постигло несчастье?

— К сожалению, нет… С неделю тому у Пигварского тоже… произошло…

— У Леонида Самойловича? — опять влез Лебедев. — Вот уж не знал.

— Он не стал широко об этом оповещать…

— А кто была… дама этого Пигварского — учительница?

— Кажется, актриса или певичка, какая разница… Господа, прошу простить, но время вышло… Меня уже хватились… Если больше не могу быть вам полезен…

Иван Васильевич отвесил сдержанный поклон и торопливо ушел под крыло народного просвещения. Оставив своего приятеля в крайнем смущении.

— Какие, однако, странные у вас друзья, — сказал Родион.

— Не друзья они мне! — ответил Лебедев. — Вы мне друг, а эти… Так, приятели, видимся то там, то сям, иногда выпиваем, болтаем на всякие пустые темы.

— Не знали, что у них есть любовницы?

— Конечно, знал! Кто же это скрывать станет. Но я понятия не имел, что убили именно их любовниц.

— Допускаю, — согласился Ванзаров. — Обычная бытовая слепота. Не видим, что происходит под носом, не слышим, не замечаем. Сколько у вас любвеобильных друзей?

— Десятка два наберется, я популярная личность, — сказал Аполлон Григорьевич, принимаясь за конфетки. — Вот и Пигварский молчал как рыба. При мне, во всяком случае.

— Широкая перспектива для убийств открывается. Кто таков ваш друг Пигварский?

— Не друг он мне. Служащий городской думы, что-то такое по канализации или по ассенизации, не помню.

— Что ж, похвально. Чем ближе к дерьму, тем сытнее должность.

— Да, да… — в задумчивости проговорил Лебедев и вдруг пробормотал: — Да что же я!.. Ах я, старый, тупой болван! Ах я, набитый чурбан! Ах я, пристав отставной! Ах я…

Войдя в раж, Аполлон Григорьевич крыл себя такими оборотами, что повторить их ни одна строчка не возьмется.

Ванзаров вежливо не спорил, ожидая, чем кончится. Порыв кончился так же внезапно, как вспыхнул.

— Поехали, сейчас выясним, что за актриска с собой покончила… — заторопился Лебедев. — Пошевеливайтесь, чего застыли!.. Ничего без меня сделать не можете!

Он яростно свистнул извозчика, мирно дремавшего под министерским порогом.

Родион покорно уселся в пролетку.

* * *

Все получалось как по взмаху волшебной палочки. Пристав Бризенгоф беззвучно выдал дело и даже столик для работы. Никто Колю не трогал, не донимал дурацкими вопросами и не требовал доказать, «по какому праву». Словно над ним незримо витала тень Ванзарова, отпугивавшая злые силы.

Выяснив, кого надо искать, юный чиновник отправился в «Европейскую». И здесь удача была к нему благосклонна. Коля еще с утра запасся у матушки рублишками, и теперь они были очень кстати. Не надеясь на свое знание психологии народа, он начинал разговор, как опытный человек. То есть подкладывал в ладошку рублик, обещая тихим голосом другой в случае важных сведений.

И о чудо, сведения посыпались как из рога изобилия.

Швейцар указал, что молодой князь приехал поутру и оставил за собой номер. А потом уже вернулся за полночь, с кем-то, кто укрывался плащом. Швейцару было ясно, что это маскарад, но щедрые чаевые (догадался Коля) помогли «другу» войти без помех. Когда выходил «друг» и как он выглядел без плаща, страж ворот не знал. Может, и видел выходившую даму, да сколько их за ночь и утро было. Всех не упомнишь. Колю отправили к половому.

Половой Митенька (да что же они все на одно лицо!), ловко приняв мзду, стал словоохотлив не в меру. Подтвердил, когда князь первый раз вошел в номер и с кем вошел. А вот когда из номера выходили — не знает. Он, конечно же, спросил у его светлости, не желает ли чего, вина, шампанского или каких прочих съедобных развлечений, но ему отказали.

Коля спросил, а не слышал, о чем разговор вел Юнусов с «другом». Конечно же, Митенька слышал, на то и половой, чтобы все знать. Говорили, как чудно провели время и как завтра непременно туда же поедут. Митенька был так остер на ухо, что запомнил название места, где князю с «другом» было так хорошо. Сведения были столь полны и откровенны, что не требовалось даже обращаться к коридорному Походилко. А ведь он не прочь был помочь полиции практически бескорыстно. Но — не судьба. Коля уже сбегал по лестнице.

Не прошло и пары часов, как юный Гривцов нашел все, что мудрые чиновники 1-го Казанского так и не смогли установить. В самом деле, трудно это, не вылезая из участка.

Окрыленный удачей и легкой победой, Николя отправился исследовать место, где князь был счастлив и, самое главное, жив. Убедив себя, что за такое самовольство Ванзаров точно не осудит. Все же логично и по делу.

* * *

Роль Антонине не давалась. Слова никак не лезли в голову, и это ничтожество — режиссер Засурский придирается по пустякам. Строит из себя великого творца, а посмотреть — ноль и бездарь. Всех достоинств, что пьет с владельцем театра и актрис молоденьких ему подсовывает. А еще эти прихвостни смотрят с издевкой, как ей плохо, радуются чуть не в глаза, потом будут обсуждать по углам и кулисам. О, какой гнилой кошмар этот театр!

Она старалась понять, что же от нее требует это ничтожество, беспомощно улыбалась, согласно кивала и повторяла снова. Снова режиссер был недоволен, и она в глубине знала, что откровенно фальшивит, хотя куда уж более фальшивой истории, чем трагедия при испанском дворе. Взялись ставить Кальдерона, а превратили в балаган. И кому нужна эта безумная пьеска «Жизнь есть сон». Провал гарантирован, надо отказываться.

И хоть про Кальдерона Антонина узнала неделю назад, когда ее назначили на роль, но уже считала, что в этом театре это ничтожество эту классику поставить не сможет. Она не забыла, как была счастлива, что ей, певичке куплетов, вдруг поручили серьезную роль. И не просто роль, а в стихах, да еще и молодого принца. Как это волшебно — сыграть мужчину. Волшебство кончилось. Громоздкие стихи не желают влезать в ее мозги. Она совершенно не понимает, как играть.

Антонина была на грани истерики. Другой половиной актерской души, не занятой ролью (актерские души, как известно науке, имеют два лица), выстраивала месть тому, кто был причиной ее провала. Кто испортил ей настроение с самого утра. Ох, как она на нем отыграется. Цветочками не отделается. Пусть только появится, узнает всю силу слабой женской натуры!

Ничтожество, устав бороться с бездарной актриской, объявил перерыв и, схватившись за голову, выскочил за кулисы. Антонина осталась на сцене, чтобы бороться с подступающими слезами. И вдруг, как это бывает в театре и сказках, в первом ряду пустого зала она приметила фигуру, которую невозможно проглядеть. Фигура кралась к авансцене. За ней следовал молодой человек средней упитанности с роскошными усами. Их Антона отметила особо. Между тем ее личный враг и будущая жертва, мерзко улыбаясь, делал знаки, чтобы душенька спустилась в зал. Антонина вздернула брови, не понимая, что от нее хочет этот совершенно посторонний мужчина. Как только его пропустили в зал?

Актерская шайка, заметив гостей и соблюдая приличия, вспорхнула и отправилась за ничтожеством, как видно, перемывать косточки несчастной Антонине. А этот незнакомый ей господин нагло подзывал к себе.

— Что вам угодно? — спросила она строго, а эхо разнесло ее слова по пустому залу.

— Антонина Павловна, помните меня? Я Лебедев, из Департамента полиции, — сказал Аполлон Григорьевич. Он, конечно, обрадовался, что его умница так ловко и с ходу подыграла. Но было в ее игре что-то уж больно натуральное. Даже слишком правдивое. Как будто… Блеснула догадка: он вспомнил бурное пробуждение и все понял. Предстоит парочка не самых легких дней. Что не стерпишь от горячей любви.

— Ах, да-да… кажется, припоминаю… — сказала его любовь отменно ледяным тоном. — Что вам угодно? Я занята, у нас репетиция…

— Позвольте представить моего коллегу, господина Ванзарова. Из сыскной полиции.

Антонина что-то такое помнила, как какой-то Ванзаров героически погиб, исполняя службу. Но этот стоял живой и здоровый, к тому же выглядел так мило, что если б ее сердечко не было занято, ну пока еще занято, она бы поддалась слабости, и кто знает… Уж больно вкрадчиво и сладко поглядывал этот юноша, так что невольно стало тепло где-то под сердцем. Антонина забыла про обиду и сошла по приставной лесенке, отказавшись от протянутой руки мерзкой личности. У нее мгновенно созрел план, как воткнуть дюжину иголок в его самолюбие.

Актриса протянула руку для поцелуя.

— Очень приятно, господин Ванзаров, мы не могли где-то встречаться?

Юноша легко наклонился, чуть коснувшись губами ее пальцев, очаровательно улыбнулся и сказал:

— Я бы запомнил такую встречу навсегда.

Ах, как хорошо! Негодник уж надуваться начал, сейчас запыхтит и конфетки начнет трескать. Ну ничего, будет знать! И это только начало.

— Антонина Павловна, позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал негодяй глухим и печальным голосом.

Переживает! Как мило.

— Я вас слушаю… — сказала Антонина, глядя только в голубые глаза юноши. А ведь правда, хорош. Есть в нем что-то такое, какая-то загадка, какую любой женщине так хочется разгадать ну или покопаться в ней.

— В вашем театре не так давно, не более недели назад, произошел несчастный случай.

Антонина нахмурилась: совсем не такие беседы ей хотелось вести с юношей. Да и не было ничего, разве только рабочий сцены пьяным свалился в оркестровую яму. В чем тут интерес сыскной полиции?

Видя ее замешательство, Родион пояснил:

— Речь идет о самоубийстве некой актрисы.

— Ах, это… — Антонина даже платочком махнула, который приготовила для слез. — Ужасная трагедия. Так жалко Ольгу.

— Как ее фамилия?

— Кербель… Ольга Кербель.

— Сценический псевдоним или по паспорту?

Вопрос застал врасплох. Антонину не интересовало, у кого что написано в паспорте. Показать незнание перед молодым человеком было невозможно. Она задумалась, незаметно поглядывая на чудовище. Чудовище покорно сопело и топталось, не зная, куда деть руки с чемоданчиком. Будет в следующий раз думать…

— Имя точно настоящее, — решила она.

— Крайне признателен, — Родион светски поклонился. — Где проживала госпожа Кербель, в какой части города?

— Кажется, снимала номер в «Эрмитаже».

— Вы нам очень помогли. Могу ли еще обеспокоить вас?

— Конечно, конечно, сколько угодно! — Антонина одарила юношу одной из самых сладостных улыбок. Ей так нравилось, как Аполлоша пыхтит. Того гляди, лопнет. Бедный малыш, даже жалко стало.

— Что заставило госпожу Кербель полезть в петлю?

— О, это такая история! — Актриса промокнула сухие глаза платочком. — Она полюбила молодого человека, и молодой человек полюбил ее. Но они не могли пожениться, потому что он происходил из аристократической фамилии, а она — простая актриса. И вот однажды она приняла сильное снотворное и глубоко заснула. У молодого человека были ключи от ее квартиры, он вошел, увидел ее спящую, не услышал ее дыхания и решил, что она покончила с собой. Он закричал в отчаянии и бросился вон. Купил яду в аптеке и покончил с собой. А Ольга проснулась от сна и стала его ждать. Он все не приходил много дней. И тогда она отправилась к нему домой. И узнала, что ее любви больше нет. Она страшно закричала на всю улицу, вернулась в номер, сказала слова любви и прощания и что она идет к нему. С этими словами она накинула на себя петлю и повесилась, покончив с собой… Ужасная история.

— Но позвольте, откуда же… — начал Лебедев.

— Действительно, какой ужас! — перебил Родион, спасая друга от худших кар. — Кто был ее любовник?

— Разве о таких вещах говорят? — удивилась Антонина.

— Но ведь в театре все про всех известно…

— Ольга… Она была такая скрытная во всем, что касалось ее личной жизни.

— Но любовник был?

— Это невозможно скрыть: новые платья чуть не каждый день, украшения, она щебетала как птичка. И такая трагедия.

Лебедева наградили многозначительным взглядом: вот как некоторые относятся к своим подругам. Не то что дрянной букет и бутылка шампанского… Мученик воспитания тяжко вздохнул.

— Ваши сведения бесценны, — сказал Родион и еще раз поклонился.

— Ах, я вспомнила одну мелочь!

— Любая мелочь может быть бесценна.

— Ольга жаловалась, что за ней следят. Все ей казалось, что кто-то ее преследует.

— Она называла, кто именно?

— У нас, актрис, так сильно развита фантазия. Порой мы выдумываем всякие небылицы. Ну кому она была нужна, чтобы преследовать? Не звезда вовсе, и поклонников у нее не было. Так, жалкий букет за представление, не больше. Не стоит слишком серьезно относиться к этим страхам.

Антонина кокетливо улыбнулась, дала ему ручку для поцелуя, не дала руку тому противному, сама поднялась на сцену и, стоя в огнях рампы, сказала:

— Приходите к нам на спектакль…

— Благодарю! — хором ответили мужчины.

Выйдя в пустое фойе, Лебедев вытер вспотевший лоб, фыркнул, как загнанный конь, и принялся за конфетки.

— Такая женщина стоила принесенных в жертву сигарок, — сказал Родион. — Видно, сильно вы провинились.

Аполлон Григорьевич только охнул. Ну что тут скажешь! Вздорная актриска, и все.

— Какую же ахинею она несла! — возмутился он.

— Совсем не ахинея. Нам исполнили в вольном пересказе «Ромео и Джульетту». По-моему, очень мило. Как раз в расчете на умственные способности чиновника полиции. Наверняка она Джульетту играла. Так ведь? Все логично…

— Да она просто набитая ду… — Лебедев запнулся на полуслове и резко сменил тему: — Что думаете про слежку? Это серьезно?

— Антонина Павловна ясно сказала: у актрис богатая фантазия.

— Вот и хорошо. Не будем верить бабьей болтовне. Куда теперь?

— Гостиница «Эрмитаж» к какому участку принадлежит?

— Кажется, к 3-му Литейному.

— Съездите к ним, барышня Кербель наверняка во льду хранится. Скорее всего, пристав дело закрыл. Проверьте ее на предмет хлороформа. И фото возьмите. Потом обязательно к Юнусову.

— Гоните… — печально сказал Аполлон Григорьевич.

— Не гоню, это крайне важно. Вечером встречаемся у меня в участке. Договорились?

— Только за выкуп.

— Что поделать: грабьте, дорогой друг.

— Признавайтесь: что за барышня мне… меня… муню… Тьфу ты, меню для автографа подсунула? Кто она такая?

— Так, ерунда, — легкомысленно махнул Ванзаров. — Обаял селянку для пользы дела. Бескорыстный помощник сыскной полиции.

— Ох вы и… — начал Лебедев, но так и не нашел приличного слова для такого случая. А «жулик» — явно маловато.

* * *

Коля не пожалел последнего рубля. Переплатил пятикратно, как лихой гусар. Извозчик подивился, с чего это мальчишка деньгами швыряет, вроде трезвый и без барышни. Но обещал домчать стрелой.

Лошаденка тащилась по февральской распутице, как хватало ее силенок. Колеса проваливались в ямы, скакали на ледяных ухабах и скрипели отчаянным воем. И хоть «ванька» грозно махал кнутом и подгонял кобылку, быстрее не получалось. От такой езды Коля весь извелся. Сначала он сидел на диванчике. Потом стал подпрыгивать и глядеть вперед, словно от этого лошадь побежит шибче.

Пролетка завернула на Офицерскую улицу, он не вытерпел и вскочил на подножку. Когда же приземистое здание показалось за три квартала, спрыгнул и побежал. Извозчик только усмехнулся. Экий нетерпеливый пассажир.

В такой час театр закрыт наглухо. Гривцов обошел здание вокруг, но все двери были заперты. Он подергал парадные, за стеклами которых виднелась чернота, нашел облезлую и глухую и еще какие-то широкие амбарные ворота. Войти незваному гостю не дали.

Столкнувшись с препятствием, которое было не по силам — не ломать же двери, — Коля счел, что его миссия выполнена. Театр на месте, до вечера никуда не денется. А вечером все детали похождения юного князя узнает и Ванзарову доложит. Вот уж удивится Родион Георгиевич его прыти.

Только успел Коля додумать эту приятную мысль, как увидел зрелище, потрясшее его до глубин юной души. Парадные ворота театра сами собой открылись, а из них вышли Ванзаров с Лебедевым. Простившись, каждый из них сел в свою пролетку. И разъехались в разные стороны.

Это что же получается? Это получается, что Ванзаров все разузнал. И зачем тогда было давать поручение? Ни во что его не ставит, не доверяет. Только для вида дал задание, чтобы отослать. И вот пожалуйста, сам уже все разнюхал.

Коля подумал, а не плюнуть ли на все и не вернуться к себе в участок. Там хоть доверяют за папиросами сбегать. В довершение горьких размышлений его толкнули, не извинившись. Какой-то посыльный спешил с букетом, укутанным в белую бумагу с золотыми волнами. Он затарабанил в стекла, и парадная дверь отворилась.

Николя окончательно пал духом. Только гора шоколадных пирожных могла спасти. Вывеска кондитерской манила издалека.

* * *

Семь этажей «Эрмитажа» возвышались над самым оживленным перекрестком Невского проспекта. Напротив — Николаевский вокзал, с толпой извозчиков и приезжих. Рядом — Знаменская церковь, всегда полная народа. Гостиница занимала выгодное место на пересечении множества потоков. Имела репутацию недорогого, но чистого заведения.

Портье Аникин в наглаженном пиджаке поклонился и спросил, чего желает гость, прибывший налегке, без чемоданов.

— Неделю назад в одном из номеров покончила с собой барышня. Она могла быть записана под фамилией Кербель, — сказал гость, приятно щурясь в усы.

Аникин помедлил, оценивая визитера на предмет, имеет он право задавать такие вопросы или пронырливый репортер. И пришел к выводу, что молодой господин — персона официальная, коллежский секретарь, не меньше. Глаз-то наметанный, столько народу проходит.

— Совершенно верно. Третий этаж, нумер двадцать семь.

— Кому-то сдали?

— Если бы… — Портье вздохнул. — Теперь уж долго пустым простоит. Как узнают, что в нем барышня повесилась, ни за что не поселятся. И пристав приказал еще три недели не отпирать.

— Вещи на месте?

— Ничего не трогали, пылинки не смахнули.

Гость сказал, что ему необходимо осмотреть номер, и представился чиновником полиции. Мог бы и не говорить. Аникин и так понял, что важная шишка. Он провел на третий этаж, открыл ключом номер и отошел в сторонку.

Повеяло затхлым, сладковатым духом, к которому примешивался кислый душок сгнивших цветов. Родион постарался не дышать носом.

Обстановка была не тронута, даже шторы задернуты. На левой — сиротливо болтался ламбрекен. К пыли действительно не прикасались.

Он включил электрический свет. В желтоватом освещении красная обивка мебели казалась насыщенной засохшей кровью. Номер не из лучших, но для актрисы без громкой славы вполне сносный. Ваза с завядшим букетом на приметном месте. Бумагу с вензелем «R&S» не сняли, а только освободили цветы.

Место, где ее нашли, было отмечено пустым крюком. Картина из сельской жизни итальянских крестьян, которая висела до барышни, была поставлена в угол. До крюка ей самой не дотянуться. Родион поднял руку и еле достал кончиком среднего пальца. Но вот табурета или стула, с которого Ольга могла добраться, не оказалось. Зато домашняя туфля с узким носиком лежала где упала.

На толстом ворсе ковра еще виднелся примятый след. Словно что-то тяжелое волоком тянули к стене. Ванзаров нашел угол, с которого след был виден отчетливо. Начинался от кушетки с витой спинкой. Под ней, кроме пыли и мелкого мусора, нашлась другая туфля. А вот на обивке, почти у края, оказалась небольшая полоса, словно от ожога ткани. Родион поскоблил ногтем: гарь легко отслоилась и растерлась в пыль. Сгоревшие нитки. Вытерев руки, он подошел к крохотной конторке.

Чернильница высохла до дна. Перья покрылись ржавым налетом. А среди бумажного беспорядка счетов, квитанций и старых билетов на городскую конку лежало незаконченное письмо.

К адресату Ольга обращалась: «Дорогая Маша!» Почерк неуверенный, детский, но разборчивый. Актриса сообщала последние театральные сплетни, жаловалась на коллег, особенно на мерзкую выскочку Лазурскую, которая неизвестно что о себе думает, и прочие женские глупости. В конце письма шла жалоба, что в последнее время она стала бояться преследований. Ей все кажется, что за ней кто-то ходит и следит. Застать следящего не смогла, но только его чувствует и потому сильно волнуется, кто бы это мог быть. Далее шла фраза: «Друг мой надо мной смеется и называет иллюзией женских нервов. Но я-то знаю, что за мной следят. Ты не представляешь, как это неприятно. Я положительно стала бояться одна выходить из театра после представления…» На этом письмо обрывалось.

На хлипкой жардиньерке[4] Ольга устроила вернисаж. Барышня очень любила сниматься. Она принимала самые эффектные позы и смотрела вдаль томно и задумчиво. Как актриса с неудавшейся судьбой. Снимки были разные, разных ролей и костюмов. Но среди них не нашлось ни одной мужской фотографии. Ее «друг» не пожелал оставить любимой свое изображение. Какой предусмотрительный мужчина. Выбранный портрет отправился в карман.

Поблизости оказалась шкатулка фигурной эмали. В ювелирных тонкостях Родион разбирался слабо. На его взгляд, украшений для дорогой любовницы было преступно мало. Несколько колечек, скромное колье да мелкие сережки. Не особо-то Ольгу баловали.

Он занялся шкафом. Но и здесь изобилия нарядов не нашлось. Десяток платьев, три шляпных коробки, короткая шубка и несколько стоптанных туфелек. Любовь не сделала ее богаче. Антонина-то расписала. И как после этого верить актрисам?

Столь сложным вопросом Родион не стал себя мучить. Увидел достаточно. Спустившись к портье, он спросил, кто нашел жертву.

— Горничная постучалась убирать, потом ее каплями отпаивали, — сказал Аникин.

— Утром кто-то к ней поднимался?

— Посыльный от Ремпена прибегал. Может, кто еще был, мне не докладывают. Вон сколько народа приезжего. Не уследишь…

* * *

В кафе Сокольской было не принято глазеть по сторонам. Собеседница за столиком имела право делить внимание только с шоколадной чашкой. Да и то тихим и приличным полушепотом. Чтобы не мешать другим столикам. Никто этому не учил, никто не обязывал, но у настоящих завсегдатаев так было принято. И считалось хорошим тоном. Случайные посетители вели себя как им вздумается. Пришли и ушли, какой с них спрос. Свои — служили шоколаду. И тихой беседе под терпкие глотки.

Дама, зашедшая в кафе, знала традиции. Она заказала чашечку, села скромно в сторонке и стала ждать. Подали порцию со взбитыми сливками и стаканом воды. Она поблагодарила официанта и опустила глаза. Быть может, она рассматривала волнующуюся пенку, что еще испускала последний вздох пузырьков? Или вдыхала ароматы корицы? Кто знает, что было у нее на уме.

Дама вдруг резко встала, нарушила тишину, жужжащую приличным разговором, бросила на столик купюру и быстро вышла. Она знала, что вслед ей устремлены удивленные взгляды, но поделать ничего не могла. Остаться здесь и пить шоколад, будто ничего не случилось? Или дождаться? Нет, это было выше ее сил. Она пришла с четкой целью и знала наверняка, что стоит подождать, и они встретятся…

Но что дальше? Что она скажет? Как посмотрит в глаза? О чем будут говорить?

Все это было слишком тяжело и горько, чтобы залить эту горечь горячим шоколадом. Екатерина Семеновна торопливо скрылась в сумерках зимнего дня.

* * *

Аполлон Григорьевич исполнил поручение честно. Заехал в 3-й Литейный участок, навел ужас на пристава Сыхру, который понять не мог, какое тело требует великий криминалист, а потом переполошился, что в закрытом деле начали копаться из самого Департамента полиции. Ничего толком не объясняя, Лебедев взял пробы из остывшего тела Кербель, забрал из тонюсенькой папки дела снимок жертвы и хлопнул дверью. Капитан Сыхра не знал, что и подумать: то ли ревизия министерская, то ли гений совсем дурит.

Зато в 1-м Казанском к визиту были готовы. Изъяв у Юнусова пробы и даже спасибо участку не сказав, Аполлон Григорьевич добрался до своего кабинета.

Механически-быстро он провел исследование тела девушки. Хотя материал был старый и времени со смерти прошло немало, результат оказался предсказуем. Лебедев усмехнулся, предчувствуя, как торжественно предъявит недоверчивому коллеге неоспоримые выводы. Будет знать, как ставить под сомнение честное слово Лебедева. И вообще, характер его изрядно попортился после возвращения с того света. Секретничает, фокусы показывает и вообще стал дерзким и решительным. Тот еще Орфей!

Но как на него смотрела Антонина! Если бы это был не Ванзаров, уже бы схватил красавчика в охапку и так хорошенько… Ревновать к Родиону так же глупо, как к невинному младенцу. А вдруг там…

Криминалиста посетила мысль, которую он повертел так и эдак, но ходу ей не дал. Все-таки Ванзаров его друг, какой бы жулик он ни был. И без него было так плохо, что уж лучше с ним живым мучиться, чем без него. И вообще, его жизнь — это его жизнь. Нечего в нее нос совать любопытный. Он же не Антонина…

Развлекая себя подобными размышлениями, Лебедев между тем прогнал кровь Юнусова через стеклянный змеевик. Он так ждал результата, что поначалу не мог понять, отчего его нет. Аполлон Григорьевич присмотрелся к перегонному аппарату и не увидел крохотную капельку. Результат на хлороформ был почти нулевой.

Это было настолько невероятно, что он провел тест второй раз, а затем поставил третий опыт. Не веря глазам своим, повторил эксперимент с пробой Кербель. Там было все как полагается. Значит, с методикой все в порядке. И он ничего не напутал.

Или все-таки совершил ошибку? Столько лет ни разу не ошибался, и вдруг… Это выходит за любые рамки. Так быть не могло. Но это случилось. Что делать? Надо исправлять ошибки. Особенно ошибку гения.

Сосредоточенно и строго Лебедев взялся за кровь Юнусова.

* * *

Слухи бегут резво. 4-й Казанский участок присмирел, изготовившись к явлению почившего. Стол вычистили от пыли и мусора, который скидывали на него, и даже переставили удобней к свету. Чиновники Редер и Матько обменялись мнением, что и виду не покажут, словно ничего и не было. А чиновник Кручинский заявил, что он о чем-то таком догадывался. Наверняка господин Ванзаров был на особом задании и теперь заслужил особую благодарность начальства. Чему он искренно рад. Не менее рады этому обстоятельству оказались и Редер с Матько.

Один только Савелий Игнатьевич не радовался. Не то чтобы мертвый Ванзаров нравился ему куда больше живого. Хотя не без этого, конечно. Хитрость заключалась в том, что пристав «забыл» снять с довольствия штатную единицу. Для всех мертвый Ванзаров по бумагам чудесно получал жалованье. Как выкрутиться из этой ситуации, подполковник не знал. Не совать же негоднику жалованье за три месяца отлучки? Вот ведь беда. А как хорошо было: целых сто рублей ежемесячно из воздуха капало. То есть с мертвой души. Теперь вот разбирайся. Пристав, именуемый коллегами Желудем, решил пока на глаза не показываться. Может, как-то уляжется.

Ванзаров вошел в участок как в отчий дом. И хоть не всегда ему тут сладко приходилось, но хорошо знакомый запах и знакомые лица навели на лирическое настроение. Просто и без лишних слов он поздоровался с чиновниками, которые слегка вздрагивали от его прикосновений, поблагодарил за чистый стол и сел за работу. Как ни в чем не бывало.

В империи так повелось, что чиновников держали на учете не хуже крепостных. Каждый шаг их карьеры, чины, награды, отличия, переводы и даже семейный статус государство отмечало и заносило в особые справочники по министерствам. Словно боялось, что подчиненные люди могут разбежаться. Хотя куда служивому из России деться, страна-то маловата будет, негде спрятаться. Да и где еще в обитаемом мире найти чиновнику такую благодать и укромные места. Ну, да ладно…

Родион обложился стопками министерских ежегодников. Он изучал последние десять лет. Но никаких связей между коллежским советником Основиным, полковником Милягиным и чиновником Пигварским найти не удалось. Каждый из них шел по лестнице чинов и назначений самостоятельно и независимо. Что тоже результат.

Изучение затянулось. Около семи, когда коллеги попрощались, а пристав проскользнул тенью, Родион остался один. Если не считать дежурного городового, отдыхавшего с чаем на лавке.

Ровно в семь дверь распахнулась. Лебедев протолкнул Колю, слегка упиравшегося.

— Привел вам красавца, — сказал он, легким тычком отправляя юного сыщика на стул. — Идти не желал. Характер показывает.

— Да кому я нужен, — с горечью сказал Коля. — И так уже раньше меня успели.

Родион посмотрел на обиженную личность внимательно:

— Очевидно, князь Юнусов последний вечер у «Неметти» проводил?

— Ну вот, все знаете, пойду я…

— Николя, вы раздобыли ценные сведения, но сделали неправильные выводы. Вы заметили наверняка, как мы с Аполлоном Григорьевичем вышли из театра? Но это не значит, что я знал про Юнусова. Это вы про него узнали. Не спешите судить об очевидном, не торопитесь с выводами.

— Правда не знали? — недоверчиво спросил Гривцов.

— Чистая и кристальная. Молодец, быстро разобрался. Садитесь, вы нам нужны.

Слова эти легли на страдающую Колину душу как фунт шоколада. Нет, как два фунта шоколада! Не меньше…

— Ваши предположения подтвердились? — спросил Родион.

Лебедев открыл новую жестянку с леденцами, закрыл и спрятал в карман:

— С Кербель — без сомнений.

— А Юнусова отравили чем-то другим.

— Уж не знаю, какими силами прозрели… — Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул, — …но хлороформа в нем совсем мало, небольшие следы. А цианида калия — сколько угодно. От души всыпали, не пожалели.

— Следовало ожидать.

— Вот как? Может, и записку с угрозами объясните?

— Какую записку? — спросил Родион.

— Вчера в департамент подкинули. Угрожают. Если не брошу это дело, будет мне совсем яман.[5]

— Угрожают вам?

Лебедев даже обиделся:

— А что, мне и угрожать нельзя? Если не вылезаю из лаборатории, то уже не человек?

— Но это же совершенно бессмысленно… Извините. Покажите записку.

— У меня ее нет… И не надо так смотреть! Я как получил, в сердцах швырнул под стол. Сегодня все обыскал — нету. Мыши утащили.

Это было невероятно! Лебедев, который хранил всякую ерунду от давно прошедших дел, жадина и скопидом, потерял важнейшую улику, касавшуюся его лично. Поверить в это было невозможно. Но мрачная физиономия криминалиста надежды не оставляла.

Коля боялся шелохнуться.

— Пусть только попробуют еще раз, руки повыдергиваю!

— Пришлют другую, не выбрасывайте, — попросил Родион. — Оставьте мне.

Аполлон Григорьевич пригрозил незримым врагам жуткими карами и добавил:

— Кругом одни негодяи. И этот гладкий Иван Васильевич врал как сивый мерин.

— Конечно, врал.

— Вы же с ним не знакомы?

— Когда мужчина так высокопарно говорит о своей любви, «куске» сердца и прочее, скорее всего, он жутко устал. Именно от этой любви. И то сказать: напряженный ритм, три свидания в неделю. Не молодой уже человек. Врал и выкручивался на ходу.

— Ну, вам виднее. Я не про то… Это я рассказал ему про Саблину… — признался Лебедев.

— С какой стати?

— Не так чтобы сказал впрямую, обмолвился про трагический случай. Он выводы сделал. Прямо вскочил с кресла.

— В ресторане общались?

— В салоне мужских причесок Монфлери. Зашел освежиться, и вот…

— Кто еще это слышал?

— Да все слышали, кто был…

— Но взволновался только Основин, — сказал Родион. — Инспектор с тонкой душевной организацией… Это мило… Фотографии принесли?

На стол легли три фото мертвых граций.

Ванзаров сдвинул их, рассмотрел и сказал:

— Надо нам поторопиться. Николя, завтра выясните все про актрису Ольгу Кербель. Она проживала в «Эрмитаже». Последние дни перед убийством замечала за собой слежку. Надо разобраться, кто мог за ней следить.

— Постараюсь, — сказал Коля, оглушенный новым заданием. Это, получается, искать того, не знаю кого? Это с какого же бока браться… Вот уж новость…

— Аполлон Григорьевич, вас прошу разобраться со своими друзьями.

— Что значит: разобраться? Кровь у них взять или попытать легонько до смерти?

— Выяснить, не появилась ли у кого-то из их подруг мания преследования.

— А с Юнусовым что делать?

— Там все просто, не будем тратить на это силы… — Родион встал. — Простите, у меня глаза слипаются, пойду в гостиницу.

И Ванзаров ушел как ни в чем не бывало.

Коля в некотором сомнении глянул на Лебедева — дескать, одному ему показалось или…

— Я, конечно, понимаю, он оттуда вернулся, устал, но… — сказал Коля, тщательно подбирая интонацию, — …так и будем бегать на посылках, как думаете?

— Ну уж дудки этому Орфею! — сквозь зубы проговорил великий криминалист.

* * *

Антонина ждала. Ждала в начале представления, ждала перед своим номером. И даже после финала не теряла надежды. Она так хотела увидеть своего Аполлошу. Так хотела услышать слова раскаяния и прощения. Она бы, конечно, помучила его, но потом простила бы. И у них снова стало бы все чудесно и хорошо. Сердце актрисы отходчиво и много может вместить любви, если с ним правильно обращаются.

Но Лебедев не появился. Не пришел, когда он был так нужен. Когда она страсть как хотела его увидеть. Страсть так и кипела в ней.

Антонина стояла в театральном ресторане, держа дурацкий букет, и старалась отыскать в сигаретном дыму знакомый силуэт. Ничего выдающегося, как Аполлон, ей не попалось.

И тогда Антонина обиделась. Той самой черной женской обидой, которая не прощает и взывает к отчаянной, бессмысленной мести. В этот миг она возненавидела Лебедева с такой силой, что сама испугалась. Как бы не отравить сгоряча.

Нервно поправив прическу и взяв себя в руки, Антонина осмотрелась. Сейчас ей был нужен хоть один заинтересованный мужской взгляд. Он нашелся тут же.

Высокий господин, правда, не такой высокий, как Лебедев, с приятными усами (ну не такими приятными), улыбался, не отводя от нее взгляд. Антонина благосклонно ответила. Господин подскочил, попросил ручку для поцелуя у блестящей актрисы, осыпал комплиментами и посадил за свой столик.

Антонина ощутила, что проваливается в сладкий дурман. Быть может, потом станет стыдно, но сейчас ей все равно. Раз он так поступил с ней, то и она свободна проводить время с кем вздумает.

Не прошло и часу, как ей предложили продолжить в более приятном месте. Антонина не возражала, ей уже было все равно, тонуть так весело.

У приятного господина оказался свой выезд. Она уселась на мягкий диванчик кареты и постаралась выкинуть из головы все чувства, что назло возвращались. Забыть, забыть, только веселье! Новый знакомый обещал незабываемые развлечения.

Карета неслась по пустому городу. Антонина смеялась и пила шампанское, откуда-то взявшееся. В сладком дурмане только одно тревожило: все ей казалось, будто кто-то за ней следил. Это была полная глупость, но все же Антонина не могла отвязаться от странного чувства. При этом она была уверена: Аполлон не опустится так низко, чтобы послать за ней своих филеров.

Антонина прижалась к надежному мужскому плечу и забыла обо всем.

* * *

Жажда отступила. Было спокойно и тепло. Слушать звуки засыпающего города. Слушать ветер, стучащий ставнями. И не страдать.

Так хорошо, когда не надо бороться. Когда голоса молчат. Уснули они, что ли?

Эй, вы уснули?

Молчат. А может, их никогда и не было. Может, все это приснилось. Жизнь ведь сон. И все мы чьи-то сновидения. И все это приснилось. И голоса, только обрывки снов. Вот сейчас можно дразнить их сколько хочешь, а они и слова не скажут. Куда им, их ведь нет.

Теперь все будет по-другому, теперь все кончилось. И никогда не вернется. И все забудется и уйдет в глухие воспоминания. Их можно засунуть в чулан, пусть там пропадают. Теперь все будет хорошо.

Как легко. Как просто.

Что это?

Вроде колокольчик звякнул. Нет, не может быть. Это за стеной или на улице ямщик с бубенцами проехал.

Тихо?

Конечно, тихо… Вот и послышалось, вот и нет ничего. Вот и хорошо…

Что?

Нет… Нет… Я тебя не слышу. Уйди… Ты только сон…

Оставьте меня…

Нет… Опять…

* * *

Екатерина Семеновна рвалась из дома. Но назло себе находила занятия. Перебрала фотографии, которые давно пора было вставить в рамки. Перестелила постели. Вытерла подоконники и оправила шторы. Вышла на кухню и бесцельно погремела кастрюлями. Мелкие хлопоты, которые стали частью ее натуры, маленькими радостями налаженного семейного быта, всегда успокаивали и поднимали настроение. Но сегодня, сколько ни терла чашки, ни бралась за метелку с совком, все только раздражало. Становилось хуже. Она не находила себе места. Занятия для рук не освобождали мысли от вопроса, что стучался в висках и заставлял учащенно биться сердце.

Паника разжигала веселый огонек. Ей казалось, что уже все знают и каждый подозрительно смотрит, осуждающе и презрительно. Даже горничная прятала глаза, словно обо всем догадывалась. Екатерина Семеновна накричала на нее, чего никогда не позволяла, и выгнала гулять с младшей дочкой, приказав раньше обеда не возвращаться. Она надеялась, что одиночество и покой дома развеют ее страх. Но тишина с тикающими часами словно дразнила и шептала: вот-вот-вот все раскроется, тебя схватят и отправят в Сибирь. С тишиной нельзя было спорить.

Екатерина Семеновна зажала уши, зажмурилась и приказала себе прекратить панику. Такого с ней никогда не случалось. Жизнь ее с давних пор текла, как тихая речка в благоустроенном русле. Выйдя замуж чуть позже обычного — в двадцать один год, — она принесла в семью не столь уж солидное, но существенное приданое. И всегда пеклась об одном: чтобы ее супруг мог спокойно и уверенно продвигаться по карьерной лестнице. И вот уже к тридцати восьми годам он коллежский советник, твердое положение, виды на продвижение и солидный достаток в доме. Старшая дочь уехала в Москву к родственникам, где вскоре должна выгодно выйти замуж. Младшая, всеобщая любимица, ее радость, растет умной и красивой девочкой. Нечего больше желать. И если бы не случившееся, Екатерина Семеновна могла считать себя вполне счастливой женщиной.

Теперь устроенный мирок сдует ураганом от одной ее глупости. От слабости, которой поддалась. А ведь надо было не слушать никого, закрыть глаза и перетерпеть. И все бы кончилось. И все бы пошло как прежде. А теперь как прежде у нее уже не будет. Не знала, не имела опыта, вот и попалась. Слишком спокойной и мирной была ее жизнь. Казалось, что дурное случается с кем угодно, только не с ней.

Побродив по комнатам, она поняла, что больше не может оставаться одна. Иначе наделает глупостей: в окно выбросится или мышьяка наглотается. В какой-то миг Екатерине Семеновне показалось, что это единственный выход. Покончить все разом, чтобы позора не сносить. Это искушение она отложила на самый крайний случай. Если совсем припрет. Нельзя оставить дочку без матери. А вдруг все еще образуется. Вдруг страх исчезнет, и она вздохнет с облегчением.

Екатерина Семеновна накинула меховую накидку, пристроила шляпу и открыла дверь. В проеме стоял молодой человек и смотрел прямо на нее. От неожиданности дама попятилась, что при ее комплекции было трудно. Она сильно стукнулась спиной о косяк. Незнакомец смотрел прямо, не мигая. Было в его голубых глазах что-то такое, что буравчиком ввинчивалось в сердце и вынимало душу. Словно уже знал все и только пришел, чтобы получить признание и тут же надеть кандалы. Скорее всего, этих ужасов во взгляде гостя не было и все это Екатерина Семеновна навыдумывала. Необъяснимым женским чутьем она поняла, что этот юноша пришел за ней, пришел из полиции, и теперь начинается самое страшное. Приближается медленно и неотвратимо, как нож во сне, от которого некуда бежать.

Дама совершенно пала духом. Горячая волна паники окатила до самых пяток, так что щеки пошли пунцовыми пятнами. Безвольно заплетаясь языком, она проговорила:

— Что… Кто… Кого вам надо… Нет… Зачем…

Юноша представился и попросил разрешения войти. Екатерина Семеновна отступила назад, посторонилась, словно уже не была хозяйкой в доме и с ней могли делать все, что угодно. Гость не спешил надевать кандалы. Прикрыв дверь за собой, он снял шляпу и только смотрел с интересом. У нее промелькнула мысль: вот ведь изучают, как кролика, сейчас резать будут. От этого накатила такая слабость, что Екатерина Семеновна схватилась за спинку стула и присела. Забыв даже пригласить страшного гостя в дом.

— Вам нездоровится? — мягко и ласково спросил он. — Мне зайти позже или вызвать вас в участок?

— Нет, зачем же… Все хорошо… Я здорова… Немного душно… — Екатерина Семеновна плотнее закуталась в накидку. Ее бил озноб.

— Постараюсь долго не задерживать, госпожа Основина. Что вы делали ранним утром 5 февраля?

— Это не я… Я не помню… — кое-как проговорила она.

— Совсем недавно. Всего лишь третьего дня, позавчера. Сегодня только восьмое началось.

Екатерина Семеновна вдруг поняла, что ее спрашивают совсем не о том, что так пугало и заставило сильную женщину превратиться в безвольную тряпку.

— Ах да… Конечно… Позавчера… Я была… Дома с дочкой и горничной. Проводила мужа на службу, какие-то дела домашние… А что, собственно, стряслось? — наконец спросила она то, что должна была с самого начала. — Почему эти вопросы?

Молодой человек не счел нужным быть джентльменом и не ответил на вопрос дамы, а, напротив, спросил о своем:

— Вчера, 7 февраля, что делали с восьми до десяти утра?

— Каждый день замужней женщины посвящен семье и мужу. То же и делала…

— А после десяти утра?

— Пошла на прогулку… По магазинам… По лавкам…

— Какие магазины интересовали вас в гостинице «Центральная»?

Вот оно, начинается. Сердце Екатерины Семеновны упало в пропасть, подпрыгнуло и забилось в бешеном ритме. Язык заплетался. Она облизнулась и пролепетала:

— А?.. Что… Какая гостиница… Не понимаю вас…

— Если желаете, устроим очную ставку. Вас видел чиновник полиции в коридоре гостиницы. Вас видели служащие. Для суда этого будет достаточно. Что вы там делали?

Страшное слово прозвучало. Справиться с ним сил уже не осталось. Стало все безразлично, пусть делают что хотят.

— Приехала старая подруга… — сказала она. — Зашла навестить… Проведать.

— В каком номере проживает подруга?

— А… Как же… В двадцать первом…

— Такого номера на третьем этаже нет. Что вы там делали?

— Ошиблась… Запуталась… Искала…

— Когда узнали о смерти любовницы вашего мужа?

Сердце Екатерины Семеновны замерло окончательно. Из него вылетел жалобный звук:

— Что-о?..

— Повторю.

Молодой человек так приятно улыбнулся, что у нее закружилось перед глазами.

— Когда узнали, что барышня Мария Саблина внезапно умерла в меблированных комнатах «Дворянское гнездо»?

Смысл сказанного наконец предстал во всей красе. Екатерине Семеновне показалось, что теперь уж сама проваливается вместе со стулом в пропасть, и она схватилась руками за спинку. С этой новостью справиться она не могла. Во всяком случае, под этим ласковым взглядом.

— Простите… Мне дурно… Я не могу… — кое-как выговорила она.

Родион вежливо поклонился. Не палач все же над слабыми женщинами.

— Долго не задержу, — пообещал он. — У вашего мужа есть друзья?

— Да… Кажется… Конечно, есть…

— Дружите семьями?

— По службе мужа… Бываем на приемах… Именины… Празднества…

— Наверняка знакомы с их супругами.

— Отчасти… Не всех далеко, нет… Что вы…

— Конечно, не всех. С тем, кого знаете, наверняка ведете беседы в своем кругу.

— А?.. Да… Несомненно…

— С кем обсуждаете любовниц ваших мужей?

Екатерина Семеновна подумала, что пытка никогда не закончится. И лучше бы наелась мышьяка, чем все это терпеть. Ведь если бы юноша спрашивал как-то обходительно, она бы знала, как ответить. А вот так, в лоб! Разве так можно со слабой женщиной? И путает все время… Что он там спросил?

— Молодой человек, что вы себе позволяете?.. Я все же дама… Замужняя женщина… Мой супруг — чистейший человек… Он знаете, что… Он в этом министерстве, в этом служит, как его… В народном просвещения, да… Кристальная репутация… На счету у начальства, коллежский советник, а вы такие вопросы… Разве можно об этом… То есть что за чушь…

— Я не подвергаю сомнению репутацию вашего мужа. Вопрос в другом: обсуждаете с подругами любовников ваших мужей?

— О нет… Да что же это… Какое мучение… У меня голова сейчас взорвется… Пожалуйста, оставьте меня…

— Таким образом, можно сделать вывод, что в узком кругу эта тема поднимается. Ничего страшного в разговорах нет. За разговоры у нас не наказывают. Во всяком случае, о любовницах мужей. Не стоит так волноваться. Госпоже Милягиной уже сообщили, что любовница ее мужа мертва?

Екатерина Семеновна закрыла лицо ручками в зимних перчатках и стала вздрагивать, изображая немое рыдание. Ей было так плохо, что ничего более толкового придумать не смогла. Женскую слабость, которую презирала, теперь призвала на помощь.

— О, какая чудовищная пытка…

— Госпожа Милягина уже знала об этом и без вас? Успели обменяться новостями?

— Я не… Я не знаю никакую Милягину…

— Вот как? — Отчего-то Ванзаров не удивился. — А госпожу Пигварскую?

— Не знаю…

— Госпожу Кербель?

— Что за вздор… Какая Кербель…

— А госпожу Лебедеву?

— Не знаю я никакой Лебедевой! Что за глупость.

— Зинаиду Лукину наверняка знаете…

Дама ответила тем, что плечи ее стали вздрагивать совсем ненатурально.

— Прошу простить, что доставил вам столько неприятных минут… — сказал Родион с проникновенной мягкостью, — но этого требовало расследование. Я полностью убедился в вашей искренности. И теперь, когда вижу, насколько вы честная и неподкупная, позвольте один неприличный вопрос… Что бы сделали, если бы узнали, что у вашего мужа, господина Основина, инспектора Министерства просвещения, коллежского советника, чиновника, уважаемого начальством и любимого семьей, есть любовница, для которой он снял квартиру и которую посещает регулярно? Я говорю исключительно о предположении… Что бы вы сделали с этой барышней?

Женщина перестала изображать рыдания, отерла сухие глаза:

— Зачем об этом спрашивать?

— Мне надо знать, с точки зрения психологической, на что может такая сильная женщина, как вы, мать семейства, решиться, когда наверняка узнает о любовнице.

— Молодой человек… Вы тут душу из меня вынимали… Издевались и мучили, а теперь требуете откровенности? И вам не стыдно?

— У меня есть серьезное оправдание.

— Только не говорите о чести полиции! Знаем мы, какая у полиции честь. За червонец продается…

— Не могу благодарить за столь приятное мнение. Но оправдание мое конкретного толка: три мертвые барышни. Я готов на все, чтобы этот список закрыть навсегда.

Страшный гость показался таким искренним, что Екатерина Семеновна невольно и не желая того прониклась к нему доверием. Как ни глупо это в ее положении.

— Задушила бы собственными руками, — сказала она.

Нельзя было не поверить. Широкие плечи и крепкие руки не только скалкой огреть, на многое способны.

— Крайне признателен за честность, — сказал Ванзаров. — Ваш муж в свободное от семьи и службы время посещает какой-то клуб? Чаще всего — по субботам.

— Да, ездит…

— Он говорил, да я что-то подзабыл. Английский, кажется?

— Нет, Охотничий, на Вознесенском.

— Ну конечно, как я мог забыть! Охотничий. — Родион поклонился и закрыл за собой дверь.

Госпожа Основина осталась на стуле. Хоть кандалы на нее не надели и в участок не сволокли, но лучше не стало. Собственный страх стал привычным, как зубная боль. Теперь к нему примешалось новое чувство удивления и растерянности: откуда могли взяться целых три мертвые барышни? Как это понимать?

Екатерина Семеновна поняла, что этот вопрос так и останется с ней. И хочется, и страшно спросить у тех, кто оказался смелее и решительнее.

Но как же смогли решиться?

Немыслимо и невозможно.

* * *

За окном тускнело простуженное февральское солнце. А в кабинете нависли свинцовые тучи, из которых полыхали молнии и гремел гром. Аполлон Григорьевич исполинскими шагами мерил лабораторию, перешагивая через кучи улик и вещественных доказательств. В столь ранний час настроение ему испортила вовсе не женщина. Хоть Антонина не пожелала открыть, и он несолоно хлебавши вернулся к себе на Гороховую. Такая житейская мелочь не стоила внимания великого криминалиста. Мало ли какую глупость может выкинуть женщина. Он был уверен, что женская глупость — неотъемлемая часть их обаяния. Антонины — во всяком случае.

Иное распирало его грудь и подстегивало характер. Он никак не мог решиться на поступок, который не позволил бы себе никогда. Но обстоятельства сложились таким образом, что… В общем, Аполлон Григорьевич отчаянно дрался с сомнениями.

За битвой титанов наблюдал один зритель. Коля, пристроившись в уголочке, угощался чаем, не смея рта открыть, следя, как его наставник изображает из себя маятник. Колино воображение рисовало совершенно безумные картины. То Лебедев казался ему предводителем рыцарей, сидящим на горячем коне, что рвет удила. То вдруг разогретым самоваром, что пышет жаром. То вдруг воздушным шаром, раздувающимся от натуги. Картинки менялись быстро, Лебедев пыхтел все яростней, и Коля ждал, с некоторой тревогой, чем все это кончится.

Наконец Лебедев прервал метания, посмотрел в окно, словно заряжаясь энергией солнца, резко развернулся и саданул кулаком о лабораторный стол, давно привыкший к фокусам хозяина.

— Гривцов! — рявкнул он так неожиданно, что Коля поперхнулся чаем и облил пиджак. — Настал час, когда мы встали перед окончательным выбором.

— Кха-кхе-кхо… — согласился Коля, утирая набежавшие слезы счастливого удушья.

— Нам пора принять решение! — грохотал Лебедев.

— Да! А какое?

— Мы видим, а мы это несомненно видим, что наш обожаемый друг слегка повредился в уме на том свете и на этом совершает непоправимую ошибку. Так?

Коля дипломатично промолчал. Аполлон Григорьевич решил, что молчание — знак согласия, и продолжил:

— Он не хочет замечать очевидное. Запутывается в неочевидном, ошибочном.

И эту мысль Николя счел за лучшее не комментировать.

— Мне, с моим фантастическим опытом, да и с вашим тоже, совершенно ясно, где искать убийцу. Так?

— Я, Аполлон Григорьевич, считаю…

— Молодец! Вот и вы, Гривцов, уже считать научились. Поэтому нам предстоит решить, не сходя вот с этого места, что делать: покориться его приказаниям, потерять время, потратить усилия и в результате оказаться у разбитой реторты, или кто там разбит бывает, или…

— Или… — отозвался Коля.

— …или быстро и красиво поймать убийцу.

— Давайте его поймаем, конечно!

— Не «его», а «ее»…

— Так это вообще пара пустяков!

— Поймав ее, мы тем самым окажем нашему другу, не окрепшему головой, дружескую помощь, от которой он не сможет отказаться. И, быть может, даже поблагодарит. На это я не рассчитываю…

— Так давайте ловить скорей!

— Николя, дело это непростое, сопряжено с риском и требует личного самопожертвования.

Коля пристроил подстаканник к чьему-то черепу, отряхнул пиджак от сырости и заявил:

— Располагайте мной как пожелаете.

Как ни занят был мрачными мыслями Аполлон Григорьевич, но рвение тронуло.

— Не думайте, что говорю для красного словца: поймать убийцу будет очень опасно. Придется рисковать жизнью.

— Служба у нас такая…

— Это ваше обдуманное и окончательное решение?

— И не сверну с него.

— Спасибо, коллега… — Лебедев протянул ладонь, в которую Коля немедленно вцепился пожатием. — Я знал, что могу положиться только на вас. Нас осталось двое… Нет, нас уже двое! И мы вдвое сильнее целого департамента. Не говоря уже о сыскной полиции. И пусть кое-кому будет стыдно. Команды идиотские раздавать — это пожалуйста. А прислушаться к голосу разума, так ни за что.

— Да! — от души согласился Коля. — Приказал: сыщите, кто следил за какой-то актрисой. А как его сыскать?

— Ничего, преподнесем ему отличный подарок.

— Вот-вот, преподнесем. А как? Засаду устроим или следить надо? Только прикажите…

— Нет, тут хитрее надо. Тут такую историю закрутим, такие силки расставим, что деваться будет некуда, — сказал Аполлон Григорьевич, накидывая пальто. — Эх, мне бы самому, да нельзя, каждая собака знает, все поймут…

— Я безусловно справлюсь! А что надо делать? Где силки ставить?

— Для начала преобразим вас до неузнаваемости.

— Ух ты! — обрадовался Коля, не попадая в рукава. — Как настоящего шпиона?

— Лучше, Гривцов, значительно лучше. Шпионы вам и в подметки не годятся…

Чтобы не лопнуть от счастья, Коля стал чрезвычайно строг и серьезен. Не каждому выпадает такая удача — смертельно опасное приключение.

* * *

Уж так хотел Медников помочь сыскной полиции, что из ливреи чуть не выскочил от старания. Но все-таки трусил. Этому господину просто бумажку сорвать. А с него потом, если что случится, сначала пристав голову сорвет, а затем домовладелец. У швейцара одна голова, чтоб ее дважды рубить. Вот и подумаешь: стоит своя голова того, чтоб услужить приятному господину? И ведь чаевых не дождешься за все старания.

— Может, расписочку изволите? — спросил Медников, оттягивая неприятный момент.

— Изволю, — легко согласился юный чиновник.

— Как бы нам это… того… все же…

— Свалите все на меня. Скажите: Ванзаров распорядился. К вам никаких претензий.

— Ох, как это…

— Смелее, Михаил, рвите!

Швейцар снял фуражку, основательно перекрестился и сдернул бумажку. Гром не поразил, молния не ударила, и мир не покачнулся. Совершив такое святотатство своими руками, Медников глянул на ладони: вдруг появилась печать греха несмываемая. Шутка ли, официальную печать сорвать. Швейцар, который ничего не боялся, кроме пристава, засунул преступную руку поглубже в золоченый карман.

— Ключ у вас, открывайте.

Не попадая в щель, Медников торопливо тыкал, все еще переживая поступок. Нет, точно голову снимут. И этот красавчик не поможет… Все пропало…

Думая тяжкую думу, швейцар нарочно терзал дверь. Родиону надоело бесполезное ожидание, он попросил отойти в сторону, быстро щелкнул замком и приказал подождать на лестничной площадке. Можно было и не говорить. В эту квартиру Медников ни ногой.

За два дня успел настояться дух. В прихожей ничего не трогали. Уличная одежда, обувь и зонтики остались на месте. А вот дверь в гостиную была широко распахнута. Как видно, не закрыли после санитаров. Недалеко от порога скрутился подсохший листик, отмечая место, где посыльный уронил букет. Родион прошел внутрь.

Жилище Марии Саблиной указывало на ее вкусы: портреты великих композиторов вместо предков или родственников. Немецкое пианино в дальнем углу. Стопка нот на витой консоли для ваз. Обстановка говорила не только о хорошем вкусе барышни, мебель новая и модная, но и о больших возможностях покровителя. Стоило все это нескольких жалований министерского инспектора. Ничего не скажешь, умеет основательно жить господин Основин. Квартиру любовницы обставил так, что не стыдно друзьям показать. А уж сыскной полиции тем более.

Штора, не сдерживаемая шнуром, свешивалась вольно. Родион лишь проверил срез: чисто и ровно, как острым ножом. И повернулся к мебели.

Что-то было не в порядке. В правильном расположении вещей ощущался некоторый сбой. Быть может, кресла были не на месте? Вместо того чтобы занимать диспозицию справа или слева от дивана, одно из них самовольно встало посредине ковра, а другое пристроилось рядом, но чуть сзади. Словно кому-то из гостей захотелось сесть посредине комнаты напротив искусственного камина. Для чего кресла поставили таким игривым образом, было неизвестно. Плотный ковер не оставил следов. Даже от ножек не было вмятин.

Родион проверил пол, но, к сожалению, не нашлось мелких соринок. Саблина блюла чистоту. И обивка кресел тоже не была ничем испачкана. Лишь на том, что держалось сзади, виднелось пятнышко. От него оставался черный след на пальце. Происхождение его могло быть самого бытового свойства. Нельзя же за всем уследить.

Ванзаров обратился к картинам.

Портрет Моцарта сиротливо жался к стене. И хоть гений улыбался, было видно, что ему неуютно, хочется на свой крюк. Железная загогулина торчала из стены знаком вопроса. Чтобы подвесить на нем тело, надо перекинуть веревку, подтянуть и закрепить. Судя по фотографии, что сделали под руководством пристава Бублика, висела барышня чрезвычайно аккуратно и красиво. Как произведение особого искусства. Как будто ее нарочно пристраивали в такое неудобное место. Куда проще снять крайнюю картину, там бра не мешают. Зачем же здесь? Неужели для лучшего освещения?

Он нагнулся и поискал на полу. Паркет блестел лаком. На нем был еле заметен тонкий светлый волос. Родион поднял его. Волосок послушно свернулся калачиком. Улика несущественная. Скорее всего — с головы жертвы. А если убийца обронил? Сможет ли Аполлон Григорьевич доказать? Хватит ли его знаний? В любом случае трогать его нельзя. Необходимо правильно оформить протокол. Ванзаров уложил находку на место. Пусть полежит, никуда не денется.

Среди безделушек, что наполняли дом, не нашлось фотографий. И здесь соблюдалась полная анонимность. Сама Саблина, как видно, не любила сниматься. Все-таки серьезная барышня, учительница музыки. Дневника не вела, писем не оставила. Неизвестно, были у нее страхи о неясном преследователе или только у неудачной актрисы.

Пришел черед гардероба. Возможностей господина Основина хватило на то, чтобы обеспечить барышне, прямо сказать, роскошный выбор. Платья вечерние, для прогулки, летние, зимние и даже для дальнего путешествия с трудом умещались в шкафу. В спальне он нашел трюмо, заставленное флакончиками духов и коробочками, в которых сверкали настоящие камни и жемчужные украшения. Барышня Саблина получила жизнь, о какой не могла мечтать простая учительница. При этом счастливо не задумывалась, сколько все это стоит. Иван Васильевич должен был понять, что перегнул палку. Дурман любви прошел, а счета остались. И немаленькие. В конце концов, Министерство народного просвещения не золотые рудники. Средства могли иссякнуть. И что тогда?

Покровитель оказывается в сложном положении. Барышня только вошла во вкус, требует все больше и больше. А еще семья и обязанности. Как вырваться из этой западни? Вряд ли Иван Васильевич вот так возьмет и расскажет. У него удобная и непробиваемая позиция: такое горе случилось, ничего не помню.

Траты оказались слишком тяжелым бременем для семьи. Родным дочкам не хватает, тем более приданое надо готовить. Быть может, кто-то сильнее инспектора духом взялся решить эту проблему одним махом. И очень тщательно подчистил следы. Чтобы намека не осталось. Испарились вместе с хлороформом. Как точно: утренние посещения, когда соседи спят и даже горничные не подглядывают, а швейцар не покидает главного входа. Умно придумано. Всего лишь знать распорядок.

Из прихожей донеслось кряхтение швейцара. Нельзя бесконечно испытывать терпение народа. Чего доброго. сообщит приставу о самовольном посещении места преступления. Чего Ванзарову не очень-то хотелось. Все-таки ради дела допустил отчаянное самовольство.

* * *

Бегать по портным времени нет. Пока примерка, пока подгонка, там шовчик, тут стежок — так неделя и пролетит. Дорога каждая минута. Для того и придуманы магазины готового платья, чтобы нетерпеливых господ одеть сразу. Пусть сидит не так блестяще, зато быстро и носяще. Говоря в рифму.

Аполлон Григорьевич сразу поехал с Гривцовым в универсальный магазин Гвардейского экономического общества — первый супермаркет во всей империи, что возвышался над Большой Конюшенной улицей средневековым замком. Мужской отдел встретил стройными рядами пиджаков всех оттенков черного цвета. Величавый приказчик, с пенсне на носу, спросил, что господам угодно, таким почтительным тоном, словно мечтал узнать, не наследник ли трона затрапезного графства почтил своим визитом. Лебедев вытолкнул Колю, который как-то сразу присмирел и рассматривал грязь на ботинках задумчиво и в чем-то философски. Приказчику была поставлена трудная задача: превратить сопливое недоразумение в исключительно модного, хоть и юного джентльмена. С ног до головы.

Царственным жестом Гривцова пригласили в примерочную. Коля пошел как на эшафот, с гордо поднятой головой. И тут началось.

Младшие приказчики накинулись саранчой. Один натягивал рубашку, другой застегивал ворот, третий подтягивал штанину, а сам верховный приказчик разглаживал спинку. Погружение в мужскую моду далось нелегко. Коля так привык к своей растянутой сорочке и поношенному пиджачку, что задыхался, сопел и не мог головой повести в тугом воротничке. А тут еще на ноги нацепили тугие колодки в форме лаковых ботинок.

Занавес отдернули. Аполлон Григорьевич, от волнения и безделья сжевав всю коробку монпансье, только ахнул. Перед ним красовался стройный, модный и цветущий господин из высшего общества. Настоящий джентльмен, судя по костюму. Поверить в чудо мешала взъерошенная шевелюра и слегка безумный взгляд, которым юный лорд шарил по сторонам. Николя дергал головой, словно пытался заглянуть себе за спину.

— Пусть орел на себя полюбуется, — приказал Лебедев.

Слегка поддерживая с трудом идущее тело, приказчики подвели к зеркалу во весь рост. На всякий случай Коля зажмурился, наконец набрался смелости и открыл глаза. То, что увидел, было настолько прекрасно, что на мгновение он ослеп. Именно таким Коля представлял себя в сладких снах: на светских раутах после вручения ордена за поимку коварных злодеев или на торжественном приеме, где его — сыщика с всемирной славой, встречали рукоплескания. Коля понравился себе настолько, что еще немного — и повторил бы судьбу Нарцисса, влюбившись в собственное отражение.

Случиться трагедии не позволил Лебедев.

— Конечно, не первый сорт, фигурой не вышли, но для наших целей сойдет, — сказал он. — Ничего, годится, жених.[6]

Холодный душ пришелся кстати. Коля покраснел, хотя и так, кажется, вся кровь, что кипела в его юном организме, прилила к щекам.

— Зря смущаетесь, коллега. Вам теперь смущения не по карману. Как самочувствие? Пульс нормальный? Голова не кружится от успехов?

— Душно немного, — пожаловался Коля.

— Это с непривычки, скоро пройдет, — сказал Лебедев и обратился к кудеснику мужских костюмов: — Сколько видел всяких ловкачей, но ваше искусство неподражаемо. Заверните этого мальчишку, я покупаю. Также десяток сорочек, платки носовые, пальтишко со шляпой боевой, ну всякое такое, сами понимаете. Пару чемоданов получше, чтоб все это наследство затолкать. И отправьте… Давайте-ка в отель «Франция».

Приказчик величественно поклонился и отошел исполнять.

Лебедев отцепил золотые часы и закрепил их на Колиной жилетке. Снял перстень, потребовал безымянный палец и нацепил на него. Перстень был чуть великоват и заваливался. Завершающим штрихом воткнул брильянтовую булавку в галстук. Словно отец передавал сыну семейные реликвии. Томные приказчики умилились такому сугубо мужскому ритуалу.

— Царапину на часах обнаружу… — ласково сказал Лебедев, — уши вырву с корнем.

— Уф… — только и прохрипел юный лорд Гривцов.

— В целом — достойно. На вашем примере приходится поверить жулику Дарвину. Действительно, из макаки можно сделать человека… Отдаленно похожего на человека. Богатого, но человека.

— Ну все, я готов, — кое-как прохрипел Коля.

— Готов он! Видали! Нет, коллега, до кондиции еще далеко.

— Что еще-то?

— Стричься, что же еще!

Подойдя к кассе, Аполлон Григорьевич прикрыл кошелек. Чтобы любопытный юнец не заметил, во что обошлось его преображение. Для такого дела денег не жалко. Куда их еще девать? Не все же букеты дарить.

* * *

Настоящих охотников в Охотничьем клубе не видели давненько. И хоть стены здесь украшали трупы несчастных животных, которых убили, отрубили голову, набили стружкой и повесили со стеклянными глазами, настоящих героев лесов и прерий здесь не бывало. Вернее, их приглашали, как большую диковинку, слушали их лекции, запоминали приключения, чтобы потом пересказывать наивным барышням и дальним родственникам.

В обычный день в Охотничьем клубе собирались те, кому хочется убить не зверей, а время. Охотой на эту редкую птицу были заняты все, прибывавшие сюда с утра до ужина. В основном при помощи сигар, изрядной выпивки и раскатывания русской пирамиды. Против такого оружия ни один бы зверь не возражал. Впрочем, и время тоже. День в клубе пролетал так незаметно, что назавтра непременно хотелось вернуться. И так всю вечность. Как во сне.

Дух здесь царил гостеприимный, простой и веселый. В члены можно было попасть, заглянув на огонек. Если на госте была приличная одежда, от него пахло хорошими сигарами и коньяком, его немедленно принимали на испытательный срок. А уж если знакомый приводил — без всяких разговоров сразу в члены.

Распорядитель окинул гостя в строгом костюме доброжелательным взглядом и спросил, чего он желает. Молодой человек желал видеть полковника Милягина. Ему предложили пройти без всяких церемоний, но гость просил вызвать сюда. Что распорядитель выполнил с охотой и улыбкой. Какие все-таки славные порядки у этих охотников.

Массивные двери резного дуба выпустили добротного господина. Только выправка спины указала бывшего военного. Господин старался быть беззаботным, игриво крутя сигарой, но во взгляде его металась тревога. Он нервно озирался, словно ожидал, что из-за угла накинется тигр или чего похуже. Вместо дикого зверя к нему подошел улыбчивый юнец, как определил полковник, и, вздернув усы, сказал:

— Вам поклон от Ивана Васильевича.

Юноша выглядел чрезвычайно глупо и безопасно, так что Милягин только фыркнул:

— Поклон? От Основина? Ну, спасибо, конечно… Обратно ему передам, когда сегодня на обеде увижу. Два часа, наверное, потерпит без моего поклона. А вы кто будете?

Полковник игриво подмигнул: дескать, не желаете в ряды вольных охотников затесаться? Но глаза его были печальны, лицо покрывала серая маска, совсем не такая, как у покорителей прерий. Сам он казался напуганной птичкой, хоть ростом выше Родиона.

— Чиновник для особых поручений Ванзаров, — сказал юноша и добавил: — Сыскная полиция.

Петр Афонович незаметно подался назад, словно хотел убежать, но, вспомнив, что все-таки полковник от инфантерии, хоть в отставке, остался как был. Только сигара вздрогнула.

— Очень приятно, — сказал он без всякого чувства. — Чему обязан?

— Как узнали о смерти любовницы?

Юноша смотрел таким чистым голубым взглядом, что ожидать от него подобного вопроса было немыслимо. Полковник и не ожидал. А потому смутился, растерялся и забыл, как командовал батальоном. Подхватив мальчишку под локоть, оттащил в сторону и сказал:

— Прошу вас, тише, нас могут услышать.

Как будто среди охотников мертвая любовница считалась верхом неприличия. Родион, незнакомый с обычаями клуба, упрямо повторил вопрос. Милягин загрустил, кинул сигару в первую попавшуюся вазу и предложил сесть, благо кресла были под боком. Вернее, под ними. Родион не возражал. Устроившись так, чтобы ничье ухо, кроме чиновника полиции, его не слышало, полковник спросил:

— Проверяете?

Ванзаров многозначительно кивнул.

— Ну и глупо, — добродушно сказал грустный полковник. — Я же понял, что ваши меня заметили. Беги — не беги, все равно попался бы. Только чемоданы зря потерял.

— Нехорошо убегать и оставлять чемоданы у извозчика. Он жалобу на вас подал, — не моргнув глазом сказал Родион. — Так как же узнали?

— Ох, ну зачем вы… Все же ясно: полиция у гостиницы, господа эти во весь голос обсуждали… Да и в окна посмотрел… Чего тут не угадать. Чувство у меня было какое-то тревожное…

— Разве полковники от инфантерии имеют право на чувства?

— Имеют, имеют… Тем более… — Он замялся. — Зинаида последнее время жаловалась, что за ней следят.

Полковник уставился на юного чиновника как на редкую птицу, которую недурно было бы подстрелить и в чучело обратить:

— А вы откуда знаете?

— Кажется, тревога у вас появилась под влиянием друзей. Буквально мор какой-то на любовниц случился…

— Вы и это знаете? — Милягин перешел на шепот заговорщика. Или охотника в кустах. Кто разберет. — Да уж, прямо напасть какая-то…

— Давайте вспомним по порядку, — предложил Родион. — Началось с того, что подруга господина Пигварского, актриса Кербель, наложила на себя руки.

— Да уж… Леонид Самойлович так переживал… Вы и это знаете?

— Далее: госпожа Саблина, сердечный друг члена Охотничьего клуба и заодно инспектора по делам народного просвещения господина Основина…

— Ох-хо-хо, на Иване Васильевиче прямо лица не было, как это рассказывал.

— Когда рассказывал?

— Так это же… Позавчера пришел в клуб, весь печальный.

— После чего настал черед госпожи Лукиной.

— Ой, не могу… Какой ужас…

— Больше никого не пропустили?

— Еще не хватало… И так не знаешь, что и думать. Стало страшно жить.

— Как раз это меня интересует, — сказал Родион. — Что думаете о столь печальной последовательности?

Петр Афонович для усиления мыслей уткнулся лбом в кулак и сказал:

— Ума не приложу! Какая-то дикая загадка. В армии с таким не имел дела…

— Попробуем ее разгадать. Ваша жена знала о барышне Лукиной?

— Серафима Павловна?! О Зиночке?! Даже страшно представить, что бы началось… Она же у меня ух, настоящая полковничиха. — Милягин продемонстрировал объем настоящей жены офицера. — Уж мне-то голову точно открутила бы.

— Вы уверены?

— Полная маскировка и конспирация. Зиночка у меня умница… Все понимала. Мы на людях вместе не показывались. Бывал у нее рано по утрам, когда подозрений никаких. И обслуга в гостинице сонная. Прямо как шпионы жили… Ничего Серафима Павловна не знала.

— Ваша супруга знакома с госпожой Пигварской и Основиной?

— Чего бы им не быть знакомыми… Встречаются, шоколад пьют… Жены, одним словом. Наш тыл и опора.

— Собирались в путешествие?

— Зиночка все это… Упрашивала хоть куда-то вместе съездить. Ну, поддался… Взял билеты в Москву, думал, в «Славянском базаре» поселимся. Она обрадовалась, чемоданы бросилась собирать…

— Что супруге сказали?

— Встреча однополчан… Дело нехитрое.

— Последние дня два за ней не замечали чего-то странного?

— За Зиночкой?

— Я спросил о Серафиме Павловне, — поправил Родион.

— В общем, нет. Немного разве нервная стала… На прислугу кричала, сынишка подзатыльники получил… Но это у нее бывает. Женское, знаете ли…

— Серафима Павловна разнервничалась с 5 февраля.

— Так точно… А до этого все было тихо и мирно.

— Как думаете, она знает о смерти Зинаиды Лукиной?

Полковник только махнул:

— Как же она о смерти ее знать могла, ежели она ее не знала?

Умственное напряжение было столько велико, что Петру Афоновичу ужасно захотелось затянуться. Он вынул спички, но вспомнил, что сигары остались в дебрях клуба. Пришлось облизнуться.

— Вернемся к вашей подруге, — довольно бесцеремонно сказал Родион. — Что именно узнали про ее гибель?

— Так ведь… — Петр Афонович замялся. — Руки на себя наложила. Как ваши говорили…

— Более ничего?

— Честно говоря, в подробности не хотелось вдаваться.

— Что вам Аполлон Григорьевич рассказал?

— Лебедев? — полковник натурально удивился. — Он-то тут при чем? Уж его-то оставьте в покое, милейший человек, только сигарки жуткие курит. Его из-за этого в клуб не приняли. Сказали: или членство, или сигарки. Так ведь он гордый какой…

— Вы боевой офицер, прошли турецкую кампанию. Ранение в ногу. Были на волосок от гибели. Вас нельзя мерить меркой штатского человека…

— Нет, нельзя. При штурме Шипки такого насмотрелся, а был всего лишь ротмистром, как вы… На всю жизнь хватило…

— Все же меня удивляет…

— Что именно, господин полицейский?

— Почему так спокойно приняли ее самоубийство.

Петр Афонович смотрел в пол, скрестив пальцы, и поигрывал желваками. Того гляди гаркнет на всю полковую мощь. Но он, напротив, тихо сказал:

— Что же теперь… Не изменить ничего. Зину не вернуть. Прикажете волосы на себе рвать? Так у меня один сын студент, другой гимназию не окончил. С Зиной было чудесно, но у меня семья… Долг, в своем роде.

— Лукина не говорила, что боится чего-то?

— А ведь я же забыл! — Полковник шлепнул себя по боевой коленке. — Точно ведь Зинка все мне рассказывала, что за ней следят. Я посмеялся и успокоил.

— Прочитали ей полевой устав?

— Говорю: революционные книжки не печатаешь — значит, филеры за тобой не ходят.

— За барышней Лукиной филерского наблюдения не было. Она же запрещенную литературу не преподавала?

— Нет, только русскую… Деткам… Бедная моя Зинка…

— Что же госпожа Лукина? Помогло ваше успокоение?

— Что она… Женщины, вы знаете. Выдумают себе страхов и носятся с ними, как солдат с патронной сумкой. Глупости все это.

— Когда начались ее страхи?

— Буду я всякий вздор запоминать! Недели две тому или нет…

— Зинаида не требовала от вас чего-то большего? — спросил Родион.

— Это чего же?

— Скажем, чтобы целиком посвятили себя ей.

— Развод? Об этом не могло быть и речи! Мы сразу об этом условились. Да и не такая она была, моя Зиночка…

— Вспомните, где познакомились с ней.

— Что тут вспоминать… Все перед глазами. Супруга моя вздумала для младшенького репетитора нанять, подтянуть по языку. Залезла в газету, вычитала объявление. Вот Зиночка и пришла. Я как увидел… Но виду не подал, ушел в другую комнату.

— Сколько уроки продолжались?

— Нисколько. Серафиме Павловне что-то не понравилось, она у меня крутого нрава, так и выставила вон. Я же армейскую смекалку применил, объявление нашел, ну, в общем, понимаете… Тут у нас и закрутилось… Хороша же была моя Зиночка… Жаль, что все так кончилось.

Неторопливо поискав во внутреннем кармане, Ванзаров извлек тонкую стопочку снимков, переложил по порядку и показал верхний:

— Что-нибудь видите необычное?

Снимок был полицейский. Барышню сняли лежащей на ковре, от головы идет шнур. Петр Афонович нахмурился:

— Ах бедная, что натворила… И ведь так готовилась к поездке, прическу новую сделала… Позвольте, так это она в петлю?

Родион тут же убрал снимок:

— Если бы я спросил вас, кто мог убить Лукину, что бы сказали?

— А то бы и сказал… — Кулаки Милягина начали сжиматься когтями коршуна. — Попадись мне такой молодчик, не ушел бы целым…

— Можете указать на кого-то конкретного?

— А? Что… Нет… — Гнев быстро рассеивался, полковник размяк. — О чем я… Кому Зина могла мешать? Глупости. Все от нервов. Показалось что-то, вот и по глупости полезла в петлю… Бедная….

Юный чиновник поблагодарил за важные сведения, а какие именно — Милягин понять не мог, и стал прощаться. Выдержав крепкое рукопожатие армейского, он сказал:

— Хотите совет?

— Что же, если дельный, не откажусь…

— Не верьте в наивность женщин. Супруги знают куда больше, чем вам хотелось бы…

Полковник пребывал в растерянности. Быть может, что-то вроде мысли посетило его крепкую голову: как странно устроена жизнь, никогда не знаешь — ты ли идешь на охоту или охота идет на тебя. Сумрачно все в этом мире. Только сны бродят.

* * *

В обеденный час салон пустовал. Чтобы время не пропадало, Монфлери развлекался взбучкой. Устроившись в парикмахерском кресле, он полировал ногти и учил жизни.

— Что нужно для успеха, Анри? — говорил он под взвизгивание пилочки. — Вам надо усвоить простые правила, юноша. Люди любят, чтобы за ними повторяли их слова и восхищались их остроумием. Ничто так не заставит полюбить вас, как вечная готовность посмеяться над их глупостями. Люди безнадежно глупы и потому ценят, когда их считают умными. Что может быть важнее в нашем ремесле, чем казаться глупее клиента. Это залог успеха. Вы меня поняли?

Анри, занятый взбиванием челки, ответил невразумительно.

— О мой бог! Вам это не грозит! Станьте для них носовым платком, в который они вытрут слезы и сопли. Они будут рассказывать вам глупые шутки и платить за это звонкой монетой. Погрузите их в приятный сон, они не захотят с вами расстаться. Людская глупость обеспечит куском хлеба на всю жизнь. Они будут лететь к вам как мухи на мед. В любой день и час.

В подтверждение слов дверной колокольчик чуть не вырвали с корнем. Ворвался ураган с ледяным шквалом. Еще не успел Лебедев втолкнуть напарника внутрь салона, как Монфлери, быстрее сквозняка, встречал его с объятиями.

— Кого я вижу! Какое счастье! Месье Лебедефф! Это изумительно! Как я соскучился! А кто это с вами? Скорее представьте меня вашему чудесному спутнику!

От напора любезностей Гривцов окончательно растерялся и стоял как гимназист, не выучивший урок. Это состояние великий сыщик (в скором будущем) знал отлично. Не зря чуть на второй год не остался.

— Вот, господин Монфлери, привел к вам дикаря, — сказал Лебедев, прихлопывая чудесного спутника по плечу. — Используйте все свое мастерство, чтобы из этого медведя сделать хоть что-то путное. Чтобы дамы не отводили глаз.

— О, зачем же «что-нибудь»! Молодой человек — как алмаз, которому недостает огранки! Монфлери знает толк в необработанных алмазах! Как зовут этот нераскрывшийся бутон?

— Поздоровайтесь, месье Гривцов. — И нераскрывшийся бутон получил между ребер хороший тычок.

Коля пошатнулся, но пробурчал что-то похожее на «здрсте». И этого было довольно. Монфлери пришел в полный восторг, взмахом полотенца прогнал Анри с глаз долой и усадил необработанный алмаз в кресло. Взлетело белое покрывало, павшее, как первый снег. Шею туго скрутила петля. В зеркале напротив Коля увидел растерянного мальчишку цвета вареной морковки. Монфлери неудержимо болтал, носясь вокруг не хуже перепуганной ласточки. Коля вдруг осознал, что быть шпионом совсем не так просто, как это получалось у его любимых героев. Еще ничего не сделал, а уже столько вытерпел. Что же дальше будет? Надо думать о том, какой он сильный, ловкий, умелый, как проведет коварного убийцу и сам Ванзаров пожмет ему руку от восторга. И потом, быть может, его наградят и представят к следующему чину. Не все же сидеть в самом низу чиновничьей лестницы.

Приятные мысли клубились и сгущались. Над ним летали ножницы, мягкие пальцы парикмахера незаметно массировали темечко, Монфлери журчал ручейком, и от этого однообразного круговорота Коля провалился в легкий сон, из которого замечал смутные тени и размытые пятна. То ему казалось, что парадом идут дамы в бальных платьях, то пролетела вдалеке тень, похожая на дракона, то рассыпалась гора монпансье, то…

С шеи так резко сдернули простыню, словно гонец отменил казнь через повешение. Коля очнулся и увидел перед собой…

Сначала он поверил, что человек в зеркале имеет к нему родственное отношение. Тонкий красавчик с аккуратными височками и романтичным локоном, выбившимся на лоб, был так чудовищно сладок, что хотелось прополоскать рот. Гривцову стало стыдно, что родился на свет. Надо было девятнадцать лет мучиться учебой и маменькиными попреками, а потом страдать в участке, чтобы получить вот это? Что скажут Ник Картер и сам мистер Холмс, когда увидят этот нарумяненный позор? Хорошо хоть не увидят. А вот если бы его гимназические товарищи увидали, во что его жизнь превратила, синяком под глазом не отделаться. После такого ему бы руки не подали и дразнили бы «фантиком» и «леденцом» или того хуже, о чем думать не хочется. На что приходится идти ради торжества справедливости! Только ради этого безнадежного дела Гривцов согласился терпеть модный приговор, вынесенный ему.

— А ничего, хорош, решительно хорош, стервец! — сказал Лебедев, придирчиво и внимательно осмотрев Колю со всех сторон. — Настоящая наживка для барышень. Как думаете, Огюст?

Монфлери поцеловал кончики пальцев:

— Был бы я барышней, влюбился до скончания века! Я же говорил — брильянт!

— Что ж, должен признать: вы не великий мастер, вы уже волшебник.

— О, невозможно, мон шер! Вы мне льстите…

Обмен любезностями пошел на второй круг. А Коля, привыкнув к отражению, стал менее строг к себе. И даже в глубине души стал себе нравиться. Теперь уж решительно и навсегда.

* * *

Полковник сделал комплимент. Серафима Павловна была незабываемо обильна. Природа так щедро одарила ее, что Ванзаров, не самый тонкий в столичной полиции, наконец ощутил себя стройным и поджарым. На фоне госпожи полковничихи любая дама понимала, что ей нечего бояться лишнего пирожного или булочки с кремом. Хуже точно не будет. И не то чтобы госпожа Милягина раздалась вширь неприличным образом. Ее приземистая фигура, словно линза, увеличивала формы выше и ниже талии.

Она пользовалась бешеным успехом у солдатиков. И не потому, что была добросердечна к служивым. В армии женщина как курочка в волчьей стае. В смысле разжигания аппетита. Когда по плацу проплывала приветливая капитанша, потом майорша, а вскоре и полковничиха, настроение рот поднималось до патриотической высоты. Тут уж они и маршировать готовы, и на штурм идти. Неприятеля, конечно. В общем, такая женщина и в бой поведет, и обогреет. Редкой бесценной нужности женщина. Особенно в домашнем хозяйстве настоящего офицера. Всегда прикроет от забот. А теперь Серафима Павловна надежно закрывала своим телом проем. Если бы Ванзаров решил проскочить, затея кончилась бы крахом. Застрял и не вылез. Он и не думал действовать силой.

Его удерживали испуганные глаза женщины, наверное еще не старой, но все отдавшей семье и детям. Когда-то в эти глаза можно было влюбиться. Но нельзя же любить только глаза. Ничего больше у нее не осталось. Даже на полицейской фотографии Зиночка Лукина, мертвая, выигрывала с разгромным счетом.

Родион отогнал неправильные мысли и назвал себя.

— Полиция? — тревожно переспросила Серафима Павловна, хотя прекрасно поняла, что за гость пожаловал. — Чего вам?

— Требуется задать несколько вопросов.

— Не знаю ничего, я жена полковника Милягина… Его спрашивайте… Уходите. — И она потянула дверь на себя. Ботинок уперся и не позволил захлопнуть створку перед носом сыскной полиции.

— Вам придется ответить, — сказал невежливый юноша.

Серафима Павловна насупилась и пробурчала:

— Ну, чего еще?

— Полицию интересует молодая барышня, которой вы… — сказал Родион так громко и медленно, чтобы соседи успели прильнуть к замочным скважинам, а госпожа Милягина успела это осознать.

— Что же на лестнице стоять… Проходите… Милости просим… — Она оказалась на редкость сообразительной.

Родиона провели в маленькую гостиную, хранившую следы женской заботы. Полковнику в этих салфеточках, подушечках и статуэточках жилось как поросенку: сытно, но страшно. Было от чего сбежать в Охотничий клуб.

Хозяйка тщательно прикрыла обе двери, ведущие в комнаты, из которых раздавалось шевеление неведомой жизни. Гостю предложили кресло, такое чистенькое и ухоженное, что страшно помять. Сыскная полиция не испугалась, плюхнулась и бесцеремонно положила ногу на ногу, чтобы всем было ясно, кто тут хозяин. Серафима Павловна смотрела на беспардонность юнца с материнской кротостью, но каждая секунда тишины отдавалась в висках тикающей болью.

— Чего вам? — сказала она так, будто говорила совсем иное: «Зачем вы меня мучаете, разве не видите, какая я домашняя и славная, разве полиции есть дело до такой обаятельной пышки, как я?» Но полиции было дело.

— Простите, если испугал, — начал Родион. — Я не желал этого. Буду с вами откровенен и надеюсь на взаимность.

Серафима Павловна не ответила и даже не моргнула. Смотрела на него покорным, давно потухшим взглядом.

— Знаете, что самое трудное в полицейской службе?

Ему не ответили, и он продолжил:

— Самое трудное — это филерить. Филеров учат года три, как не попадаться на глаза, как оставаться невидимым рядом с человеком. Как делать так, чтобы объект не чувствовал твоего взгляда. Мы не знаем, что способны ощутить чужой взгляд. Только поворачиваемся, будто что-то толкнуло. Это сила прямого взгляда. Филеров учат даже смотреть правильно. Следить за человеком — очень сложно.

— К чему мне это рассказываете, господин…

— Ванзаров… Я обещал вам прямой разговор, как с женой офицера. И потому хочу вас спросить: что делали у «Дворянского гнезда» днем 5 февраля?

Милягина метнулась к правой двери, приоткрыла и крикнула командным тоном:

— Клава, Феденьку немедленно гулять!

Послышались протестующие капризы.

— Я кому сказала: гулять? — таким тоном произнесла Серафима Павловна, что Родион невольно вспомнил детство. Хорошо, что он не знал военной дисциплины. Кто командует в доме и жизни полковника Милягина, не вызывало сомнений.

Мадам села, разгладила юбку и выждала, пока не хлопнула входная дверь.

— Продал-таки служивый… — сказала без всякой злобы.

— Каждый дорожит своим местом как может.

— И как же меня нашли?

— Серафима Павловна, позвольте мне задавать вопросы, — напомнил Родион. — Так что вас привело к меблированным комнатам?

— Вот и я думаю: что я там забыла…

— Поделитесь со мной вашими размышлениями.

— Вы такой молодой… — Она запнулась. — А уже людей допрашиваете. Разве можете понять, что… Что такое жить только семьей и ничего не видеть вокруг. Всю себя отдавать, чтобы муж любимый ни в чем не знал недостатка, а только заслуживал чины…

— Я понимаю…

— Нет, молодой человек, не понимаете. Вы — мужчина. И этим все сказано. Потому не сможете понять. Мне скоро тридцать девять, я уже почти старуха в вашем, мужском понимании… И у меня ничего не осталось. Вот сыночка второго выращу, поставлю на ноги, и там уж внуков нянчить. Все, кончилась жизнь. И не было ее вовсе… Понимает он, видали, каков герой! Эх вы, для особых поручений! Нашли тоже кому поручения доверять… Птенчик желторотый…

— Вам знакома барышня Мария Саблина?

— Впервые слышу. И знать не хочу.

— Но ведь за ней вы филерили.

— Вот еще! У меня и времени нет всякими глупостями заниматься. Весь дом на мне, Клавка, дура, только тарелки бить умеет.

— Зачем же спрашивали про Саблину у швейцара?

— Про кого спрашивала? Ни про кого я не спрашивала…

— Отпираться глупо, он свидетель и может показать…

— Вот пусть и покажет! — Серафима Павловна только чуток возвысила голос, и это показалось окриком: — А я ему в глаза посмотрю, и тогда увидим, кто правду говорит!

Пожалуй, такой эксперимент может закончиться обмороком. И вовсе не госпожи Милягиной. Родион терпеливо перевел дух и спросил:

— Вы знакомы с госпожой Основиной?

— Не имею чести.

— Фамилия Пигварская вам о чем-нибудь говорит?

— Не представлены… Долго еще? Мне прибираться пора.

— Мы не на допросе, и я не хочу, чтобы вы подумали, что…

— Опять на искренность давить станете? Ну, валяйте…

— Как прикажете. Где вы были утром 6 февраля?

Милягина что-то прикинула и сказала:

— Шестое — это когда было?.. Сегодня, значит, восьмое… А, позавчера. Совсем дура стала… Как обычно: Феденьку в гимназию отвела и за покупками. Весь дом на мне. Больше некому…

— У вашего мужа есть любовница? — спросил Родион.

— Наверно, есть, тот еще кобель. Махни юбкой, побежит хвост задрав. Это у вас, мужчин, сорок лет — седина в бороду…

— Много у него было романов?

— Считала я их, что ли? Вот еще занятие.

— Что бы вы сделали, если бы вам в руки попалась любовница полковника?

— Что бы сделала… — мечтательно улыбнулась Серафима Павловна. — Волосенки бы ей повыщипывала да за уши оттаскала. А дальше уж как пошло бы. Характер у меня тяжелый и рука крепкая, могу и зашибить, молодой человек.

— Позвольте кое-что показать вам, — сказал Родион и вынул снимки. — Не удивляйтесь, это полицейские фотографии, снятые на месте преступления. Лица выглядят немного неестественно, но так всегда бывает. Взгляните…

Он разложил веером фотографии.

Рука женщины, которая коня остановит, если мужу понадобится, вздрогнула. Серафима Павловна напряженно смотрела, не шевелясь. Ей очень хотелось зажмуриться, чтобы не видеть весь этот ужас, веревок на шее, неестественно раскрытых глаз. Но она не могла оторваться.

Родион ждал.

Наконец она шевельнулась и спросила:

— Что с ними? — Голос глухой, ни командной, ни властной силы не осталось. Усталая, испуганная женщина.

— Они убиты. Одна за другой, — ответил Родион. — Кого-нибудь узнаете?

— Нет… Нет… уберите.

— Может быть, вот эту… — палец указал на Лукину.

— Не знаю ее! — жалобно вскрикнула Милягина. — Не мучьте, уберите!

Ванзаров не стал испытывать женские нервы. Он собрал карточки и сказал:

— Как странно устроена ваша память, барышня Лукина давала у вас уроки.

— Не помню… Не знаю… Я слабая женщина, дом на мне…

— Жаль, что не помните. — Родион встал и оправил смятый пиджак. — Если бы память вас не подвела, можно было бы спасти еще одну жизнь.

— Чью жизнь?

— Еще не знаю. Но вы могли бы помочь. Надумаете — дайте знать в участок.

* * *

Чемоданы ожидали у портье. Половой доставил их в номер, получил причитаемое и пожелал приятного отдыха. Лебедев, не раздеваясь, плюхнулся на диванчик. Мебель нервно охнула. Он достал жестянку «Ландринъ», хрустнул леденцами и спросил:

— Как рассчитываете ловить убийцу?

Коля небрежно снял пальто, прошелся по мягкому ворсу цветастого ковра, приятно утопая каблуками, словно в густом лугу, и принял гордую осанку:

— Надо дать жару…

— Я вам такого жару дам, что вмиг дурь вылетит… — сказал Лебедев, хрустя так, будто перемалывал Колины косточки. — Чтоб думать забыли про «жар». Ни капли шампанского. Не вздумайте баловаться сигарами, у вас и без них вид глупейший… То есть барышням нравится…

— Но почему?..

— Без почему. Или даете самое твердое и безупречное слово выполнять все, что я говорю, или немедленно отправляетесь домой. Это не шутки и не забава. Вам убийцу надо на себя вытянуть. Голова должна быть ясной и чистой, у вас и так нервы будут на пределе. Я жду…

У него были планы на ловлю, теперь от них ничего не осталось. Да, что же так не везет гениальным сыщикам. Что за жизнь у них такая тяжелая.

— Даю, — обреченно сказал Коля.

— Вы кто будете? — спросил Аполлон Григорьевич, словно они только что познакомились.

— Как кто… — Коля замешкался. — Ну, богатый господин, князь или граф…

— Графа с князем сразу в помойку. Посмотрите на себя: у вас же пять поколений мещанских родственников на лбу нарисованы.

— Тогда наследник… Какой-нибудь богатый.

— Какой именно? Конкретно, биография, подробности.

— Купец, может быть… — сказал Коля и вдруг загорелся: — А давайте буду наследником золотых рудников в Манчжурии!

Лебедев брезгливо поморщился:

— Классику цитируете. Опять за Ванзаровым повторяете. Ладно, это может быть. Скажем, приехали из Иркутска прожигать жизнь…

— А можно еще и брильянтовые рудники? — с тихой надеждой спросил Коля. Он так много читал про алмазные копи и отважных искателей брильянтов, что грех было терять шанс к ним прикоснуться.

— Золотых шахт достаточно, — сказал Лебедев строго. — Как держать себя будете?

— Как-нибудь вот так… — Коля изобразил обнаглевшего мальчишку, хватившего бокал шампанского, отчего ставшего развязным и глупым.

Аполлон Григорьевич с досады швырнул горсть леденцов. Конфетки, что попали на паркет, запрыгали с веселым звоном. Но криминалисту было невесело.

— Вам надо стать не зазнавшимся гимназистом, которому отец выдал сотню на разгул и первую проститутку. Вы еще застесняйтесь мне тут!.. Повадка должна быть, повадка!

— Как это? — растерянно спросил Николя. Он воображал, что наследник золотых рудников должен быть веселым и бесшабашным. Столько денег в кармане, чего же не веселиться.

— Поймите, коллега, вам надо роль сыграть, точно и без помарок. Сразу. Второго спектакля не будет. Что понять надо? Понять надо главное: для вас все окружающие — мусор, песок, который сыпется у вас между пальцев. Все купить можете, ни в чем отказу нет. Вам ли опускаться до всякого сброда? Да вы их с потрохами купите. У каждого на лбу своя цена нарисована. Словно в лавку приходите, где все выложено. Бери, что хочешь — женщин, друзей. Вот что вложить надо!

Как видно, театр потерял в Лебедеве гениального режиссера. Давно кипело и вот теперь вырвалось. Или долгое общение с актрисой каким-то необыкновенным образом проникло ему в кровь. Словно театральный яд и зараза просочились в крепкий рациональный ум из болтовни Антонины. Кто его знает…

— Ничего не просить, все сами принесут, и еще на полусогнутых, — продолжал он. — Вы — хозяин жизни, и держите ее за горло. В каждом движении, во всей походке, в каждом взгляде должно быть презрение к жалким людишкам. Правильно дышать — лениво и медленно. Правильно двигаться. Одной половиной головы стать обнаглевшим негодяем, а другой — запоминать и анализировать. Сможете?

Коля сидел пораженный открывшейся бездной. Как ее перепрыгнуть? Хватит ли сил? Он стал думать и примерять на себя. Одежка была не по росту. И нет такого портного, чтобы подогнал уверенность духа и нужные мысли. Что остается? Самому справляться. И отступить — совсем позор.

— Я постараюсь, — сказал он.

Ответ Лебедеву понравился. Кажется, мальчишку проняло до печенок, взялся за голову, может, и получится. Хотя кто его знает, как там сложится. Эх, ему бы пойти. Да нельзя. Тут же прилетят дружки, каждая собака знает. Только на мальчишку надежда.

— Запомните главное: ваша задача понять, кто перед вами. Там народ веселый, могут запросто к столу подойти знакомиться. Постарайтесь мужчин не задевать отказом, как-нибудь вывернитесь, но особое внимание к барышням.

— Это ясно…

— Что вам ясно, коллега! — вскричал Лебедев. — Вам ничего не ясно. Вам здесь, на ковре, все ясно. А там… Вы для местных девиц как кусок торта с кремом. Каждая будет мечтать откусить. У вас глаза разбегутся. Надо, чтобы среди всего этого сора нашли единственный, наш брильянт.

— Как же… — проговорил Коля и запнулся.

— Вот! Начинаете думать. Это полезно. Все девицы будут предлагать себя, как товар разной степени ценности. И лишь одна будет на вас охотиться. Как почувствуете себя кроликом перед удавом — это она.

— Почему именно она?

— Больно рисковая жулябия.[7] Сама подъедет.

— Буду знать, — очень серьезно сказал Коля и невольно представил эту страшную и коварную женщину, не женщину — кобру прямо-таки.

Жалко честного и старательного мальчишку, который взвалил дело не по силам. Лебедев прекрасно видел, что никакие прически, костюмы и кольца не сделают из бывшего гимназиста сибирского миллионщика. Дух не тот, оборот не тот, все не то. Одна надежда, что барышня, заметив фальшь, решит, что мальчик слишком легкая добыча, растерялся в столице и сам идет в руки. Только на такой выверт можно рассчитывать. Подсунуть хищнику такую очевидную наживку, что ему захочется ее проглотить одним махом. Только на это весь расчет. Только «наживка» знать об этом не должна. Ему и так несладко.

— Времени у вас, коллега, до восьми вечера, — сказал Лебедев, поднимаясь. — Заеду в четверть девятого. Обдумайте, примерьте на себя, попробуйте хоть перед зеркалом наиграть. Сильно не старайтесь, все равно не получится. Главное, точно определить ее, единственную и неповторимую. И главное: полное спокойствие. Если что, я буду через дорогу.

Аполлон Григорьевич поскорее вышел. Чтобы окончательно не запутаться в нехороших предчувствиях.

Оставшись один, Коля первым делом осмотрел новые драгоценности. Но, устыдившись мальчишества, взялся за размышления. Надо было найти зацепку, за которую вытянет из себя наследника золотых рудников. Искать надо глубоко, в бездонных недрах характера. Актерам на это порой не хватает месяцев. У Николя времени до вечера. На то он чиновник полиции, великий сыщик, чтобы справляться с любыми трудностями.

* * *

Визит полиции нервирует обслугу. А частые визиты выводят из равновесия. Ну как тут зарабатывать на хлеб, когда являются господа чиновники? Вроде бы вопросы задают о пустяках. Но кто знает, что у них на уме. Может, это хитрая проверка. А на самом деле подкапываются, чтобы схватить за руку и засадить за решетку. От таких мыслей натруженные ладони начинали нервно потеть и холодеть.

Коридорный Мамаев спрятал руку за спину. Новый визит полиции был ему, прямо сказать, поперек горла. Они-с, конечно, даром предвидения не обладают и не могут знать, что в пиджаке коридорного кое-какие бумажки из чужого кошелька. Но ведь страху не прикажешь. А вдруг уже донесли? И этот, с воронеными усами, так смотрит, будто все ему известно. Только держись, чтобы сдуру не покаяться в грехах!

Мамаев, как мог искренне, улыбнулся неприятному гостю и спросил «чего изволите». Гость изволили получить сведения о даме. Описал ее как даму обширных форм, роста чуть ниже среднего, строгого, но мягкого выражения лица, возраста ближе к сорока. Скорее всего, прогуливалась по коридору мимо номера. Могла дать на чай, чтобы про ее визит забыли, особенно вчера утром.

Если бы дама совершила столь благородный поступок, Мамаев бы от всей души ее забыл. Как назло, никого похожего, особенно вчера рано утром, на глаза ему не попадалось. Тогда юноша шевельнул усами и пожелал узнать: как часто в номере бывал господин высокого роста, армейской выправки и скрытных манер. Быть может, тоже угощал рубликом за забывчивость. Скажем, не появлялся ли он, совсем случайно, тоже рано, тоже утром и опять-таки вчера.

И этого ценного господина Мамаев не замечал. Про себя же подумал: надо быть внимательней с постояльцами. Это сколько же протекло мимо пальцев! Он ощутил приятную тяжесть монет и невольно потер вспотевшие ладони.

Между тем господин полицейский о чем-то задумался. Коридорный не хотел мешать такому занятию и спросил позволения удалиться.

— Откройте номер, — приказали ему.

Желая отделаться от въедливого гостя, Мамаев достал связку и, забыв про строгие инструкции пристава «не пускать никого», гостеприимно распахнул дверь.

Раскрытые чемоданы и разбросанные платья на тех же местах, где их оставили. Цветы источали пряный аромат. В электрическом свете комната казалась вздорной старухой, вывернувшей грязные пожитки. Шторы заправили, но отрезанный ламбрекен болтался сиротливым хвостиком.

Родион не спешил с осмотром. Захотелось уловить первое впечатление.

Гнездышко Зинаиды Лукиной даже близко не походило на пряничный домик госпожи Милягиной. Если уставшее сердце полковника хотело оторваться от быта и окунуться в мир любовной романтики, легкости и блеска, это ему предоставили полной чашей. За его счет, разумеется. Хоть номер был казенный и обои не переклеивали, Зинаиде удалось мелкими деталями создать волнующе-соблазнительную атмосферу. Так мог выглядеть салон дорогой парижской содержанки или недешевой петербургской кабинетной.[8] Откуда у скромной учительницы из Ярославля такие навыки — теперь останется загадкой.

Судя по чемоданам, полковник Милягин не жалел денег на наряды. Каждый из них как будто служил укором блеклым и скромным платьям Серафимы Павловны. Зинаида предпочитала яркие, сочные и веселые расцветки светло-голубых и розовых тонов. В этом полковник ее целиком поддерживал. Количество платьев, готовых к поездке, вызывало невольный вопрос: как долго затянулась бы встреча однополчан? Уж месяц, не меньше. Или Зинаиде пришлось бы менять наряды три раза в день.

Беспорядок сборов перемешал мебель. Кресло и стулья с резными спинками стояли в художественном беспорядке. Родион тщательно осмотрел каждый, приподнимая платья с софы, диванчика и кресла. Но свежих отметин или следов не нашлось.

На стене торчал подсвечник на пять рожков. Второй, снятый с крюка, положили на пол. Рядом с ним лежала остроносая туфля. Родион нагнулся к самым половицам. Черный волосок, а за ним и другие извивались змейками. Когда ее вешали, ослабшая прядь могла упасть. Наверняка не убийца оставил их.

Отряхнув колени, Родион занялся личными вещами. В новой жизни Зинаида совсем отказалась от русского языка. Ни в гостиной, ни в спальне не нашлось даже клочка, написанного ее рукой. Зато под кроватью возвышалась стопка учебников и тетрадок. На самой верхней, по чистописанию, было накарябано: «Фэдр Мельягин». Сын полковника представлял непаханое поле для учебы. Редкий ребенок сумеет сделать четыре ошибки в своем имени. Наверно, за эту надпись Зинаиду уволили. Какая мать будет терпеть учительницу, пропустившую три ошибки на титульном листе тетрадки. И вовсе не за то, что отец двоечника бросал страстные взгляды на молоденькую. Конечно же, нет! Как ни стыдно такое подумать. Ну да…

Осмотрев богатый выбор флакончиков и пудр у зеркала, а также клубок цепочек и ожерелий в шкатулке, Ванзаров вернулся к крюку. Было в нем что-то странное, что не давалось сразу. Какая-то неправильная деталь, что дразнила и манила разгадать ее. Он представил, как висело тело. Рядом подсвечник. Свечи новые, но верхушка оплавлена, фитилек обуглен. Их зажигали ненадолго. И аккуратно погасили. Зачем? Даже если утром зажечь свет, на это никто не обратит внимания. С улицы вообще никому дела нет, что там, в окнах «Центральной», творится. У половых и коридорных полно других забот, кроме как следить за светом. Для чего свечи зажгли и погасили? И куда делись обгоревшие спички? Лукина не курила. Папирос или коробков с серными спичками в номере нет.

Родион оглянулся. Лакированный паркет не оставил следов. Между чемоданами был заметен узкий проход, который заканчивался стенкой и крюком. Он прошел по нему до противоположного конца. И еще раз проверил стул.

Неясно только одно: как барышню заставили накачаться хлороформом так, что она не оказала даже слабого сопротивления. Никаких, даже мельчайших, следов борьбы нет. Раннего гостя впустили как своего. Кто же этот близкий друг? Или подруга?

Ответов было много, но каждый из них обладал маленьким недостатком: всего лишь предположение. Никаких доказательств. Ни один из ответов не подсказывал, как избежать следующей жертвы. Ванзаров был твердо уверен, что к этому все идет.

Прав Аполлон Григорьевич, уж слишком чисто работает убийца. Не оставляет следов. Что тут сделать? Не поднимать же всю полицию. Быть может, воспользоваться именем князя Юнусова? Дескать, требуется всеобщая тревога, иначе убийцу юноши не найти. И под этим прикрытием… И что? Поставить по филеру рядом с каждой любовницей?

Прикинув последствия, Родион отказался от соблазнительного обмана ради высокой цели. Сетью убийцу не поймать. Нужна тонкая наживка.

* * *

Оркестр гремел скрипками, трубы выдували фальшь. В сигаретном тумане никому до этого не было дела. Гости отдавались веселью. Было начало вечера.

Ленивой походкой в зал зашел молодой человек откровенно модного вида. Как будто спрыгнул с картинки журнала. Завитки его волос лежали особо изысканным образом. Лицо выражало ленивую презрительность, а заколка галстука поражала неприличным брильянтом. Перстень с тяжелым камнем и массивная цепочка на жилетке довершали оглушительный вид. Он оглядел ресторан, как осматривают сборище черни, недовольно хмыкнул и поманил официанта. Просить не пришлось. Сам собой возник лучший столик, то есть в первом ряду перед оркестром. На нем — ведерко с шампанским и хрустальный бокал.

Юноша небрежно закинул ногу на ногу и демонстративно швырнул червонец. Официант переломился в поклоне, пожелал приятного вечера и готов был явиться по мановению мизинца.

На юношу посматривали со всех столиков. Откровенно наглый богач в столь юном возрасте привлекал внимание. Его обсуждали и осуждали, завидовали и спрашивали: «Кто такой?» Молодой человек был новым лицом. Из постоянных гостей его никто не знал, но тут же выдумывал разные небылицы. Многие с ним желали познакомиться, но надменный вид и стиснутые губы отбивали желание. Чего доброго, позора не оберешься. Особое желание разгадать загадку мучило барышень. Женщины вообще падки на блеск брильянтов. А от этого юнца блеск исходил нестерпимый. Ему посылали томные, несмелые, откровенные и даже вызывающие улыбки. Его же взгляд небрежно проскакивал мимо. Словно обычными женщинами пресытился. Такой нежный возраст, а устал от жизни.

Между тем богач и прожигатель жизни вынул платок и промокнул лоб. Внимательный взгляд заметил бы, что воздушную материю он сжимает излишне сильно, словно не хочет показать дрожь в пальцах. Но кто бы посмел изучать его пристально или распознал, что вместо лиц он видит размытые пятна? Так действовало нервное возбуждение.

Положив руку на стол, он нашел ей занятие хрустальной ножкой бокала. Другая пряталась в кармане, чтобы впиться всей пятерней в лодыжку.

Он еще раз изучил зал, со всем равнодушием, на какое был сейчас способен, и уставился на оркестр. Там двигались разноцветные тени. Зрение не желало слушаться. Самое тяжелое — непредсказуемое ожидание. Пригубив бокал так, чтобы не хлебнуть шампанского, медленно и глубоко вздохнул, успокаивая нервы. «Надо терпеть и ждать», — сказал он себе. Быть может, сколько еще вечеров предстоит. Все хорошо, все идет как надо. Кажется, впечатление удалось. Осталось дождаться результата.

Оркестр отыграл номер и взял перерыв. Голоса стали громче, смех и звон сменили музыку. Он натужно зевнул. Что-то блеснуло с краю.

Откуда-то возникла дама в платье, отливающем блеском черных брильянтов. Она с интересом разглядывала юнца.

— Мы с вами не знакомы? — спросила она так заманчиво и уверенно, словно иначе и быть не могло.

Николя медленно и цинично осмотрел фигурку, волнующую изгибом упругих форм, которые вдруг разобрал отчетливо:

— Я бы вас запомнил.

Комплимент даме понравился, она улыбнулась таинственно и маняще. А может, показалось в сигаретной дымке.

— Так что же мешает это сделать теперь! — сказала она.

Николя подвинул соседний стул, даже не привстав. Как настоящий хамоватый барин. Дама не обиделась, а скользнула на самый краешек. Так чтобы изгиб полуоткрытой спины выгодно смотрелся. Из дыма соткался официант с другим бокалом, горкой пирожных и вазой невесть откуда взявшихся фруктов. Как видно, держали для особых гостей. Коля не думал заказывать столько. Он благосклонно кивнул, дескать, угадано верно, и наградил усердие другим червонцем.

Дама подняла бокал:

— За что выпьем, прекрасный незнакомец?

— За вас, прекрасная незнакомка, — ответил Коля, отгоняя мысль о пирожных. Не время сейчас для пирожных, не едят миллионщики пирожных, разве только с золотым песком.

Она опускала глаза, следя над краем бокала. Коля помнил, чего нельзя делать, но вынужден был пропустить большой глоток.

— Откуда вы, кто вы? — спросила дама, положив обнаженную руку в опасной близости от его пятерни.

— Из Иркутска, приехал осмотреть столицу, — сказал Коля, стаскивая пальцы со стола. — Николя Гривцов… А вы?

— Зовите меня Искра.

Действительно, в зрачках ее словно искорка блеснула. Такая, что…

Коля медленно и лениво перевел дух.

— Чем занимаетесь в Иркутске, Николя?

— Скука, тоска. Негде весело время провести…

— У вас собственное дело? — Она повела плечами.

Миллион солнечных иголок вонзились ему в глаза, жар открытого лифа обдал щеки.

— Не то чтобы дело… — Коля оторвался от горячего зрелища, сохранив присутствие духа. — Так, бездельничаю, жду наследства… Надеюсь хоть в столице тысчонок десять просадить. У нас, поверьте, совершенно негде…

Искра наивно и чисто улыбнулась:

— Как это скучно ждать наследства, наверное. Есть ради чего тратить самые лучшие годы юности?

— Не так чтобы очень… Ну, рудники золотые в Манчжурии, заводики всякие, пароход на Ангаре, леса там разные кедровые, еще кое-какие угольные шахты, так — всего понемножку. Скукота…

— Деньги не должны мешать радоваться жизни.

— Что поделать, никуда не денешься, надо нести эту ношу. — Коля изобразил тяжкий вздох хронически богатого человека. Хорошо его матушка не видит.

— Вам надо познать счастье, — сказала Искра и протянула ладонь: — Дайте мне руку…

Коля подчинился. Она повернула его кисть к свету, что-то изучая на коже. При этом невольно сжала тонкими пальчиками его ладонь. Гривцов ощутил удар тока, словно его засунули в розетку.

— Никогда не видела таких удивительных линий, — сказала она в задумчивости. — Знаете, что вам суждено?

Коля в общих чертах представлял свою карьеру до чина тайного советника.

— Вам суждена безумная страстная любовь, которая перевернет всю вашу жизнь… — пояснили ему. — Я уже завидую этой счастливице!

Надо что-то делать, буквально спасаться из западни! Коля убрал руку и наполнил бокалы:

— Быть может, я нашел ее.

Искра посмотрела сквозь шампанское, как сквозь волшебное стекло:

— У вас в Сибири все такие горячие?

— Мы умеем оценить редкий брильянт с первого взгляда.

— Вот как? — Она звякнула о край Колиного бокала и сделала большой глоток. — Что ж, все в руках судьбы… У меня появилась идея. Хотите, покажу столицу такой, какой никогда не увидите?

— К вашим услугам.

— Тогда встретимся завтрашним вечером здесь.

— Как прикажете. Может, за вами заехать?

— Увидимся здесь…

— Но почему? Я взял выезд, поедем в любое место.

— Начнем здесь. Считайте это моим маленьким капризом.

— Ну, извольте… Хотя тут не очень-то…

— Дайте мне слово, что завтра встретимся здесь!

«Слово сыщика!» — чуть не ляпнул Коля, но вовремя исправил «сыщика» на «джентльмена».

— Ждите меня с нетерпением, мой славный Николя. — Искра поднялась, молниеносно коснулась его рта разгоряченно-мягкими губками и пропала в толчее. От нее остался след манящих искорок. Да и те растаяли в душной атмосфере.

Сгоняя легкое одурение, Коля потер виски.

Испытание потребовало значительно большего. Буквально мобилизации всех его сил. На такое он, признаться, не рассчитывал. Но обратно не повернуть. Главное сделано: рыбка заглотила наживку. Вот оно! Осталось подсечь. Лишь бы денег у Лебедева хватило. А не хватит — так он свои добавит. Ради такого дела ничего не жалко. Только бы не оплошать завтра, не испортить игру. Интересно, сколько его на веревочке будут водить? Хорошо бы дня два, не больше. Терпение ведь не железное, и так чуть было не проговорился.

Поразмыслив, Коля все же нашел, что держался молодцом и потому заслуживает маленькое поощрение. Наплевав на статус миллионера, он принялся за пирожные. В конце концов, наследник золотых рудников и не такое может себе позволить. Не пропадать же добру!

В трактире Горюнова, за два квартала отсюда, Аполлон Григорьевич терпеливо сносил загул ремесленников, сам же пил чай и трескал леденцы. Подмога держалась трезвой.

* * *

4-й Казанский участок встречал утро в напряженной тишине. Не было привычной болтовни за чашкой чая, пристав не распекал городовых, даже участковый доктор Синельников не показывался из медицинской. Чиновники Редер и Матько боялись нос поднять от бумаг. А коллежский секретарь Кручинский всей головой нырнул в давно закрытое дело. Только шорох перьев да осторожный скрип сапог нарушали священную тишину. Такого старания участок не видел никогда. Хуже, чем перед приемом высокого начальства. Каждый так усердно старался заниматься хоть каким-то делом, чтобы не смотреть в дальний угол. И все равно, как назло подмывало. Нет-нет, да и покосятся: как там этот, недавно как покойный…

А этот словно не замечал, какой порядок воцарился в присутственном месте. Сидя за своим столом, оказавшимся вдруг таким уютным, если не сказать родным, Родион занимался делом, которое ненавидел от души, но поручить его было некому. Он писал запросы. Коллежскому секретарю Ванзарову требовалось получить сведения у паспортного стола: когда и где пребывали в столице барышни Кербель, Саблина и Лукина.

Закончив трудное дело и перемазав пальцы чернилами, Родион с ненавистью посмотрел на чистые бланки. Так отвык он от священной волокиты русского чиновничества. Как просто: спросил — получил ответ. Нет, надо, чтоб официальным образом, по почте или с курьером, да еще под грифом участка, да еще с печатью… О, какой ад! И всего-то надо узнать: не было ли в последнее время снято со счетов нескольких господ внезапно крупной суммы. Все они на службе государства, ныне или в отставке, и жалованья с пенсией хранились в соответствующем банке. Все на виду, так сказать.

Закончить столь интересное занятие было не суждено. В участок свежим ветром ворвался Лебедев, который грыз леденцы с веселым треском. Аполлон Григорьевич водрузил желтый чемоданчик прямо на бланки и озорно подмигнул:

— Как успехи, Орфей вы наш сыскной?

— Ищем, — кротко ответил Родион, безжалостно втыкая ручку в чернильницу.

— Ну конечно! Вы же у нас сыщик. Хоть и не любите это слово. Ищите, ищите…

— Удалось выполнить мою просьбу?

— Это какую? — спросил Лебедев, аппетитно хрустнув леденцом. — Ах да, страхи вздорных барышень… Нет, коллега, не успел, столько дел, руки пока не дошли. Но вы не переживайте, это не понадобится.

— Гривцов добился поразительных успехов?

— Что-то вроде того. Осталось совсем недолго, день или два.

Ванзаров вытащил из-под сундучка безнадежно смятый лист и тщательно расправил.

— Втравили романтического мальчишку в авантюру? — спросил он.

— Как могли такое подумать! Чтобы я?.. Чтобы втравил?.. Это вообще не мое дело, вы сыском занимаетесь. А мы так, тут ковырнем, там надрежем.

— Аполлон Григорьевич, прошу отнестись серьезно. Не вздумайте сделать из Гривцова наживку. Это плохо кончится.

Лебедев с досады выплюнул леденец, не заботясь о приличиях:

— С чего взяли?

— Это можно прочесть по вашим глазам, — ответил Родион.

— Ничего вы там читать не можете… И вообще я же сказал: все будет хорошо. Надо подождать.

— Повторю: копать в деле князя Юнусова — бесполезно. Там все кристально ясно.

— Не надо мне повторять, я еще не выжил из ума.

— Куда делся ваш перстень, позвольте узнать?

Криминалист выдержал удар с блеском, только закусил свежей конфеткой:

— Это, как его… Отдал ювелиру камень отшлифовать.

— А часы сегодня дома забыли? — спросил Родион.

— При чем тут часы? Ну, сломались, отдал в починку, через три дня вернут…

— Позвольте узнать: ваша заколка для галстука с брильянтом случайно не попала к антиквару?

— О, как замучил! Цела и невредима. Что мне ее, на службу надевать?!

— Не хочу вас обидеть…

— И так уже обидели, дальше некуда!

— …но не стоит играть жизнью почти еще ребенка.

— Никем я не играю! — крикнул Лебедев так, что чиновники пуще зарылись в бумаги. — Была бы охота грех на душу брать.

— Крайне признателен. Я вам верю… Надо опросить как можно больше ваших друзей. Кто еще, кроме господина Пигварского, может быть в этом списке?

— Всех не сосчитать… — Аполлон Григорьевич принялся загибать пальцы, бормоча под нос. — Человек пятнадцать наберется, не меньше.

— Вот и займитесь. Если, конечно, нет более важных дел.

Ванзарову погрозили пальцем:

— О, какая ехидна! Жулик, и есть жулик. Вот чего добились за вчерашний день без моей неоценимой помощи?

— Узнал возможного убийцу, — сказал Родион.

От неожиданности Лебедев перестал жевать:

— Вот даже как. И кто же это?

— Фамилию назвать не могу. Зато понимаю, кто им не мог быть.

— Ах, это… — Лебедев расцвел благодушной улыбкой. — Игры логики. Что ж, результат, можно сказать, приблизительный. А можно и нулевой.

— Какой есть. Могу попросить о помощи?

Родиону распахнули широчайшие объятия:

— Давно бы так! Сколько угодно! Просите чего хотите.

— Где располагается салон Монфлери?

— Располагается в конце Гагаринской улицы, но соваться туда бесполезно.

— Просто хотел подстричься, освежиться, так сказать…

— Знаем мы вас, освежительных! — Лебедев погрозил все тем же мощным пальцем. — Разнюхать что-то хотите. Но ничего не выйдет. Без моей помощи, конечно.

— Салон глубоко секретный?

— Нет, даже вывеска имеется. Но зайдете с улицы, вами и заниматься не станут. Вернее, назовут цену в пятьдесят или сто рублей.

— Это неразумно дорого для стрижки.

— Не то слово. Лично мне она обходится в червонец.

— Но это просто грабеж! — оскорбился чиновник полиции.

— Такую цену могут предложить только постоянным клиентам. Или новым, которых приводит постоянный клиент. Все строго. Ну так как, пригодится вам еще старик Лебедев?

Родиону было ужасно жалко десяти рублей. С тех пор как вернулся издалека, жалованье ему выплатить не успели, а своих денег оставалось в обрез.

Аполлон Григорьевич широким жестом хлопнул по плечу:

— Ладно, угощаю на первый раз. В два часа и без опозданий. Месье Монфлери не терпит опозданий.

— Парадный мундир надевать? — скромно спросил Родион.

— И шпагу пристегните. Все-таки в священный храм куаферного искусства приглашены.

— Если не заржавела — обязательно пристегну…

— Как же мне вас не хватало, дорогой вы мой! — вскричал Аполлон Григорьевич, но от бурного выражения чувств удержался. Только спросил: — Как собираетесь убить время?

— Буду искать убийцу. Других развлечений нет.

— Молодец! А мне можно с вами?

— Был бы рад, но боюсь, что дама может испугаться такого количества блестящих мужчин из полиции.

— Что за дама? — спросил Лебедев с явным интересом.

— Жена одного из ваших знакомых.

— Смотрите там, не особо перья распускайте. И не опаздывать, как договорились!

Смахнув чемоданчиком стопку бланков, Лебедев покинул участок, чрезвычайно довольный собой.

* * *

Коля погибал от скуки. Он испробовал все развлечения, какие можно найти в номере дорогого отеля. Заказал себе завтрак. Приказал почистить обувь и костюм. Повисел на подоконнике, разглядывая набережную реки Мойки. Покидал подушки в потолок. Повалялся вверх ногами на всех креслах и диване. Измерил шагами длину и ширину гостиной. Затем провел измерения при помощи растянутых пальцев. Испробовал кидание бумажным шариком в фарфоровую вазу. Попинал шарик по паркету. На этом развлечения кончились. Осталось только валяться и смотреть в потолок. Ну не спать же. Даже представить сложно, как тяжело дается безделье.

И вдруг светлая мысль осенила его юную голову. Почему бы ему не пройтись в новом облике по Невскому проспекту? Проветрится, а заодно тренировка перед вечерним боем. Отработать на живых людях повадки наследника рудников. Взгляд ленивый, манеры деспотичные, осанка вызывающая. Ну и все в таком роде. Он ведь не просто будет гулять, а оттачивать мастерство перевоплощения. Искра — дама с тонким чутьем. Только дай слабину — сразу смотает удочки. Тренировка и еще раз тренировка!

Не теряя драгоценного времени, он тщательно оделся, взбил новые кудри, нацепил золотые побрякушки и был готов.

Выход из гостиницы получился как нельзя лучше. Швейцар не только распахнул парадную дверь, но и сник в глубоком поклоне. Коля сунул ему трешку. Как принято у миллионеров. Он пошел к Невскому, купаясь в женских взглядах. Как все-таки мало надо, чтобы замухрышка в ношеном пальто стал притягивать их внимание. О женщины… Бросаетесь на блеск и мишуру! И не замечаете истинных достоинств. Ну ладно…

Коля лениво переставлял до блеска начищенные ботинки, высокомерно вертел головой и всячески изображал презрение к серой толпе. Солнце слепило глаза, он не разбирал лиц, только силуэты. Вдруг что-то впилось в плечо и впечатало в мостовую. Он чуть не грохнулся спиной. За подобное поведение с важной персоной полагается немедленное возмездие. Гривцов развернулся, занеся язык для гневного слова, как язык его застрял в горле.

Пристав Бранденбург стоял перед ним, уперев руку в бок.

— Вот, значит, как, прохлаждаемся, — сказал Адольф Александрович.

От звука этого голоса нахлынули горькие воспоминания. Наследник рудников ощутил предательскую слабость в животе.

— Я… Это… — пропищал он.

— Службу прогуливаем, в участок вторые сутки не являемся. А все почему? А потому, что господин Гривцов изволят прогуливаться на солнышке… Чудесно…

— Это… значит… задание… — кое-как выдавил Коля.

— У вас задание бездельничать? Так теперь называется «предоставить для особых поручений»? Такие у вас особые поручения — на солнышке нежиться?

Приставу явно не давало покоя весеннее светило. Коля хотел объяснить, что это совсем не то, что можно подумать. Он на ответственном задании, можно сказать — рискует жизнью. И даже сейчас напрягает все силы, чтобы войти в образ. Но из горла раздался жалкий хрип. Наследник буквально потерял голос от расстройства.

— Вам и сказать нечего? — обрадовался пристав. — Каков герой! Молчать будете в другом месте. А у меня разговор с такими господами короток — за ушко и на солнышко!

Железная лапа сжала ухо и вздернула. Коля взвизгнул, вырвался что было сил и бросился наутек.

Роскошный наследник несся, не разбирая дороги, толкая прохожих. На него оборачивались и высказывали замечания о дурном воспитании. Но ему было все равно. Он не оглядывался, преследует Бранденбург или отстал. Какая теперь разница.

Ухо жгло раскаленным углем, на глаза навернулись слезы. Хуже всего был позор, в который его окунули, как паршивого котенка в лужу. Это же надо: чиновника полиции прилюдно оттаскали за ухо. Чего доброго в газетах опишут: занятный случай на проспекте — пристав оттаскал за ухо барчука. Будет смеху. Лишь бы никто не видел. Лишь бы пронесло. Этого Бранденбургу никогда не забудет. И не простит. Между ними — кровная месть и кровавое ухо.

Коля влетел в отель, чуть не вышибив дверь, швейцар еле успел отскочить, и закрылся в номере.

Честь растоптана, надо спасать ухо. Где это видано: наследник миллионов — а ухо красное! Полная катастрофа.

* * *

Елена Михайловна гордилась своей фигуркой. Такой миниатюрной и стройной женщины она нигде не встречала. Во всяком случае, в обществе, в которое она входила с мужем. Не самое аристократическое, но все люди с положением, умеющие ценить женскую красоту. Так вот. Она имела твердую репутацию самой изящной из супруг. Это изящество не испортили ни рождение двух очаровательных малышей, ни семейные хлопоты, ни домашние заботы. Она сохранила юную талию, и бедра ее до сих пор вызывали восхищение. Елена Михайловна прекрасно знала, какой огонек блестел в мужском взгляде, когда она в облегающем, по моде, платье входила в гостиную или бальную залу. Этот взгляд, тревожащий и волнующий, был ей приятен и даже необходим. Этого взгляда она ждала и от каждого мужчины как подтверждение, что и в тридцать лет свежа и стройна.

Однако молодой человек, вызывающе симпатичный, особенно в части вороненых усов, не думал выразить хозяйке ничтожный комплимент. В голубых глазах его Елена Михайловна не нашла ни восхищения, ни задора, ни соблазна. Он смотрел так… Она не могла объяснить, что было в этом взгляде. Как будто юноша видел ее насквозь, до самых глухих закутков души, при этом не сомневался в своем превосходстве. Было еще в этом взгляде что-то совсем уж циничное, но Елена Михайловна не разобрала, что именно, и только обиделась проявленным невниманием. Она взглянула в зеркало — может, с одеждой непорядок. Нет, новое платье с нежным отливом сидело отлично. И фигуру ничто не портило.

Елена Михайловна успокоилась, решив, что юноша подслеповат или совершенный чурбан, раз его не тронула такая красота. Когда же узнала, что гость из полиции, даже обрадовалась. Вот в чем дело! Ну конечно, у них там, в полиции, нет приличных мужчин, одни олухи. И все-таки не похож он на законченного дикаря. Есть в нем что-то притягательное, словно искорки вспыхивают. Она посчитала, что молодой человек заслуживает ласки. И предложила ему садиться.

Пока его разглядывали, Ванзаров успел оценить потуги хозяйки на аристократический стиль. Потуги были серьезные, бронза и портьеры на нужных местах. Но вот легкость настоящего стиля пока не давалась. Ничего, и это придет к ее детям. Если, конечно, отец семейства на скромной должности поддержит достаток.

— Прошу простить за беспокойство… — сказал он, поигрывая усами. — Занимаемся проверкой одного дела. Потребуется задать некоторые вопросы. Без протокола, разумеется.

Изящную даму совершенно не волновал приход полиции и дело, за которым пришли. Она предложила чаю. Сама безмятежность, да и только.

— Вам знакомы госпожи Основина или Милягина?

— Конечно, знакомы… Мы что-то вроде подруг. — Елена Михайловна похлопала ресницами, густыми и длинными. — Они очаровательны. Несмотря на различия и кое-какие сложности, мило проводим время. В конце концов, мы — женщины, супруги. У всех нас дети, нам есть о чем поговорить. Идем в кафе, пьем шоколад, угощаемся пирожными. Вам, мужчинам, не понять этих мирных радостей.

— Откройте секрет: что за сложности такие у дам? Возраст вам не помеха.

— Извольте. Екатерина Семеновна…

— Основина? Дама высокого и крепкого сложения? — вставил Родион.

— Если говорить так откровенно… Она слишком все принимает близко к сердцу. Слишком нервная и, я бы сказала, истеричная натура. Может разрыдаться из-за любого пустяка. Вечно ее гложут страхи, вечно переживает за карьеру мужа и что его обойдут с очередным чином. Темы ее разговоров печально однообразны…

— Любопытно… А госпожа Милягина?

— Серафима Павловна… Такая… — Дама подыскивала дипломатичный эпитет. — Такая толстушка, настоящая полковничиха, командир. Совершенно не умеет спорить. Все должно быть по ее. Иногда даже грубости допускает. Совершенно вздорный характер. И мужа своего под каблуком держит. И детей — в ежовых рукавицах. Диктатор в юбке. Даже мною порой берется руководить. Это так забавно.

— Когда последний раз виделись все вместе?

— Наверное, с неделю назад. А это так важно?

— В своих беседах вы касаетесь деликатных тем?

Елена Михайловна удивленно подняла бровки:

— Это каких же?

— Скажем, любовницы ваших мужей.

— Вы уверены, что имеете право задавать такой вопрос даме?

— Иначе не стал бы вас беспокоить, — ответил Родион.

— Раз таковы наши законы… Не скрою: Катя и Серафима частенько жаловались, что их благоверные то и дело смотрят налево.

— Какие предлагались методы воспитания?

— О чем вы! — Елена Михайловна очаровательно, как умела, улыбнулась. — Как мы можем воспитывать наших мужей? Мы же от них во всем зависим. Тем более дети…

— Значит, к любовнице вашего мужа вы относитесь с терпимостью.

Она погладила юбку и ответила без намека на кокетство:

— Мой супруг отдает все силы и средства нашей семье. Ему чуть больше тридцати, молодой мужчина, страсти кипят. На некоторые вещи умная жена смотрит снисходительно или не замечает их вовсе.

— Знаете эту барышню?

— Вот еще! Не в дом же ее приглашать.

— Но вы ее видели. Видели их вместе.

Госпожа Пигварская не удержалась от вздоха:

— Это было случайно. На Невском… Я приложила много усилий, чтобы Леонид Самойлович об этом не узнал. Он чудесно заботится обо мне и нашей семье. Надо уметь прощать чужие слабости. Я всего лишь слабая женщина.

В гостиную, откуда ни возьмись, влетела зимняя муха. Одурев от раннего пробуждения, жирная, как шмель, она металась от окна к двери. Елена Михайловна извинилась, взяла с ближнего кресла клубок пряжи, прицелилась и бросила. Удар был такой силы, что муха пала на ковер, сраженная клубком. Хозяйка не поленилась встать, раздавила шелковым носочком бьющееся на спине насекомое, кружевным платочком собрала останки и выбросила его в форточку. Сев на диванчик, она улыбнулась игриво-невинной улыбкой, словно приглашая продолжить допрос.

Спокойствие хрупкой женщины было поразительным. Куда более поразительно — равнодушие к расспросам полиции.

— Позвольте небольшую историю… — сказал Родион, рассматривая пальчики, запятнавшие себя убийством мухи. — Надеюсь, она останется исключительно между нами.

— Можете не сомневаться.

— Крайне признателен. За последние несколько дней полиция обнаружила трех барышень, которые были убиты хладнокровно. Так случилось, что две из них — любовницы господина Основина и Милягина.

Елена Михайловна не отвела прекрасных глаз:

— И вы полагаете, что Катя и Серафима имеют к этому отношение?

Для скромной домохозяйки она соображала слишком шустро. Если опять не сказать — поразительно.

— А как вы полагаете? — спросил он.

— Чего ждете от меня, господин Ванзаров?

— Всего лишь опровержения. Как от подруги.

Она задумалась о чем-то, Родион не тревожил.

— Это было, наверное, до Нового года… — вдруг сказала она. — Ну конечно, тогда еще был снегопад. Мы сидели в нашем кафе, пили самый лучший в столице шоколад, и вдруг Катя…

— Основина?

— …да-да, сказала, что больше не может терпеть, как из нее делают дуру. Так и сказала. Серафима поддержала и сказала, что у нее давно руки чешутся. Не пора ли что-то делать с мерзавками. Я, конечно, потребовала прекратить подобные разговоры, но их было не остановить. Катя стала вслух фантазировать, что бы она сделала с… ну, с той барышней. А Серафима ей только поддакивала и подсказывала, как бы она расправилась. Они сошлись на том, что их следует крепко наказать. Так, чтобы не могли портить ничью жизнь…

— Чем же кончилось это совещание?

— Ничем. Мы разошлись… Но эта тема нет-нет, да и проскальзывала между ними. Как будто Катя с Серафимой о чем-то договорились и при мне стесняются обсуждать детали. Я делала вид, что не понимаю. Они объясняли все шуткой.

— Когда было назначено наказание?

— Ах, да поймите: при мне разговор заходил урывками и намеками. Будто уже все решено и осталось подождать подходящего момента.

— Он настал.

— Как? — Госпожа Пигварская вдруг поглупела.

— Их убили, — пояснил Родион.

— Нет, нет… Это невозможно. Чтобы Катя или Серафима своими руками…

— Для этого не надо пачкать свои ручки.

— Да поймите же: женщину не надо убивать, чтобы испортить ей жизнь. Достаточно отнять ее красоту. Навсегда… Вот это будет наказание.

Ванзаров показательно задумался, как будто перед ним раскрыли истину во всей наготе.

— Пожалуй, вы правы… — сказал он, выдержав паузу. — Но как быть с вашей… простите, с любовницей вашего мужа?

— А что с ней? — опять не поняла Елена Михайловна.

— Она в числе трех. Ее убили первой.

— Я не имею к этому никакого отношения… — быстро сказала она.

— Не сомневаюсь. У кого из ваших подруг медицинское образование?

— Кажется, у Кати… — Пигварская помедлила. — Нет, у Серафимы Павловны, точно! Она же была медсестрой. В госпитале с Милягиным познакомилась, когда он был простым ротмистром. Частенько рассказывала, каким был недотепой. А вырастила из него настоящего полковника.

— Она была знакома с хирургией?

— Ассистировала при операциях. Помогала вытаскивать осколок из ноги Милягина.

— Сильная женщина.

— О, вы не знаете насколько! Она телом расползлась, совсем за собой не следит, но кулак у нее совершенно мужицкий.

— Когда-нибудь слышали о Марии Саблиной?

— Ни разу… А кто это?

— У вас гувернантка?

— И не одна. — Заботливая мать не скрывала гордости. — У моих крошек есть все, что только можно представить. Это такое счастье для матери.

— У вас такой свежий цвет лица. Сразу заметно: много времени посвящаете прогулкам.

— Да что вы! — Она была польщена. — Только с детьми и выхожу. Сейчас и гулять-то можно только по утрам, пока светло.

— Быть может, знакомы: Зинаида Лукина или Ольга Кербель?

— Ничем не могу помочь… Право, уже так много времени. Мне пора кормить моих малышей…

Легким движением Ванзаров вынул снимки и развернул.

— Не узнаете, кто из них… — спросил он.

Елена Михайловна сморщила носик, сощурилась, что выдало ранние проблемы со зрением и упорное нежелание носить очки.

— Какие неприятные снимки… — сказала она.

— Полицейская фотография с места преступления. Так кто?

— Кажется, она…

Пальчик госпожи Пигварской указывал на Марию Саблину. Это было чрезвычайно интересно. Но тут гувернантка ввела в гостиную детей — девочки-погодки трех и четырех лет. Они бросились на мать и повисли на ней. И она растворилась в детях. Взгляд ее стал нежным и застенчивым. Хрупкая женщина давала понять, что посторонним следует иметь такт и проваливать как можно скорее.

Полиция не посмела отравлять семейный рай.

* * *

Аполлон Григорьевич рассматривал несчастье с профессиональным интересом:

— Повторили подвиг барона Мюнхгаузена? За неимением косички использовали ухо? Похвально. В ваши годы я тоже питал нездоровую страсть к экспериментам. Только все больше с порохом и ядами.

Коля прикрывал пострадавший орган ладошкой.

Чего только с ним не делал! И мокрое полотенце прикладывал, и лед приказал принести, даже растительным маслом растирал. Ничего не помогало. Ухо горело бордовым цветом и распухало. Боль еще можно было терпеть, но вот стыд…

— Стало быть, одно к одному, — сказал Лебедев и потряс жестянкой монпансье, словно собирался бросить кости. — Игры заканчиваем, на этом все.

— Как все?! — ошалело спросил Коля.

— Как и не было. Сдавайте мой реквизит и выметайтесь домой. Костюм и прическу можете оставить себе. Утешительным призом.

Николя кусал губу и часто-часто моргал, чтобы совсем не разреветься:

— Это из-за… из-за моей раны?

— Из-за драного уха тоже. Ну посмотрите на себя: какой вы наследник? Гном драный, да и только.

— Это нечестно! — сказал Коля с таким бесконечным отчаянием, что и Лебедева проняло. Великий криминалист отбросил конфеты и сказал:

— Мы с вами не в штосс режемся, чтобы о честности говорить. Вы по малолетству не думаете. Но мне такое счастье непозволительно. Это не игра в шпионов и разбойников. Дело касается жизни. Вашей жизни. Я не могу рисковать таким бесполезным, но все же живым существом. Ванзаров меня живьем съест. И кровь выпьет, как вампир. Он теперь все может.

— Если я не приду, она поймет и исчезнет.

— Никуда она не денется… — пробурчал Лебедев, который думал примерно так же. — Ну, сбежит от «Неметти», появится в другом месте. Выследим, поймаем и допросим. И без вашей помощи. Настоящие профессионалы возьмутся. Хоть Курочкин, например. Отличный филер.

— Она слишком умная… Я… хорошо ее понял. Искра почувствует угрозу и сбежит.

— Дальше России не убежит, везде найдем.

Аполлону Григорьевичу явно не хватало уверенности. Он это и сам знал. Коля обострившимся чутьем напал на слабину:

— Значит, вы отпустите убийцу, на которой четыре жертвы? Что ж… Вам виднее, у вас опыт. Только она приедет в Москву или Нижний и там опять развернется. Сколько надо жертв, чтобы ее там остановить? Ни вас, ни Ванзарова туда не позовут. Спишут на самоубийство… И все…

Коля тяжело дышал. Вложив в тираду все силы, он забыл про боль. Разгоряченный мальчишка с красным ухом выглядел так умилительно героически, что Аполлон Григорьевич не выдержал:

— И что предлагаете вы?

— Я пойду сегодня на свидание к ней…

— Это исключено.

— Ну пожалуйста, ну давайте рассуждать логически… Можно?

— Валяйте, коллега.

— В «Неметти», среди народа, она сможет меня убить?

Лебедев промолчал.

— Вот! — оживился Коля. — А сегодня у нас только первое свидание. Я же еще как следует в нее не влюблен, как она считает. Ей надо, чтобы наследник поглубже заглотнул наживку. Понимаете? А мы тем временем сами ее подсечем. Я уже совсем в роль вошел. Так легко дается быть хамом, не поверите…

— Верю. Допустим, вы правы и сегодня она будет вас окучивать, как капусту с денежными лепестками…

— Так точно!

— Подождите, Гривцов, со своим энтузиазмом. Значит, какая ее цель? Убедиться, что у вас денег куры не клюют. Вчера она только пыль в глаза пустила. А сегодня должна вас как следует околдовать. Чтобы потом… Но это будет потом.

— И я о том же! Сегодня — совершенно безопасно. А там посмотрим. Ну пожалуйста, Аполлон Григорьевич… Ну последний разочек! Столько денег уже угрохали…

— Сегодня безопасно, говорите… — сказал Лебедев в задумчивости. — Еще разочек, говорите… Последний… А там видно будет…

— Ну так же! Вам и дожидаться в трактире не надо. Искра наверняка хвостом вильнет. Я сам справлюсь. Ведь первое свидание! Ну пожалуйста…

Уговоры были столь искренни, а порыв так горяч, что Лебедев сдался. Жалко стало бросать, раз затеяли. Он еще раз предупредил, что сегодня идут на дело в последний раз. Никаких попыток поймать убийцу с поличным не предпринимать. Напустить туману и выйти из игры. Шампанского не глотать, за словами и манерами следить, денег не жалеть. Каждую секунду быть начеку и помнить, что имеет дело не с женщиной, а с ядовитой коброй. Безжалостной отравительницей.

Коля со всем соглашался безропотно. При каждой возможности клялся, что лучше его сыграть золотопромышленника никто не сможет. И только в последний раз. И ни глотка шампанского. И постоянная бдительность.

— Только мне нужна ваша помощь, — сказал он совершенно удрученно.

— Что еще?

— Спасите мое ухо…

Лебедев фыркнул и полез в волшебный чемоданчик. Надо же привести наследника в товарный вид. А то, чего доброго, убийца рискует умереть от смеха. И как тогда торжествовать справедливости?

* * *

Приказчик относился к любви как мужик к старой кляче. То есть давно забыл, кто его кормит, а только бранил, не жалея сил. Терлецкий искренно считал любовь отъявленной глупостью, которую к своей жизни близко не подпустит. Брак он заключил по расчету: жена принесла приданое, деньги были отданы в рост. Так же выбрал место службы. Не зная привязанности ни к чему, Терлецкий готов был торговать чем угодно: хоть пенькой, хоть столовым серебром. Подвернулся счастливый случай. Он прикинул, что торговать цветами — не бочки ворочать. Легко и выгодно. Надо иметь хорошие манеры и каждому клиенту улыбаться. Что далось ему на удивление легко: кто не умеет любить, тому все безразлично. Привередливость клиентов он сносил с милой улыбкой, что так нравилась владельцу.

Магазин рос в доходах, и Терлецкий вместе с ним. Он не задумывался, что своим благополучием обязан тому, что искренне презирает, — разнообразнейшим причинам любви. Терлецкий лишь замечал, что выручка в этом году отличная. Февраль — месяц для цветов трудный. Святки давно прошли, а Пасха и Красная Горка со свадебным переполохом еще не скоро. Но любовь, не думая о правилах, превратила столичных жителей в клиентов «Ремпена». В неурочный месяц всему городу понадобились букеты. Терлецкий не задумывался над причинами, а складывал костяшки на деревянных счетах. Оформляя дорогой букет, он гордился собой: какие глупости устраивают другие мужчины. Не то что он.

Закрыв еще один безумный заказ, гора роз в кольце пальмовых ветвей, Терлецкий подумал: как приятно жить за счет чужих глупостей. Он бы себе такую дурь никогда не позволил. Подарил жене свадебный букет — и хватит. Деньги надо экономить, раз они так тяжело даются, а не разбрасываться на траву да цветочки. В доме следует расти деньгам, а не цветам. Прямо как у него. От этих приятных мыслей отвлек дверной колокольчик.

Терлецкий нацепил дежурную улыбку. И очень вовремя. Гость оказался из тех редких личностей, что вызывали в правильном характере неосознанное чувство хаоса и разрушения. Словно нелогичная, вздорная сила, для которой ничего не значат выгода, деньги и порядок, то есть истинные ценности обывателей. Увидев его лишь раз, другого Терлецкий не желал. Но что поделать, приказчику приказано улыбаться.

— Что вам угодно? — спросил он так нежно, как и любого клиента.

В этот раз гостю была угодна полнейшая глупость: ознакомиться с журналом доставки букетов. Терлецкий хотел вежливо отказать, но добродушный взгляд напомнил: из него вынут все, что пожелают. Он извлек конторскую книгу, в которой отмечалось исполнение всех заказов. Малоприятный господин изучал строчки, написанные ровным и правильным почерком, перелистнул назад, снова вернулся и ткнул пальцем в 5 февраля:

— Здесь указано, что доставка в «Дворянское гнездо» должна быть «как можно раньше». Это в котором же часу?

— Не позже восьми утра… — ответил Терлецкий и пояснил: — Пока розы еще свежи.

— Заказ был выполнен в срок?

Приказчик знаменитой фирмы с безупречной репутацией оказался в трудном положении: и запятнать нельзя, и соврать опасно.

— К сожалению, доставка была задержана до девяти утра, — сказал он. — Уверяю вас, букет оказался по адресу не позже половины десятого. Мы готовы были компенсировать неудобство. Но жалоб не поступало.

— Розы не успели подвезти? — спросил Родион.

— У нас это невозможно. Посыльный натурально проспал.

— Нервный юноша Казаров любит поспать?

Терлецкий счел, что ему и магазину будет выгоднее отделаться от лентяя при помощи полиции. И отступных платить не надо.

— Иван вообще странный, — сказал он, доверительно улыбаясь. — То ходит как сонная муха, то вдруг просыпается бурная деятельность. Берет все заказы, носится по городу как угорелый. Очень подозрительный тип. Мы уж сами хотели ему на дверь показать, но жалко юношу, думали: образумится. Но видно, не судьба…

— Давно Казаров так носится?

— Как вам сказать… Я особо не слежу. Быть может, месяц или два… Перепады настроения. Как женщина.

— Сколько он здесь служит?

— С полгода без малого.

— А раньше такое с ним случалось?

— Нет, раньше соблюдал дисциплину. Был примерным, можно сказать…

— Цветы ему запретили покупать тоже месяца два назад?

— Возможно… — ответил Терлецкий уклончиво и решил пошутить: — Я не веду этому учет.

— Как Казаров попал к вам в магазин?

— Самым обычным образом. Дали объявление на место, пришел он. Вид пристойный, на жалованье согласился, отчего не взять.

— Могу поспорить: его выгнали из университета, — сказал Ванзаров, приятно распушая усы. — Любовная история? Страсти? Измены?

— Вы правы… Отчислили с медицинского. Куда еще пойти недоучившемуся студенту? Он пришел к нам. Вот только причины отчисления не раскрывал. Я не настаивал. Лишь бы дело знал.

— Студент-медик стал посыльным?

— Сам бы не поверил! Скажу по секрету: Иван — личность оригинальная. Рта не открывает, все молчком. Думает о чем-то. В грезах пребывает. С нами не общается. Только поздоровается. Или в кладовке сидит, или по заказам бегает. Даже не знаем, где угол снимает. Друзей его никогда не видели, все время в одиночестве.

— Неужели совсем нет ни друзей, ни знакомых?

— Кажется, упоминал про дружка в городской управе, и только. Когда ему цветы покупать запретили, пригрозил: дескать, у него знакомства в градоначальстве. Но кто же в такую глупость поверит?!

— Разумно, — согласился Родион. — Хлороформ в хозяйстве держите?

Маска добродетели подернулась трещиной:

— Зачем нам хлороформ?!

— Чтобы цветы сохранять.

— У нас лед и проверенные средства.

— Казаров опять в кладовке спит?

И этот поворот Терлецкий успешно одолел.

— Представьте, привел себя в порядок, — сказал он, несколько смущаясь, словно в этом была его вина. — А то последнее время являлся в таком виде, что хуже дворника. Пальто в грязи, сам весь измятый, да и попахивало от него дурным душком. Я строго пригрозил: или берет себя в руки — или вон отсюда. Видимо, внял голосу разума. Боится потерять место.

— Похвально. Где его найти?

— Отправился с очередным заказом… Будет с минуты на минуту, если опять не пропадет… А вот и он…

Колокольчик обрадовал нежным звоном.

Казаров изменился в лучшую сторону. Пальто было вычищено, воротничок держался накрахмаленным блеском, галстук ровно и строго повязан. Лицо знаменитой фирмы, не иначе. Заметив Ванзарова, он подался назад, но дверь за ним уже закрылась. Иван остался на месте.

— Позвольте нам пройтись… — сказал Родион, указывая на посыльного.

Терлецкий был рад избавиться от обоих.

Ванзаров, вежливо, но крепко прихватив локоть Казарова, вывел его на улицу. И взял так, словно они давние друзья, прогуливаются вместе. Иван не оказывал сопротивления. Не пытался бежать. Не рвался на свободу. Покорно шел рядом, глядя перед собой. Даже пальто не застегнул.

— Вам стало лучше?

— Да, — ответил Иван.

— Что за недуг вас мучит? В прошлый раз были в таком нервном состоянии.

— Со мной такое бывает.

— Вы, как медик, знаете свой диагноз?

Иван покосился на спутника:

— Уже донесли… Да, я знаю свой диагноз.

— У меня есть друг, который хорошо разбирается в таких вопросах… — сказал Родион.

— Ваш друг не поможет. У меня случаются провалы в памяти. Внезапно.

— Не помните, где были всю ночь.

— Да.

— Только ночи забываются?

— И дни. Целые недели. Месяцы.

— Но потом память возвращается.

— Частично.

— Помните адреса, по которым бывали?

— Иногда.

— Могу напомнить. Скажем, 6 февраля утром вы прибыли в гостиницу «Центральная».

— Возможно.

— А 1 февраля — в гостиницу «Эрмитаж».

— Наверное.

— 5 февраля вам полагалось букет доставить в «Дворянское гнездо».

— Я знаю.

— Почему опоздали?

— Проспал…

— Все заказы ранние, на восемь часов.

— Обычное дело.

— Кому букеты отдавали?

— Я не помню.

— Как же вы без часов: посыльный должен следить за временем.

— У меня их больше… — Казаров запнулся. — У меня их теперь нет.

— Не помните, где потеряли?

— Нет.

— Могу помочь. — Ванзаров улыбнулся на опасливый взгляд. С такого расстояния синие круги у Ивана под глазами заметны. Хотя и припудрены. Лицо усталое, почти изможденное.

— Как поможете? — наконец спросил Казаров.

— Скажу, где они сейчас.

— Вы не сможете.

— Нет ничего проще: часы в ломбарде. Заложены, чтобы иметь свободные деньги. Видите, я о вас много чего знаю.

— Вы ничего не знаете.

— Цветы где теперь покупаете?

— Нигде.

— Там же и ботинки стоптали?

— Я посыльный. Мне полагается.

Родион остановился и выпустил его руку:

— В прошлый раз вам не до того было. Могу теперь спросить?

Казаров стоял, опустив руки, ко всему безразличный. Вид его словно говорил: «Делайте, что хотите, мне все равно».

— Чего так испугались в «Дворянском гнезде»? Утро светлое, барышня без внешних дефектов. Отчего такая истерика?

— Я очень испугался, — ответил Иван.

— Чего именно?

— Мне надо идти. Меня ждут. Извините.

Казаров еле заметно кивнул и направился к магазину. Он шел, как бумажный солдатик, который боится шевельнуться — упадет и не встанет. Родион ждал, пока за ним закрылась стеклянная дверь в изгибах цветов, а Терлецкий выглянул и тут же отпрянул. Жаль, что букеты в витринах скрывают нутро магазина.

* * *

Криминалистика сгубила заодно и великого актера. В Лебедеве дремал, но порой просыпался провинциальный трагик, любитель шумных эффектов. Он потребовал полной свободы. Родион не возражал.

В окна салона он наблюдал, как Аполлон Григорьевич зашвырнул шляпу на вешалку, туда же отправил пальто и привлек всеобщее внимание широким жестом. Звуки улицы мешали разобрать, о чем он говорит, но все четыре мужских головы были повернуты к нему. Ножницы в руках мастеров замерли, клиенты в кульках белых простыней, не шелохнувшись, внимали. Лебедев рассказывал о чем-то, яростно жестикулируя, и довел зрителей до высшей точки напряжения. Тогда бросился к двери, широко распахнул, запустив поток холода, и провозгласил:

— Прошу!

Родион вошел, скромно потупился и снял шляпу.

— Ванзаров! — восторженно провозгласил Лебедев.

Господин в белом сюртучке с бабочкой на шее и черными кудряшками зашелся от восторга:

— О мой бог! Какой поворот! Тот, кого считали погибшим — жив и невредим. Это история в духе Монте-Кристо! Роскошно! Великолепно! Фантастически! Я буду рассказывать ее всем, чтобы каждый знал о таком беспримерном поступке! Самопожертвование! Таинственное исчезновение! Слезы друзей! Надежды больше нет! Колесо судьбы делает поворот. Но что это! О чудо, герой возвращается! Как это по-французски! Великолепно, господин Ванзаров. Позвольте назвать вас своим другом! Это такая честь для скромного куафера! Сам Ванзаров оказал честь моему скромному салону! Монфлери запомнит этот день навсегда! Прошу вас, будьте как дома… Какие роскошные усы! Сразу виден стиль!..

Поток речей лился неудержимо. Ему представили томного юношу Анри, который источал скромное обожание, а также личных друзей, чужих здесь не бывает, Огюста Монфлери. В дальнем кресле брился господин Серов. Григория Ивановича рекомендовали как чиновника, подающего самые большие надежды. Весь в белой пене, он моргнул приветливо. В кресле самого Монфлери оказался господин Дудкин, совладелец кредитной конторы. Огюст перечислял его достоинства, а ножницы носились, как стрижи над гнездом, если можно назвать гнездом скромную шевелюру тридцатилетнего мужчины. Перед Ванзаровым рассыпались в извинениях, что придется немного подождать. Но эту провинность было обещано искупить. И так далее…

Родион не успел рта открыть. Коварный Лебедев наслаждался. На такое стоило посмотреть: чиновник сыскной полиции терпеливо ждет, когда ему позволят слово вставить. Называется, получил, что хотел. Тебя ведь предупреждали.

Огюст и не думал затихнуть. Новый клиент вскрыл нескончаемые ресурсы болтовни.

— Вот все говорят — Андреев! — заявил он, хотя никто в салоне не произнес этой фамилии. — А что такое Андреев?[9] Так я скажу вам, господа: раздутое ничтожество, и только. В салоне у него, говорят, отдельный мастер для завивки, отдельный для стрижки, и даже особый для каких-то особых целей. А сам-то он чем занят? Прически выдумывает! На самом деле — открыл новый журнал из Парижа и украл оттуда. Ничего сам не может выдумать оригинального. Уже и ножницы забыл как держать ваш хваленый Андреев. Дутая фигура. Миф, сон. Туман. Дунь — и нет его. Ничего не останется, никто и не вспомнит о нем. Нет, мастерство должно быть в твоих руках, иначе оно превращается в пустую славу. Что слава — дым!

— Андреев делает женские прически, — все-таки вставил Родион.

Монфлери засмеялся так презрительно, как умеет только истинный француз, с оттенком легкого сожаления над глупым вопросом, но такого сожаления, что не обидит друга:

— Женские прически! Да предложи мне мешок золота… — Он оглянулся, словно ожидая, что мешок уже несут. — …и я откажусь от этого мешка! Чтобы Монфлери прикоснулся к женским прическам? Никогда! Вы слышите, никогда этому не бывать!

— Вы не любите женщин? — опять влез Родион.

— Монфлери не любит женщин? Монфлери преклоняется перед женщиной! Но он никогда не прикоснется к их прическам. Что такое женская прическа? Торжество пошлости, бантики, завитушки, локоны. Как гора чепухи и чудовищной глупости! Чтобы сделать женскую прическу, не надо быть мастером. Любой цирюльник справится. А попробуйте сотворить мужскую прическу! Сколько надо такта, тонкости и глазомера, чтобы сотворить мужскую прическу. Тут бантиком не скроешь отсутствие таланта. Волосок к волоску должен лежать. Женская прическа — обтесанный булыжник. Мужская — тонко ограненный алмаз. Женская — взрыв хаоса. Мужская — торжество порядка и гармонии. Вот вам пример. На днях наш друг Лебедефф привел своего приятеля. Мальчик скромный, но милый. Вроде ничего особенного. Немного простоват. Ножницы Монфлери сделали из него настоящего красавца и героя! Аристократа и модника! Вот что такое мужская прическа!

Аполлона Григорьевича сильно заинтересовала утренняя газета. Настолько углубился в чтение, что закрылся ею, как занавесом. Даже страницы забыл перелистывать. Беспокоить друга неудобными вопросами Родион не стал.

— Неужели в столице нет хороших мастеров женских причесок? — спросил он. — Скажем, в Литейной части.

Монфлери печально и презрительно улыбнулся в зеркало. В хрустальном отражении улыбка его была особо утонченной:

— Не бывает мастеров женской прически! Мастера бывают только в мужской стрижке. Да и то на весь Петербург один. Господ, что называют себя парикмахерами и делают женские прически, я знать не желаю. Это не парикмахеры. Они не имеют ничего общего с высоким искусством куафера! Это ремесленники, маляры, а не художники. Мне незачем их знать. Я руки им не подам. Так и знайте! И не пытайтесь меня убедить!

Такое бесполезное дело не стоило усилий. Ванзаров вдруг вспомнил, что забыл про чрезвычайно важную встречу. Время пролетело так приятно и незаметно, а он на часы не взглянул. Под удивленными взглядами Лебедева и причитаниями Монфлери Родион накинул пальто и взялся за шляпу:

— Прошу простить мою рассеянность! У вас чудесный салон. Обязательно вернусь на днях, если позволите. Как раз щетина отрастет. Всего доброго, господа.

Он выскочил, плотно закрыв дверь, словно за ним ожидалась погоня. Дойдя до угла, Родион сбавил шаг, неторопливо прогуливаясь и высматривая извозчика.

— Господин Ванзаров! — окликнули его.

Идеально выбритый господин спешил прямо к нему. Догнал и улыбнулся:

— Позвольте познакомиться лично. — Он протянул руку. — Мы с вами, кажется, ровесники. Можно без отчества?

Родион не возражал.

— Наш Монфлери — большой оригинал. Ему прощают некоторые странности. Он милый и по-своему занимательный, — сказал Григорий. — Вас интересуют мастера дамских причесок?

— Вам они знакомы?

— По служебной необходимости. Тружусь в торговой комиссии, выдаем лицензии лавкам, парикмахерским, трактирам и прочее.

— А я подумал, что вам известны маленькие секреты супруги.

Григорий оценил шутку и назвал двух самых популярных мастеров в Литейной части: господин Жос и господин Давос. Ни одна дама в округе не может пройти мимо этих заманчивых мест. Родион уточнил адреса, поблагодарил и спросил:

— Монфлери неплохо знаете?

— Уже года три к его салону приписан, — ответил Григорий.

— Найдется у вас время, чтобы рассказать подробнее о вашем замечательном друге?

— С удовольствием! Только таких друзей, как я, у Монфлери, наверное, полгорода.

— Он всегда столь…

— Болтлив? — Гриша подмигнул. — Перед вами устроил показательное выступление. Обычно он все больше слушает и переживает за беды клиентов. Чем заслужил всеобщую любовь. Кстати, знаю отличное место для ужина. Тут поблизости, на Моховой улице, трактир открылся, позвольте пригласить!

Ванзаров извинился за то, что вынужден прервать столь интересную беседу, уточнил место встречи и обещал быть непременно.

* * *

Леонид Самойлович приложил все усилия и добился своего. Теперь у него был крохотный, но свой кабинет. Прочие чиновники сидели в общем присутствии. А это значит, чужие глаза и уши следят за каждым вздохом. Лишнего слова не скажешь, не то что нужного посетителя принять. Теперь наслаждайся жизнью, не боясь, что кто-то узнает и донесет начальству. Хотя с начальством господин Пигварский находился в дружеских, то есть деловых отношениях, но зачем лишний раз пробуждать лихо. Пусть спит тихо.

Для счастья у него было все, что надо: стол, кресло, лампа с зеленым абажуром и даже самоварчик для чая. Но счастьем в кабинете не пахло. Леонид Самойлович сидел мрачный, уставившись в окно, а не в бумаги, что лежали неразобранной стопкой.

Дверь отворилась без стука. Он нахмурился, чтобы строго указать нарушителю приличий, но грозные слова остались на языке. Он растерянно пробормотал:

— Что ты здесь делаешь?

Дама затворила дверь и села на стул, предназначенный для просителей.

— Ты не рад мне, Леонид? — спросила она.

— Нет, конечно, рад… Так неожиданно… Ты никогда… Что-то случилось?

— Разве может еще что-то случиться? Я опять чего-то не знаю?

— Что ты… Конечно… Прости…

— Не стоит, ты прав. У нас случилась большая неприятность. Сегодня к нам приходил сыщик.

— Какой сыщик? — не понял Леонид Самойлович и тут же закусил губу.

— Чиновник сыскной полиции, если так тебе яснее. Некий Ванзаров. Случайно не твой приятель?

Миниатюрная дама рядом с лысеющим господином плотного сложения казалась особенно хрупкой. Но хрупкость эта обладала редкой силой. Елена Михайловна смотрела на мужа, как хозяин на провинившегося пса. И каждый знал отведенную роль.

— Зачем он приходил? — Чиновник внезапно охрип.

— А ты как думаешь? Напряги воображение…

— О господи… Опять…

— Нет, Леонид, в этот раз «не опять». Теперь все только начинается. Я хорошо поняла этого господина: юнец на вид простоват, но иметь с ним дело я бы не рискнула. Съест и не подавится. Тебе с ним не тягаться.

Самообладание Пигварского растаяло, как мороженое в жару.

— Что же делать? — придушенным шепотом вскрикнул он.

— Трезво взглянем на вещи, — предложила Елена Михайловна так, что отказа быть не могло. — Я тебе верю. Я обязана это делать, потому что я твоя жена. Но как посмотрит следствие?

— Но ведь дело закрыто!

— Если новый следователь задает вопросы, значит, его открыли вновь. Это хуже всего. Стали проверять и искать виноватых. Ты чиновник и лучше меня знаешь, что бывает, когда начинают проверку закрытых дел.

— О боже!

— Причитаниями делу не поможешь, Леонид. Пришла пора действовать.

Леонид Самойлович превратился в одну большую лужу.

— Что же делать? — повторил он.

— Ты должен думать о семье. Ради семьи ты должен сделать все.

— Конечно, Леночка, я готов… Приказывай.

— Ты должен уехать, скрыться. Пусть следствие идет без тебя. Авось найдут кого-нибудь. Твой отъезд всегда можно объяснить болезнью родственников или чем-то еще, не важно. Главное исчезнуть…

— Когда мне…

— Немедленно. Беги в банк, сними немного денег — и сразу на вокзал. Садись на первый поезд до Вологды, там отсидишься у тетки. Вещи тебе пришлю.

— Но как же так…

— Напиши прошение о срочном отпуске без содержания, я передам твоему начальнику. Надо действовать прямо сейчас… Помни о семье. И все образуется.

— Хорошо… Конечно… Я все сделаю… Раз я виноват… — Пигварский схватил перо, лихорадочно набросал прошение и отдал жене.

— Я останусь здесь, подожду… — сказала она, суша чернила легкими взмахами. — Нас не должны видеть вместе. Торопись…

Леонид Самойлович сорвался с места, подхватил пальто, хотел обнять жену, но строгий взгляд не позволил, и выскочил из кабинета. Он удачно проскользнул мимо присутствия, никто его не окликнул, и сбежал по лестнице. В воображении вставали страшные картины, как его везут в кандалах и цепях. Дверь манила свободой. Пигварский был в шаге от нее, когда его окликнули.

Чиновник замер на бегу.

— Куда-то спешите? — спросили его.

Незнакомый молодой человек смотрел с особым интересом, в котором мерещились и цепи, и кандалы. Пигварский понял все и сразу, похолодел до самых пяток и не нашелся что ответить.

— Так куда вы торопились?

«Все, теперь все кончено. Скрутят и повезут в тюрьму. Всему конец». Пигварский тонул среди страха, но не мог слова промолвить.

— Быть может, собираетесь удрать? Так это зря. Россия — страна маленькая. Везде сыщут. Забыл представиться, чиновник для особых поручений от сыскной полиции Ванзаров…

— Очень… очень… приятно… — кое-как выдавил он.

— У меня к вам несколько вопросов. Первый: почему решили скрыться? В чем причина?

— Я не… Я не скрыться, с чего взяли… Я так, подышать…

— Во время службы? И вам позволяют? Ну, раз такие свободные порядки, не будем тратить ваше время. Вы же торопились по важному делу, не так ли? Позвольте угадать ваше важное дело…

Пигварский издал неопределенный звук.

— Бежать вы решили оттого, что не находите себе места. Так вас потрясло событие, случившееся 1 февраля. Как обычно, утром заглянули в гостиницу «Эрмитаж». Постучали в номер, но дверь была открыта. И вы вошли. Что же увидели?

Леонид Самойлович закрыл глаза ладонью, словно зажгли яркую лампочку.

— Барышня Ольга Кербель висела вместо подсвечника. Даже не стали проверять, жива ли она. Так испугались, что бросились наутек. Думали только об одном: как бы вас не заметили. В суете большой гостиницы затеряться нетрудно. Неужели заранее место выбрали?

— Я не убивал ее… — проговорил Пигварский.

— Почему решили, что ее убили? Разве она не могла совершить самоубийство?

— Это невозможно… У Ольги… у нее… В тот день у нее была назначена премьера номера. Она готовилась…

— Почему убежали? Почему не вызвали полицию?

— Как бы я объяснил, что делаю рано утром в номере актрисы? У меня семья, положение… И потом эти расспросы… Подозрения… Нельзя, невозможно… Наша связь должна была остаться в тайне.

— Но друзьям рассказали.

— Это другое… Надо было кому-то излить душу. Что я еще мог сделать?

— Кому рассказывали о вашей любовнице?

Пигварский скривился, как от укуса пчелы:

— Как вы прямолинейны… В своему кругу я не делал из этого тайны.

— Свой круг — это кто? — спросил Родион.

— Приятели… друзья…

— Мне нужны их фамилии.

— Они тут ни при чем.

— Именно поэтому необходимо их знать…

С некоторым трудом прозвучали фамилии Милягина и Основина. Других он не мог вспомнить.

— Все эти дни, что провели в печали о погибшей Ольге Кербель, наверняка думали, кто же мог ее убить, — сказал Ванзаров. — К каким выводам пришли?

— Это чудовищно и бессмысленно… Ольга никому и никогда не делала зла… Она была простодушна, как птичка.

— Успели заметить в ней что-то необычное?

— Кажется, нет, платье накануне купила, волосы распущены, как утром ходила… Нет, не могу вспоминать. Такой ужас!

— Отчего же все-таки сейчас решили бежать?

Леонид Самойлович собирался с ответом, как вдруг наверху лестницы появилась миниатюрная дама. Она слишком поздно заметила двух мужчин и сделала попытку исчезнуть. Родион весело замахал ей, призывая не делать глупостей. Елена Михайловна спустилась и без страха посмотрела ему в лицо.

— Как трогательно, — сказал Ванзаров. — Приносите мужу обед на службу? Супчик и котлетки?

Ответом его не удостоили. Зато супруга одарили таким взглядом, что и Родиона обдало холодом.

— Молчание на троих довольно утомительно, — сказал он. — У меня нет более вопросов.

— Что же мне делать? — растерянно спросил Пигварский, попав меж двух огней: любящей жены и сыскной полиции.

— Возвращайтесь на службу и служите обществу честно, насколько сможете. — Родион обратился к даме: — А вы, госпожа Пигварская, более не выходите из дома. Считайте себя под домашним арестом. За вами будет установлено филерское наблюдение. Не пытайтесь его обмануть.

Ванзаров одарил счастливых супругов самой приятной из улыбок и оставил их ворковать о насущном.

* * *

Госпожа Основина не могла совладать с дрожью. Получив безобидную записку, она занервничала и не находила себе места. Пока наконец не пробил час. Екатерина Семеновна так боялась опоздать, что прибежала на пятнадцать минут раньше. Она заняла самый дальний столик в заведении, заказала шоколад и стала осматривать зал. В вечерний час посетителей было не так много, несколько пар в разных концах зала. Внимание Екатерины Семеновны невольно привлекла фигура у окна. В желтом свете было трудно разобрать, показалось что-то знакомое.

Основина вглядывалась в обширные формы силуэта и вдруг поняла, что это не кто иная, как госпожа Милягина. Причем Серафима Павловна удивлена не меньше и вовсе не рада случайной встрече с подругой.

Екатерина Семеновна отвела глаза и стала рассматривать пленку на горячем шоколаде. В записке было точно указано: «Только мы вдвоем, важно, чтобы никто не узнал». Получается, что секретная встреча раскрыта и нет смысла ждать. Надо встать и уйти, сделав вид, что никого не заметила. И встречу отложить.

Она глотком выпила крохотную чашку, совсем не ощутив вкуса, а только ошпарив рот, бросила на тарелочку мелочь и, пряча глаза, выбежала из кафе.

Серафима Павловна проводила подругу недобрым взглядом. Только собственная неповторимость не позволила ей броситься в погоню, поймать за шкирку и выведать, чего тут понадобилось подруге. Госпожа полковничиха устала ждать. Прошло больше часа, как ей назначили встречу. Она потратила столько сил, чтобы выбраться, чтобы доехать на извозчике и занять удобное место. Уходить было тяжко. Она все еще надеялась, что тот, кто назначил встречу, придет, ну задержали срочные дела. Милягина смотрела то в окно, то на дверь. И дверь открылась. На пороге стоял совсем не тот, кого ждала. Даже совсем не тот! Встречаться с этим господином Серафима Павловна категорически не желала. И отвернулась к окну.

Не заметить даму в полупустом кафе невозможно. Неприятный господин прямиком направился к ней.

— Какая неожиданная, но приятная встреча! — весело проговорил он. — Позвольте присесть.

Милягина не желала не только видеть его, но и близко находиться.

— Чего надо? Идите отсюда… Вас не звали. Шпионить вздумали?

— Честное слово — случайность! — Мерзкий юнец даже посмел руку к сердцу приложить. — Не ожидал, но очень рад, что исполнились мои предположения.

Все-таки границу приличий он не переступал, стоял перед ней как миленький, чуть не по стойке «смирно». Даму разобрало любопытство, что за предположения может делать этот прыщ.

— Опять со своими глупостями? — пробурчала она. — Это какие же?

— Во-первых, что самый лучший шоколад в столице подают у Сокольской. Я ничего не забыл и не перепутал.

— Велико умение!

— Куда больше радует, что исполнилось другое предположение. Хотите знать, какое?

— Шел бы ты, милый, своей дорогой… И что за глупости нафантазировал?

— Не фантазировал, а сделал логический вывод. Шаткий, но, как видите, правильный, — сказал Родион, светясь, как начищенный рубль. — А вот ваши ожидания напрасны: Пигварская не придет.

Серафима Павловна не ожидала, что мальчишка угадает, зачем она потеряла столько времени, и сболтнула:

— Это почему еще?

— Елена Михайловна отныне под домашним арестом. Пока домашним.

— А в цепи не заковал?

— В цепи не заковал. Но филеров приставил, — сказал Родион, даже не покраснев. А ведь она ему в матери годится. Ну почти годится.

— Какой шустрый… От меня чего надо?

— Можете спасти свою подругу.

— Филеров твоих палкой угостить?

— Расскажите, что затеяли, а я обещаю обойтись без протокола.

Госпожа полковничиха взглянула в наглую усатую физиономию. И не таких голубчиков она обламывала. И не такие перед ней навытяжку стояли. Может одной левой придушить его. Но было в этом негодном мальчишке что-то такое искреннее и беззлобное, что Серафима Павловна обессилела. Как мать перед шалостями дитяти. Не могла его шугануть как следует, и все тут.

— Нечего мне вам рассказывать. Все это наши бабьи делишки. Не суйтесь в них, нет там ничего путного.

Родион не стал спорить, а вынул известные снимки и положил на столик.

— Этих барышень сначала отравили, а затем повесили. Им не было и двадцати пяти. Разве они заслужили такую смерть?

Серафима Павловна насмотрелась разного. Картинки с мертвыми барышнями вовсе не тронули.

— Значит, заслужили свое…

— Вам их не жалко? Вы же сестра милосердия…

— Что за глупость, сударь мой! В жизни к лазаретам не подходила. Не люблю всех этих запахов. И не положено офицерской жене. Плохо ищете. Перепутали меня с Катей…

— С госпожой Основиной?

— Именно… Госпожой. Та еще госпожа… Только истерики закатывать. Катя в юности курсы медицинских сестер окончила. Но до госпиталя не добралась. Замуж вышла.

— Это разумно, — сказал Родион, словно отвечая не даме, а своим мыслям. — Сами расскажете, что с барышнями решили сделать, или помочь?

— А иди-ка ты… — И Серафима Павловна употребила крепкое солдатское словечко. В ее устах оно звучало как полковая музыка. Родион не обиделся. Собрал снимки и сказал:

— Потерпите, скоро все закончится.

Милягина посмотрела на него долгим и тяжелым взглядом:

— Все вы, мужики, одинаковы. Что старый, что малый. Животные вы гнусные. Привыкли, что вам можно все, весь мир ради вас вертится. А нам оставили только ждать вашей милости, как манны небесной. Любишь человека, все ему отдаешь, живешь ради него, детей ему чудесных родила, а он заводит себе молоденькую дрянь, которая вытягивает из него деньги моих детей. И ты уже ничего не можешь поделать, кроме как молчать и плакать. Потому что старая и толстая… Уходите, я ничего вам больше не скажу… Это мое последнее слово.

Родион тщательно поклонился:

— Вы сказали все. Больше мне ничего не надо.

Коренастый силуэт растворился в вечерней мгле за окном. Серафима Павловна поднесла к губам чашечку, но шоколад застыл окончательно. И сильная женщина расплакалась. Тело сотрясалось, а слезинки, молодые и звонкие, капали в черное озеро чашки. Только слезы остались у нее прежними.

* * *

Вечер пришел как спасение. Весь день Коля ходил по номеру раненым тигром, прижимая комок ваты к уху. Он думал только об одном: как справится сегодня. Тысячи мыслей проносились перед ним. То казалось ему, что коварная обольстительница будет обвивать чарами и ему придется быть холодным и сдержанным. То он представлял, как бокал за бокалом будет пить и не запьянеет, как бы тяжело ни пришлось. Коля даже представил, как будет танцевать, если Искра захочет. Танцы никогда ему не давались. Но сегодня он покажет, на что способен. Разгоняясь в мечтах, он дошел до того, что уже выносил Искре приговор в суде и срывал аплодисменты публики. Но тут часы пробили восемь, и Коля понял, что пора.

Лебедев сотворил обыкновенное чудо: от красноты не осталось и следа, ушная раковина обрела естественный вид. Тщательно, как на последний бой, Гривцов оделся, трижды проверил себя со всех сторон перед зеркалом и пошел за извозчиком.

«Неметти» празднично кипел. Оркестр веселил публику. Публика предавалась утехам. Юному богачу предоставили выгодное место. Уже два официанта почли за честь прислуживать. Объявилось традиционное ведерко с дымящимся горлышком, фрукты и даже конфеты. Для особого гостя меню расширили чрезвычайно. Коля не пожалел разноцветных бумажек.

Сегодня он был собран и оценил обстановку не мутным, а четким взглядом. С прошлого вечера мало что изменилось, вроде бы те же гости на тех же местах. Взгляд его обострился необычайно, он примечал всякие мелочи. Вот барышня, обнимая свежий букет, насильно смеялась над шуткой приятного господина с дорогим перстнем. Ее лицо показалось смутно знакомым, кажется, актриса или певичка. Здесь таких много. Еще отточенный взгляд заметил, что за этой парочкой следит кто-то третий. Вернее, Коля решил, что за ними наблюдают. Он видел лишь повернутый затылок. Среди всеобщего движения был он вызывающе неподвижен, как восклицательный знак, чем обращал на себя внимание. Наверное, обманутый соперник или несчастный любовник. Трудно быть несчастным среди такого угара.

Найдя хоть кого-то, кому было невесело, Коля приободрился. У него задача куда проще: не страдать от неверной любви, а завлечь в сети преступницу. Только не пропустить миг, когда она появится. Внимательно следить за залом, насколько позволяет стул. Коля старался незаметно оглядываться, но натыкался на заинтересованные лица. Он еще был чужим. Его рассматривали как диковинку. Николя пропускал манящие глазки и даже откровенные подмигивания. Барышни были не прочь познакомиться с богатым и хорошеньким юношей. Он был занят другим.

И все-таки тщательный обзор подвел. Коля так старательно вглядывался в даль, что не заметил происходящего под носом. Повеяло сладким ароматом, чьи-то пальчики легли на шею, и в самое сердце ему прошептали:

— Ты ждал меня?

Теплые губки нежно схватили за мочку, ее носик прижался к узкой впадинке, что идет от уха в шею. Колю обдало кипятком изнутри. Он нашел в себе силы дернуться, оставив на болевшем ухе след зубок.

— Ты опоздала, — сказал он как мог равнодушно.

Искра переливалась зеленым цветом, словно змея, ползущая сквозь листву. Вырез ее лифа вызывающе глубок, а руки все время жили в магическом водовороте. Коля с трудом понял, что она оправляет сумочку, съезжавшую с локтя. Так была хороша.

Вторая битва будет труднее.

Только теперь он это понял. А ведь прав был Лебедев. Не по зубам ему сражение с обжигающей красотой. Как бы в самом деле не сгореть. Коля понукал и пинал себя, но спокойствие давалось трудно. Куда труднее бесконечных дней в участке.

— Я обещала сюрприз, разве ты не счастлив? — говорила она, пока рука ее ползла к его бокалу. Коля успел убрать пальцы.

— Не вижу никакого сюрприза, — сказал он.

— Будет, дорогой, обязательно будет… Не надо торопиться. У нас все впереди. Или ты уже дуешься? Может быть, мне уйти?

— Нет, останьтесь, — торопливо сказал Коля и тут же понял, что делать этого не следовало. Нельзя проявить свой интерес. Его должны завоевать, а не наоборот. Теперь все сорвется. Она встанет и уйдет. И все закончится.

Искра не заметила крохотной ошибки. Она улыбнулась:

— Шампанское совсем согреется.

Николя вынул бутылку, обмотанную белой салфеткой, налил даме и себе. Потом долил. И еще немножко добавил. И только тогда понял, что миллионеры так себя не ведут. Они не жалеют шампанское, а льют через край. Не учили его этому в гимназии. Вот и срезался. Пряча досаду в улыбке, Коля поднял бокал:

— За что пьем сегодня?

— Как всегда: за любовь! — Искра пригубила, неотрывно глядя ему в глаза.

Коля постарался выдержать взгляд. И в самом деле кобра.

* * *

Куафер удивленно поднял ровные бровки. Уж не заблудился ли юноша? На вывеске ясно написано: салон женских причесок. Что же ему тут надо? Посторонним мужчинам делать здесь нечего. В женском салоне, как в гареме, только один господин — прекрасный и неподражаемый господин Давос. Посетительниц сегодня он не ожидал, но выставить залетного гостя намеревался без церемоний. Мало кто по улицам шляется. Может, у него в голове глупости, потом позора не оберешься. И хоть мастер оценил вороненые усы и молодчик не выглядел любителем неприятностей, Илья Ильич нахмурился, указывая на дверь:

— Прошу покинуть салон, молодой человек. Здесь вам не место. Надо такт иметь.

Гость не придал значения пальцу, указывающему на дверь, и сказал:

— Долго не задержу. Позвольте показать несколько снимков, быть может, узнаете своих клиенток. — И он как ни в чем не бывало полез в карман.

Илья Ильич задохнулся от такой наглости. Отложив ножницы, которые протирал спиртом, двинулся на незнакомца, намереваясь вывести его за шиворот. Надо сказать, что куафер, несмотря на года, имел спортивное сложение и сильные руки, развитые ежедневной зарядкой с гирями. Крепкие, словно литые пальцы лишний раз доказывали, что парикмахер похож на хирурга. Один режет снаружи, а другой внутри. Один «вжиг», другой — «чик». Тот волос, этот — аппендикс. Сила их объединяет.

Однако вывести наглеца не удалось. Он показал зеленую книжечку и представился от сыскной полиции. Давос присмирел. Несмотря на импозантный вид и развитые связи в разных сферах общества, преимущественно высоких, ссориться с полицией было ни к чему. Да и юноша вполне милым показался как-то вдруг.

— Чего изволите? — совсем другим тоном спросил Илья Ильич.

Ему показали три снимка. Очки надевать не потребовалось. Острота глаз орлиная. Иначе нельзя: промахнулся — локон долой. А то и ухо. Клиент расстроится.

Он тщательно, как и все, что делал руками, перебрал карточки, возвращаясь и проверяя свою память, и наконец указал одну:

— Вот эту барышню имел честь завивать. Правда, один раз.

— Когда это было? — спросил Родион.

— Ну… э-ммм… — Мастер задумался. — Она пока не стала моей постоянной клиенткой, даже имени ее не помню, то ли Оксана, то ли Катерина, имя такое странное…

— Ольга Кербель, — подсказали ему.

— О, вы правы!.. Так вот, эта госпожа Кербель была у меня… Была у меня… Да, сразу после Святок, ну конечно. Такая кудрявенькая, завивку просила а-ля Мария-Антуанетта сделать. Ко мне просто так не попасть, нужна рекомендация, вы понимаете, так ее привела одна из моих любимых клиенток…

Родион понимающе кивнул: без рекомендаций локоны уже не так завьются.

— Ее рекомендовала госпожа Пигварская, — сказал он.

— Обычно на такие вопросы я не отвечаю, но вам скажу. Антонина Павловна Лазурская привела. В театре «Неметти» выступает. Замечательный голос, знаете ее?

— Не имею чести, — ответил Родион.

— Вам надо обязательно с ней познакомиться. Чудо, а не женщина.

— Не сомневаюсь. Госпожа Кербель к вам более не записывалась?

Давос опять задумался. Память — единственное, что не пригодилось парикмахеру.

— Конечно! Она же была записана на начало месяца, — сказал он.

— Но не пришла. Не затруднит проверить записи? Скажем с первого числа?

Илья Ильич послушно вынул из нагрудного кармана записную книжечку размером с коробок, перелистнул и щелкнул пальцем по странице:

— Вы правы! Именно на первое записана. И ведь не пришла. Обычно после таких фокусов отказываю, но тут… Рекомендации Антонины Павловны…

— Что скажете о прическах барышень?

— Каких? — Память куафера совсем подвела. — Ах, ваших… Да не прически вовсе. Так, пригладили волосы. Домашний уход.

— А правда, что ваш коллега Монфлери так не любит, буквально ненавидит женские прически? — вдруг спросил Родион.

Давос подмигнул:

— Такой уж Огюст, со странностями. Мы ему прощаем разные глупости, что болтает. Так пострадал.

— А что случилось?

— Я, признаться, слышал только отдаленные слухи, да и было это давно…

— Это так любопытно…

Илья Ильич страдал одним пороком: он любил сплетни. Весь день, находясь в женском обществе, наверчивая на хорошенькие головки цветочки с завитушками, он так проникся духом болтовни, что не мог без нее жить. Сплетни стали его натурой. Стоило лишь помочь сорваться им с языка.

— Говорят, в семье у них произошла история какая-то дурная, — с аппетитом начал Давос. — Говорят, разразилась страшная драма вокруг любви и верности. Якобы отец его зарезал любовника своей жены на глазах детей и потом сам застрелился. Но это дело давнее. Забытое совсем. Только старики и помнят.

— Кто о нем может рассказать?

— Поспрашивайте Семена Ивановича, общался с семейством.

— Жоса? Обязательно. Привет от вас передать?

Илья Ильич расцвел добродушием:

— И привет, и поклон. Повидаться не можем. Дела! Заботы! Клиентки! Забыл уже, когда с ним последний раз бутылочку вина распивали.

— Можете на меня положиться, — пообещал Родион. — Позвольте нескромный вопрос. У вас и Монфлери французские фамилии, но говорите без малейшего акцента. Как вам удалось выучить язык в совершенстве?

Куафер уставился в дальний угол:

— Все мы осколки великой армии Наполеона. Прадеды наши были подлинными французами, осели после плена и занялись стрижками. Деды уже обрусели. Отцы почти не помнили корней. А у нас осталась только фамилия. Кому дамы скорее бесценные локоны доверят: Иванову или Давосу? Вот именно. Лучше любой рекламы.

В том углу виднелся запыленный портрет Бонапарта. Он смотрел в будущее сурово и задумчиво, словно предчувствуя крах своей армии в снегах России и превращение бравых солдат в нежных куаферов. От этих мыслей чело его покрыли ранние морщины. Но подстрижен император был хорошо. Одним словом — французы.

* * *

Коля следил тщательно. И не заметил, когда это случилось. Вдруг, именно вдруг, на ровном месте, ему стало необычайно весело. Захотелось радоваться жизни, буянить и предаваться разгулу. Вокруг было так хорошо, так ослепительно красива была барышня рядом с ним. Так чего же ждать! Оставить мрачные мысли и наслаждаться юностью, которой так мало отпущено. И он — молодой и богатый, заслуживает всего. Целого мира. Нет, целого мира мало. Он сам возьмет все, что захочет, ни в чем запрета нет!

Николя ударял по коленке, ловя такт музыки, размахивал бокалом и даже подпевал. Когда же оркестр прошел последнюю ноту, жахнул хрусталь об пол, чем вызвал восторг дамы.

— О, какой ты дикарь! — восторженно закричала она. — Настоящий сибирский медведь! Мой медвежонок!

И Коля ощутил себя медведем: огромным и страшным зверем, царем лесов, перед которым никто не устоит. Он выпятил грудь и упер руки в боки.

— Проси чего хочешь! — потребовал он. — Чего душа желает!

Какая-то частичка его, не поддавшись обману, дергала и кричала, чтобы он одумался и пришел в себя. Нельзя забываться рядом с ядовитой змеей. Нельзя быть таким беспечным. Глупый, перепивший мальчишка, ты потерял голову! Остановись, опомнись! Ради чего ты здесь? Это же позор! Ты проиграл, даже не начав сражение! Что ты делаешь!

Но как часто бывает с каждым из нас, таких умных и умудренных жизненным опытом, Коля отмахнулся от надоедливой занозы и прошипел сквозь зубы:

— Пшла, пшла…

Искра вскочила и закружилась:

— Хочу веселья! Хочу безумства! Хочу задыхаться от счастья!

Счастью мешал столик. Николя одним махом опрокинул дурацкую мебель. Грохот ведра с шампанским и прочими фруктами заглушил оркестр. Вокруг стали показывать пальцем, но ему дела нет до жалких людишек. Он красовался перед ней, волшебной и обольстительной.

Подбежали официанты. Вмиг столик был на месте. С новым ведерком и бутылкой.

Искра потребовала шампанского. Коля широкой струей, обливая и ее, кое-как попал в бокал, но бутыль не выпустил.

— За любовь! — крикнул он и запрокинул горлышко. Шипящая пена ударила в лицо, обожгла глаза, намочила пиджак и рубашку. Разлетающиеся брызги он ловил ртом. Вот так пьют настоящие миллионеры.

Весь мокрый, Коля швырнул пустую бутылку и пьяно осклабился:

— Вот как можем! Все нипочем!

— Ты дикарь! Ты мой великолепный дикарь!

В глазах ее был восторг. И этого было достаточно. Внезапно силы куда-то делись, словно испарились с пузырьками шампанского. Голова пошла кругом, замутило, и Коля нащупал стул. Сел, тяжело дыша. Искра присела перед ним, обняла его липкие, мокрые руки:

— Поедем отсюда, мой герой. Я покажу тебе настоящее счастье…

— Поедем… Кататься… Душно мне… Человек!

Появился официант, готовый на все. Коля приказал найти извозчика и бросил на столик сколько нашарил в кармане. Сметя бумажки, официант исчез, обещая исполнить сию минуту.

— Хочешь меня поцеловать? — спросила она.

Гривцов издал булькающий звук, что поднимался от самого живота:

— Разрешаю!

Искра повела кончиком тонкого алого языка и впилась, остро покусывая.

Николя ощутил ее вкус.

Губы ее источали яд.

И яд был сладок, как виноград.

И был он как мед грехопадения.

Коля отравился сполна.

И пропал окончательно.

* * *

Трактирщик прислуживал лично. Нельзя, чтобы половой неловким движением обидел такого гостя. Такого гостя на руках носить, пылинки сдувать и выполнять любой каприз, не хуже вздорной барышни. Макарьев самолично проверил, чтобы на бокалах не оказалось ни пятнышка, тарелки светились чистотой, а скатерть улыбалась крахмальными углами. Но и этого было мало. Не пожалел он из личных, еще нетронутых запасов такое вино, что и не в каждый праздник пить, расстарался, чтоб закуски были наисвежайшие, рыбка плакала янтарным соком, от мяса восходил туман, а соленья от одного вида хотелось укусить. Подача была на заоблачном уровне. Все равно Макарьев с тревогой посматривал из-за буфета: всем ли довольны, не желают ли чего-с, чтобы по первому движению, намеку на желание, тени желания успеть, угадать и ублажить. Трактирщик волновался, переставлял фужеры и в который раз шипел на запуганных половых, чтобы обо всем забыли и стерегли только самый важный стол. Чтобы тарелки сами собой исчезали, а бокалы наполнялись до краев.

Григорий поднял бокал:

— За приятное знакомство.

Отказывать неловко. Ванзаров и так ощущал себя в странной ситуации. Надо было назначать в участке. Там все-таки проще. А тут — почти незнакомый человек угощает обедом. Как себя вести? Он сдержанно пригубил. Вино было изумительным, просто роскошным. Наверняка коллекционного года. И потому наслаждаться им было непозволительно. Хоть и глупость, и наивность, как угодно, но нельзя, вызвав человека на допрос, пусть формальный, объедаться за его счет и поглощать вина непомерной цены. Что подумают о сыскной полиции вообще и ее чести в частности? Какая досада, что нельзя себя вести как нормальный обыватель, обычный человек. Но какой вкус! Какой аромат…

Родион мужественно отодвинул бокал подальше

— Вино не понравилось? — спросил Григорий и даже принюхался к бокалу.

У Макарьева сжалось сердце: не нравится угощение. Неужели вино скисло? Надо было водку подавать.

— Вино отличное, — сказал Родион. — Служба еще не кончена, не положено.

— О, да вы строгих правил. Очень приятно встретить такого человека ваших лет. Но один бокал не помеха службе. Не отказывайте себе в маленьком удовольствии.

— В другой раз. Позвольте…

— А, я понял! — Серов тщательно промокнул губы и бросил салфетку. Материя исчезла, и на ее месте возникла свежая. — Нас угощает лично трактирщик. Считайте, что вы у него в гостях.

— С чего бы такая щедрость?

— Не каждому удается получить такое выгодное место и трактир с лицензией на торговлю винами. Это ведь чего-то стоит? Не так ли? — Григорий подмигнул. — Так что, прошу вас, угощайтесь… Вы ничего себе не положили. Пожалейте хоть трактирщика, он сейчас в обморок грохнется.

Родион подальше отодвинул бокал и не прикоснулся к тарелке:

— Крайне признателен, но сегодня уже обедал.

У Макарьева потемнело в глазах: дружок-то гостя дорогого совсем не ест. Что-то не понравилось. Совсем погибель… Не продлят лицензию, конец пришел. И зачем только свалился на его голову! Вот господин Серов — и ест с аппетитом, и похвалит. Хоть растраты, а приятно.

Трактирщику незнакомо было слово «принципы», и как трудно порой держаться их. Белой вороной выглядишь, полным дураком, когда всем можно, а ты себе запрещаешь. Зачем же отказываться, когда так проще жить? И ведь не взятку предлагают, а так — приятное развлечение. Чего же брезговать? Не мог Родион прикоснуться к дармовой жратве, и все тут. Как ни дурманили запахи голодный желудок, как ни глотал слюнки, но кусок в горло не шел. В голову лезла полная чушь про рабство и оброк, про взятки и умеющих жить чиновников, про совесть и честь. И пока эта чушь стояла перед глазами, он предпочел голодать. И хотел бы, но не мог порадовать несчастного трактирщика.

Между тем Серов не отказывал себе ни в чем. Сытно навалил на тарелку и принялся за холодные закуски.

— Что можете рассказать о Монфлери? — спросил Родион. — Привычки, вкусы, слабости.

— Слабости обычные… — Серов поднял бокал и отпил до половины. — Свое дело Огюст унаследовал от отца. Была самая затрапезная парикмахерская. Но энергия и талант общения сделали его салон жемчужиной столицы. Говорят, его вызывают в такие сферы, о которых можно только молчать. Безумно любит славу и деньги. Жутко ревнует к любому намеку на чужую популярность. Держит в ежовых рукавицах второго мастера, этого Анри. Кстати сказать, создание редкой глупости и скудоумия. Хорошенькая оболочка без мозгов. Как кукла. Безропотно смотрит в рот хозяину, сносит все его нападки, счастлив тем, что имеет, и не мечтает о большем. Впрочем, сильная личность с Огюстом не ужилась бы. Он выживает их тут же. Помню, был у него талантливый мальчик-парикмахер, который умел так стричь, что одно загляденье. И что вы думаете? Огюст его затравил придирками, все было не так. Мальчик уехал в Москву, и, я слышал, считается восходящей звездой у самого Андреева. На его место был взят туповатый Анри.

— Господин Монфлери агрессивно настроен против женщин.

— Не обращайте внимания. Это его вечная песня. Рекламный трюк, не больше. Он любит женщин не менее, чем мы с вами. Надеюсь, вы любите женщин?

— У него есть любовница?

— У кого ее нет?!

— А у вас?

Григорий отодвинул тарелку, она растаяла. Чистейшая возникла на ее месте.

— А вы как думаете?

— Вам по силам содержать двух женщин. И платить по червонцу Монфлери.

— Благодарю за комплимент. Да, вы правы. Жена — это прекрасно. Но без любовницы в столице теперь не обойтись.

— Почему? — спросил Родион, упустивший за три месяца много нового.

— Любовница — такой же атрибут успешного мужчины, как чин, собственный дом и счастливая семья. Любовница показывает всем, что ты мужчина в самом простом биологическом и животном смысле. Любовница — это наследие животного мира, в котором мужчина был самец и охотник. Охота окончилась, но перья охотника остались — на шляпе любовницы. Любовница ничуть не менее важный атрибут мужчины, чем звезды, чины и регалии. А для чиновника — тем более. Во-первых, начальство одобряет маленькие шалости и прощает подчиненным то, чем само не брезгует. Значит, чиновник, имеющий любовницу, сразу на хорошем счету. Лишний шанс для карьеры. А во-вторых, для чего трудиться, зарабатывать средства, если не спускать их на игру чувств? Жена обеспечена, дом полной чашей. Куда же деньги тратить? А любовнице сколько ни дай — все мало будет. Очень удобно.

— Это полезный урок, — сказал Ванзаров. — Запомню его крепко.

— Воспользуйтесь моим советом, и сразу поймете, как изменится отношение окружающих. Ваших коллег и начальства.

— Любовниц не принято скрывать у Монфлери?

— Чего же скрывать, когда все свои! О чем еще беседовать в кресле парикмахера, как не о женщинах! Служба и так всем надоела. Не о женах и детях же, в самом деле! Приятно беседовать о самом приятном, что есть в жизни мужчины.

— Кстати, о женах. Что за история была в семействе Монфлери?

Григорий выразил непонимание.

— История со смертью родителей Огюста, — пояснил Родион. — Говорят, какая-то драма случилась. Правда, давно.

— Вот странно… Огюст на этот счет никогда не вел разговоров.

— Неужели?

— Да я от вас об этом узнал. Что за драма? Можно узнать подробности?

В чиновнике загорелся неподдельный интерес.

— У ваших друзей случился мор любовниц, — сказал Родион.

Григорий старался понять: шутка это или надо отнестись серьезно. Вороненые усы юноши мешали воспринимать известие с должной строгостью.

— Что-то такое случилось у Леонида Самойловича, — наконец согласился он.

— От Пигварского узнали?

— Не уверен… В салоне был разговор.

— Когда?

— Разве такую ерунду можно запомнить! На днях, разумеется.

— Такая же неприятность случилась с барышнями Основина и Милягина.

— Неужели? — Серов выказал крайний интерес. — Надо же! А я ничего об этом не слышал. Они между собой шушукались, но вот так, в открытую речи не было. Что с ними случилось?

— Их убили, — сказал Родион.

— Это же надо, и Лебедев молчал! Такие новости. И в газетах ведь ничего не было.

— Счастливая случайность… — Ванзаров вынул снимки: — Быть может, что-то скажете…

Отложив вилку, Григорий отряхнул пальцы, словно боялся запачкать драгоценность, и взял картонки. Смотрел на каждый снимок подолгу и бережно, словно боялся испортить, подкладывал снизу.

— Какие они страшные, снятые так… — наконец сказал он и вернул.

— Полицейская фотография не красит. — Родион спрятал в карман. — Вы их при жизни не видели?

— Нет… Это неприлично. Одно дело разговоры, а другое… У нас не принято вторгаться в чужие дела.

— За последние дни ваша любовница не испытывала чувства страха?

Чиновник торговой комиссии даже бокал поставил:

— Страха? По какой причине?

— Например, жаловалась на преследование, слежку или что-то иное.

— Ничего подобного!

Трактирщик не знал, что делать. Этот даже к закускам не прикоснулся! Хоть бы тарелку об пол шарахнул, все легче, а то сидит, как гусь надутый. И как его разберешь, усатого прыща, что у него на уме. Опять Макарьев столкнулся с загадкой человеческого характера. То ли дело господин Серов! Любо-дорого: прейскурант на гладком лбу написан. Плати, и будешь счастлив. Вот все бы так. Не зная, чем унять нервную дрожь, трактирщик занялся посудой в буфете. Фарфор сталкивался и глухо позвякивал, задевая ложки. Подстаканники терлись мельхиоровыми боками. Но и это не помогало. Макарьев махнул половым, замученным и встревоженным, завести музыку. К механическому пианино кинулись двое, один крутанул ручку, другой отжал педаль. Полилась мелодия простуженного клавесина. Пиликающая жалобой по нервам. Оскорбительная для филармонии, но душевная для трактира.

— Кто из ваших знакомых обладает медицинскими знаниями?

Серов только развел руками, точнее говоря — вилкой и ножом:

— Ничего об этом не знаю. А позвольте теперь вас спросить?

— Попробуйте, — сказал Родион. Не так сказал, как приглашают отведать редкий напиток. Скорее как испробовать силу.

Серов поднял бокал, опять волшебным образом полный:

— Хочу выпить за ваше здоровье!

Ванзаров не возражал. Чиновник запрокинул голову и сделал глоток. Что-то пошло не так. Он закашлял, захрипел, выронил бокал и кое-как успел выдохнуть в салфетку. На другом конце проявилось багровое пятнышко. Серов кашлял натужно, со свистом, отчаянно. Все замерли. Половые остолбенели, трактирщик застыл с чайником, а Родион просто растерялся. Приступ был таким сильным, что Григорий задыхался. Буквально упал на скатерть. Еще бы минута промедления, и… Но Ванзаров очнулся. Подскочил и сильно, целясь вверх, ударил между лопаток. Серов гавкнул и стал мелко-мелко дышать, словно из него выбили пробку.

Ожили половые, засуетились, побежали за водой и чистыми салфетками. Но всего этого было не нужно. Серов, красный от натуги, со слезящимися глазами, отмахнулся от них. Хрипло поблагодарив Ванзарова, извинился, что вынужден оставить, и, чуть шатаясь, пошел за угол. Салфетка, скомканная в горсть, осталась на столе. Макарьев, тряся губой, с которой тянулась слюна, побежал, чтобы быть хоть чем-нибудь нужным или полезным. На Ванзарова больше никто не обращал внимания. Он тихонько встал, забрал пальто и вышел на темную Моховую.

Сыскная полиция спасла еще одну жизнь, а приводить в чувство не ее забота.

* * *

Аполлон Григорьевич сидел на венском стульчике ровно. От него исходило такое напряжение, что хоть лампочку зажигай. От причесанной шевелюры отскакивали искры. Ток пробегал по пиджаку, по осанке спины и даже по желтому чемоданчику, мирно стоявшему в ногах. Даже коробка монпансье, казалось, искрила короткими разрядами. Время для шуток неподходящее.

Родион сел за свой столик и спросил:

— Что случилось?

Ему бросили надорванный конверт. Наискосок нарочно кривая надпись: «Лебедеву лично в руки». В конверте краткая полоска, оторванная от листа писчей бумаги. Записка сообщала: «Не смейте продолжать! Или случится непоправимое!»

Слова, как нарочно, плясали бешеными молниями, словно писали при шторме или падая с крыши. Понять характер человека в этих каракулях невозможно. Буквы так тщательно портили, так умело размазывали в разные стороны, что обезьяна написала бы ловчей.

— Когда пришло?

Лебедев занимался мирными опытами у себя в кабинете. Заглянул дежурный чиновник: внизу для коллежского советника оставлена записка. Он спустился. Старичок-отставник вручил конверт. Сказал, что приходил какой-то господин в штатском пальто, лицо шляпой прикрывал. Просил передать личную корреспонденцию.

— Ведь как точно рассчитано… — Лебедев клацнул зубами не хуже старого пса. — Знают ведь, что у нас письма можно на входе вручать. И этот дурень, швейцар, нет чтобы задержать разговорами, еще пожелал доброго вечера. Ох, попался бы мне в руки этот почтальон!

— Что бы с ним сделали? В серной кислоте растворили?

— Уж не знаю, что бы сделал. Но душу отвел бы точно. Надолго запомнил бы.

— Первая записка была в таком же духе?

— Нет, мне посылали воздушный поцелуй!

— Не сомневаюсь, — сказал Родион, шевельнув усами. — А теперь говорите, что произошло. Не думаю, что из-за такой ерунды, как угроза вашей жизни, приехали в такой час.

Лебедев открыл жестянку, потряс леденцами с шумом морской гальки, прихлопнул крышку и тихо сказал:

— Я ошибся. Вы были правы.

— Это я и так знаю. В чем именно?

— Она не могла написать эту, ну и ту записку тоже…

— Она — это кто? — спросил Родион.

— Искра, кто же еще.

— Чья любовница? В моем списке она не значится…

— Та, с кем Юнусов проводил последний вечер в «Неметти»! — раздраженно пояснил Аполлон Григорьевич. — Его убийца.

— Почему же не могла написать? Наверняка грамоте обучена.

— Потому что она… Потому что с ней… Короче говоря, Искра тут ни при чем.

— Тогда что же вас так беспокоит?

Лебедев сунул в карман коробку, ответившую звуком прибоя.

— Тревожно мне что-то. Не ошибся ли я во второй раз? — признался он.

Во взгляде великого криминалиста появилась непривычная тень жалостливого и провинившегося гимназиста. Что было не так уж весело. Если не сказать тревожно.

— Вы отправили Гривцова к ней? — медленно проговорил Родион.

— Не то чтобы отправил… Столько трудов, она вчера клюнула, сегодня у них первое свидание… Я же четко сказал: шампанское не пить, следить за собой… Вчера вот сидел в ближайшем трактире… Сегодня вроде бы нечего опасаться, тем более я четко приказал: в последний раз. — Хуже всего, что Лебедев мямлил и катал слова, как леденцы, и вдруг совсем размяк: — Это Николя меня уговорил… Я не хотел его отпускать, почти запретил… Ухо ему вылечил…

— В «Неметти»?

— Где же еще… — Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул.

— Как же могли рискнуть жизнью мальчишки?!

— Я бы сам пошел, да там каждая собака меня знает… А тут надо было миллионщика сыграть… Ну и он…

— Понимаете, что послали его на верную смерть?!

— Ну, уж… тоже… Не надо так… Первое свидание, что она, дура, что ли…

Не слушая больше липких оправданий, Ванзаров кинулся в дежурную часть. Парочка городовых подремывала после дежурства. От громового раската они подскочили с лавок, не понимая, тыкали глазищами. Родион в другой раз гаркнул тревогу. Постовые очнулись и бросились в конюшню. Он побежал за ними, и торопил, когда запрягали, и выводил полицейскую пролетку. Лебедев молча терся поблизости.

Родион прыгнул первым и приказал нестись что есть мочи.

* * *

Вечер догорал. Уставший оркестр мучил последние такты, торопясь к финальной ноте и домой. Гости, что продолжили вечер в других заведениях, оставили залитые столы и забытые бокалы. Официанты ленились, ожидая, когда публика удалится, чтобы убрать разом. Даже папиросный дым устал, истончаясь в зыбкое марево. За столиками остались упорные. Которым некуда деться. Или возможности не рассчитали. Но и они досиживали по необходимости.

Из гардероба донесся шорох, словно волокли по сухому песку жесть. Официанты сбились стайкой напуганных птичек, ожидавших грозовую тучу. Загремели кованые подковы. Под шаркающий звук ножен в зал вошел юный господин с двумя городовыми. За ними поднималась сумрачная фигура с желтым чемоданчиком. Официанты старательно кивали знакомому лицу, но оно не удостоило их внимания.

Головы обернулись на вошедших. Меньше всего они походили на опоздавших гостей. Молодой человек в строгом пальто осматривал зал цепким придирчивым взглядом, от которого хотелось залезть под стол. Он не двигался и только водил головой, как лучом прожектора. Под лучом этим никто не смел шевельнуться. Дамы и недопитые бокалы замерли. Замерли и господа. Только инструменты не могли остановиться. Скрипки и медь надрывались отчаянно.

Оркестр выдохся. Зал притих. Было слышно, как за проемом скребется гардеробщик, а случайная капля сорвалась на тарелку. Все чего-то ждали.

— Их нет, — тихо сказал Ванзаров. — Что дальше?

Городовые переглядывались, не понимая, зачем их оторвали от сладкой усталости.

Лебедев поманил знакомого официанта. Тот подбежал с готовностью.

— Вчера и сегодня здесь новенький был, такой, в завитушках, молодой и щедрый…

— Так точно-с, были-с. Вон за тем столиком у эстрады изволили сидеть.

— И дама с ним в открытом платье?

Официант кивнул в знак того, что не оспорит, но более — ни слова. Сплетни — это мерзко и недостойно.

— Куда делись?

— Изволили столик опрокинуть, шампанского три бутылки заказать, одну на себя от радости вылили-с…

— Я спросил: куда они делись?

— Приказали извозчика и уехали-с… — Официант не знал, чему больше удивиться: наивности вопроса или мрачному тону, каким он был задан.

— Куда отправились, не сказали?

Это осталось совершенно неизвестно официанту.

Аполлон Григорьевич подошел близко и схватился за пуговицу ванзаровского пальто:

— Уехали, говорят…

— Я слышал, — ответил Родион, сдерживая голос.

— Он мальчик хороший, славный, умный, наш Николя… Я ему точные инструкции дал… Ни капли не пить…

— Выполнил в точности: бутыль на себя опрокинул.

— Это он в роль вошел. — Лебедев словно заискивал за непутевого сыночка перед директором гимназии. — Такой умный мальчик, находчивый, я в него верю…

— Представляете, что теперь делать?

Этого вопроса Лебедев старался избегать. Отменный ум и эрудиция ничего не могли противопоставить такому простому вопросу. А потому, поджав хвост, спрятались под лавку. Оставив своего хозяина в глухой растерянности. Он сам не знал, что теперь делать.

— Обойдется… Первое свидание… Что она может… Только наживку заглотнуть…

Звучало это настолько беспомощно, что Лебедев и сам не верил.

— Куда она могла повезти Гривцова?

И на это нечего было ответить. Лебедев осматривал закопченный потолок.

— То есть вы оставили Гривцова совершенно одного? — перевел это молчание Родион. — И филера не приставили, чтобы потихоньку присматривал за мальчишкой? Даже Курочкина не позвали на помощь?

Мысль была настолько проста и очевидна, что Аполлон Григорьевич потерял дар оправданий. Он был раздавлен собственным легкомыслием. Надо же было совершить такую ошибку на ровном месте! И это после стольких лет побед и свершений! Вина была столь нестерпима, а совершенная глупость столь очевидна, что от них некуда деться. Лебедев оказался прижатым к стене, от которой невозможно увильнуть. От безнадежности своего положения он стал медленно закипать. Щеки побагровели, кулаки сжались. Заметив перемену, городовые отодвинулись подальше.

Только Ванзаров не замечал, до чего довел друга. Он смотрел куда-то в пространство, словно забыл, где находится.

— Поселили Гривцова в дорогой гостинице? — вдруг спросил он.

С Лебедева словно сняли груз. Он выдохнул и почти наивно спросил:

— А как догадались?

Хоть было не место и не время, Родион сказал:

— Слишком тщательно умеете находить улики. Значит, так же тщательно их прячете. Какой юный наследник без своего номера в роскошном отеле. В «Европейской» она уже была. Что выбрали: «Франция» или «Англия»?

— «Франция», — признался Лебедев. — Почему решили, что юный наследник?

— Кого еще из Гривцова сделать? Не офицера же гвардии. Ваша заколка, часы и цепочка плюс какие-нибудь золотые шахты Маньчжурии. И готов наследник… Сколько шансов, что они поехали во «Францию»?

— Я не знаю, — признался Аполлон Григорьевич. — Не домой же к матушке наследник повезет… Такой хороший мальчик… Пятьдесят на пятьдесят…

— Больше, значительно больше…

Родион заспешил к выходу. Городовые с Лебедевым устремились за ним. Их провожали удивленные взгляды усталых гостей. И чего только полиции было надо? Вроде не облава на бланкеток. Воров здесь не бывает. Так чего приходили? Вошли как привидения, постояли, пошушукались и убежали. Далека еще от идеала наша полиция, да.

* * *

Лебедев приложился к створке. В номере было тихо. Но из-под щели пробивалась полоска света. Там кто-то был. Он прикоснулся к ручке, как к раскаленной кочерге, нежно и трепетно. Дверь от легчайшего нажима поддалась. Запереть забыли.

Родион одними глазами дал команду на изготовку. Городовые застыли пружиной.

— Что бы там ни было, дайте слово держать себя в руках, — прошептал он. — Нам нужен живой убийца.

Аполлон Григорьевич только моргнул, словно подписал дарственную на свою душу. И без дальнейших колебаний рванул створку.

Коля лежал на ковре, запрокинув голову. Руки, раскинутые широко, хотели обнять всех, кто переживал за него. Глаза закатились, тяжелый свист вырывался из раскрывшегося рта.

Барышня была рассержена. Она копалась в чемоданах и не находила того, что искала. Выкидывала рубашки и нижнее белье. Она была очень занята. И заметила слишком поздно. На нее летело что-то огромное, с искаженным лицом. Словно в тягучем сне, она увидела все ясно и медленно. Над тем, что было человеком, а не падающей колонной, висел огромный шар, налившийся красным. Шар несся высоко и почему-то опережал человека. Чем ближе он становился, тем яснее в нем проступали налитые костяшки и стиснутые промежутки пальцев. Грубые мужские волоски на фалангах. Кулак неумолимо приближался. Она ощутила вкус крови, что сейчас хлынет, и хруст навсегда поломанного носа. От неизбежного страха она закричала тонко и протяжно, как раненая птица, что рвется из силков.

— Не сметь! — разнесся чей-то голос, показавшийся раскатом грома.

Кулак падал на ее такое красивое и ухоженное личико, и сейчас от него останется жидкая каша. Он приближается. Ничто его не остановит. Искра зажмурилась. Она ощутила порыв ветра, что пронесся мимо лица, и услышала, как проломилась спинка кресла, отлетев в стену.

Кричала она искренне и отчаянно.

Сокрушив стул, Лебедев стоял, широко расставив ноги и дыша загнанным бизоном:

— Все равно убью, — прорычал он.

Не разжимать век. В темноте не так страшно. Последний воздух выходил из легких, надо вдохнуть. Она боялась пошевелиться. Как будто от этого зависело, останется лицо невредимым или нет.

— Подойдите сюда! — позвал все тот же голос.

Искра ощутила, как что-то большое, словно скала, отодвинулось. В закрытых веках посветлело. И она приоткрыла один глаз.

Стоя на коленях, Лебедев щупал пульс, заглядывал в зрачки и трогал лоб.

— По-моему, дрыхнет без задних ног, — сказал Родион.

Аполлон Григорьевич не мог поверить в такое чудо. Коля, испускавший последний вздох, всего лишь протяжно храпел. Был он и без чувств, и без памяти. Потому что спал глубоким сном юного организма, принявшего сверх всякой меры. Пиджак и рубашку разукрасили сырые пятна. От Коли пахло, как от извозчика после праздника. Но в остальном казался целым и здоровым.

— Вот негодник, — с неизмеримой лаской сказал Лебедев и бережно положил руку спящего мальчишки на ковер. — Даже не наблевал…

— У него отменный учитель, — сказал Родион. — Мальчик хороший. Послушный. В точности исполнил, что велели. Будет что вспомнить официантам.

Лебедев так обрадовался Коле в живом виде, что пропустил камешек мимо ушей. Живой — остальное не важно.

И она вполне оправилась. Села на ковер, обхватив колени, с интересом разглядывая чуть полноватого юношу, что спас ее от неминуемого кошмара. Искра расчехлила оружие, готовясь к главной битве. Это будет похуже летящего кулака. Звериным чутьем она поняла, что домашнего вида юнец куда опасней того, высоченного. Чему и улыбалась.

Родион подошел осмотреть разбросанные вещи. Подготовка проведена основательно. Даже кальсоны наследнику закупил. Полная достоверность.

— Не нашли золотых слитков или ассигнаций? Опять не повезло? — спросил он, приятно улыбаясь барышне. Такая женщина заслуживала тонкого обращения. Голые руки, обнимавшие юбку, горевшую зелеными искрами, казались нежными и хрупкими. Невинными и безгрешными. Как и должны быть у настоящей кобры.

— Не понимаю, о чем вы? — Она беззащитно похлопала ресницами.

— Наследник маньчжурских рудников оказался нищ.

— Ах, я не понимаю, что вы такое говорите, господин полицейский.

— Хорошо, что нам не надо представляться.

Подошел Лебедев, окатил барышню потухающей ненавистью и выставил на ладони бутылочку темного стекла:

— Все, попалась, — сказал он буднично. — Хлороформ у нее в ридикюле.

Искра сочла нужным похлопать ресницами. Вся такая невинная.

* * *

Улица отдалась зябкому сну. С крыш капало. Дул промозглый ветер, теплый и колючий. Под ногами хлюпало снежное месиво. Иван был счастлив. Провалы памяти, что пугали и отнимали силы, не возвращались. Терлецкий был ласков и даже похвалил за чистый вид. Самое главное — в душе Ивана наконец наступили мир и затишье. Он понял, что напрасно все дни, что помнил, и, наверно, еще больше те, что забыл, так мучил себя. Когда все так просто и естественно.

Теперь, когда он точно узнал, что должен делать, ему стало хорошо и даже радостно. Оказывается, так просто обрести покой в душе: принять решение, с которого нельзя свернуть. Казаров точно знал, что с этого решения свернуть нельзя. Он себе этого не позволит. И все останется в прошлом. Не будет гадкого магазина с мерзким, до самых печенок, запахом роз, которые он люто ненавидел. Не будет Терлецкого с его уроками и дисциплиной. Не будет страданий.

А что же будет?

А что будет, то и будет. Быть может, одно нескончаемое наслаждение. Или ничего не будет. Какая разница. Зачем об этом думать? Еще начнешь размышлять, перебирать, как раньше, того глядишь, духу не хватит. Теперь надо крепко за себя держаться. Осталось совсем немного.

От этих мыслей, от того, что он умеет быть сильным и спокойным, Казарову стало светло и спокойно. Он поднял воротник, засунул руки в карманы и побрел в сторону дома, где снимал угол.

Мимо пронеслась бешеная пролетка, кони били копытами с такой яростью, что брызги полетели ему в спину. Иван не обернулся и даже кулаком не погрозил. Какие это, в сущности, мелочи — брызги снега. Перед тем решением, что он принял, все казалось мелким и несущественным.

Он прикинул, что успеет поспать, наверное, часов пять. Теперь он не боялся засыпать. И утром снова в магазин. Обязательно нужно, чтобы внешне все оставалось как прежде. Чтобы никто не догадался. Особенно Терлецкий. Ивану казалось это особенно важным.

* * *

В полицейском участке она держалась раскованно. Скинула полушубок, выставив беззащитно-прекрасные плечи, закинула ногу на ногу. Из-под юбки высунул носик острый ботиночек. В подбородок уткнулся указательный пальчик, локоток вызывающе устроился на колене. Искра открыто и призывно рассматривала молодого чиновника. Вороненые усы ей всегда нравились. А в этом было еще что-то, что занимало. Хотелось забыть о профессии и познакомиться с ним поближе. Но, видно, не в этой жизни. Сзади пыхтело чудовище, что чудом не сломало ей нос. Этот господин был неинтересен. Таких она видывала. Городовые и вовсе отошли в смущении.

Искра не скрытничала. Назвала свою фамилию, отказалась от чести бланкетки и подтвердила, что проживает в столице на законных основаниях. Вела себя так, словно не она на допросе. А совсем наоборот.

— Почему меня задержали, господин Ванзаров? — спросила она томно. — Разве проводить вечер с мужчиной — преступление? Разве за любовь наказывают?

— Проводить — нет. Пытаться убить, отравив хлороформом, и обобрать — безусловно.

— Считаете меня воровкой? Посмотрите на меня. Одно платье стоит больше, чем все одежонки того бедного мальчика. Да, он мне понравился, угостил шампанским, повез к себе. Но на пороге силы его оставили. При чем тут я? Что я у него украла? Предъявите же.

Лебедев, ходивший как маятник, нагло засмеялся.

— Ишь какая! — добавил он и захрустел конфетами.

Его не удостоили и взглядом. Искра подалась к Родиону:

— Разве не видите, что совершили ошибку и задержали невинного человека? — сказала она. — Но я готова простить. Я готова простить вам…

— Крайне признателен. — Родион слегка поклонился, хотя за канцелярским столом много не накланяешься, того гляди лоб расшибешь. — Вы задержаны по подозрению в убийстве.

— Да, я убивала, — сказала она с наигранным вызовом. — Я убивала мужские сердца. Многих покинула с разбитыми и печальными. Но исключительно с живыми сердцами.

— Вы подозреваетесь в убийстве барышень: Ольги Кербель, Марии Саблиной и Зинаиды Лукиной, — буднично, как чиновник, отчитал Родион. — С чем и будете задержаны до выяснения всех обстоятельств или дачи признательных показаний. Желаете сделать признательное показание?

Искра убрала пальчик и прислонилась к спинке стула. Что-то не понравилась ей игра, совсем не про то зашел разговор. Не зря опасалась молодого.

— Что за чушь, — ответила она уверенно. — Знать не знаю никаких барышень. Меня интересуют мужчины, а не какие-то облезлые курицы.

— Факты говорят обратное.

— Какие факты! — Искра впервые повысила голос. — Нет у вас ничего.

Родион подвинул склянку темного стекла:

— Этот хлороформ был обнаружен в вашей сумочке. При помощи него привели в бессознательное состояние чиновника полиции Гривцова, который выполнял особо секретное поручение… Прошу не перебивать… С помощью этого же хлороформа вами были отравлены все названные барышни. Результаты экспертизы это подтверждают, все верно, Аполлон Григорьевич?

— Как в аптеке, — ответил Лебедев сквозь леденцы.

Женщина в змеиной коже сразу поняла, что на шее затягивается петля. Крепко и основательно. Юнец оказался куда хуже, чем хотелось. Просто змей какой-то.

— Не травила я никаких девиц, — сказала она. — Да и вашего клоуна тронуть не успела. На руках еле дотащила. И хлороформ не нужен.

— Это будете рассказывать присяжным, — пообещал Родион так сухо, словно был бездушным чинушей. — Наше дело маленькое: найти факты, записать в дело, снять показания. Убийца найден, а там пусть прокурор разбирается. Можете облегчить участь исповедью и признанием. Три убийства — тяжкое преступление. Но наказание может выйти не столь суровым. Десять лет каторги редкий мужик вынесет. А вы… Ну, да мое дело маленькое.

— Что за дичь! — Искра вскочила, но лапа криминалиста впечатала ее в стул. — Отпустите! Вы мне плечо сломаете! Я не понимаю, про каких барышень тут говорят!

— Не понимаете? Что вы делали утром 1 февраля?

— Не помню… Спала.

— А утром 5 февраля? Или шестого? Тоже — спали?

От хищной красотки не осталось и перышка. Растерянная, напуганная женщина закуталась в накидку. Теперь ей было по-настоящему страшно.

— Объясните, что надо от меня?

— Нам нужна правда, госпожа Завадская, — сказал Родион. — Чтобы сомнений не осталось, хочу пояснить кое-что. Мы найдем на каждый день по свидетелю, который покажет: именно вы заходили первого числа в отель «Эрмитаж», пятого — в меблированные комнаты «Дворянское гнездо», а шестого оказались в гостинице «Центральная». И каждый покажет уверенно на вас. Закончит дело этот пузырек. Итого — за трех барышень десять лет.

— Я ничего этого не делала.

— Но я могу вам помочь…

Родион ждал.

Искра старалась соображать и взвешивать, но страх мешал, путая мысли.

— Что вы хотите? — тихо сказала она, сдавшись на милость симпатичного мужчины.

— Так и быть, сниму с вас подозрения в убийстве барышень. Но за это даете признательное показание в убийстве князя Юнусова. Всего лишь одна жертва и три года каторги. Обмен стоит того.

— Я не убивала его, зачем мне это!

— Вам была нужна его чековая книжка. Но дело не выгорело. Утром князя Юнусова нашли мертвым в номере «Европейской». Хотя он прикрывал вас мужским плащом, прислуга заметила и сможет опознать. Наверняка.

— Не убивала я его! — в отчаянии воскликнула Искра. — Налила немного хлороформа в платок, заставила его нюхать аромат моих духов, но и только. Он уснул на диване, я еще на бок его положила, чтобы не задохнулся от рвоты.

— Такая забота. Но если не вы убили Юнусова, почему на следующий день опять пошли в «Неметти»? Вы были уверены, что князь мертв и не сможет вас изобличить.

— Да не стал бы он позориться! — Искра дернула подбородком, словно ей досталось кулаком. — Ну, хорошо, это был риск, мой риск! Это был вынужденный шаг. Денег почти не осталось, и я решилась еще раз попробовать в «Неметти». И тут как раз этот… Я его сразу раскусила, «наследника». Думала, сынок купеческий развлекается. Все равно при деньгах…

— Готовы изложить это в собственных показаниях?

— А чтоб тебя… Зухер[10] несчастный! Давай бумагу…

Маскарад кончился. Блестки пали. Искра открыла личико. И хоть было оно сильно не в духе, но зато настоящее: сильная, умная и решительная воровка. Только удача не подфартила. Всякое бывает в карьере легендарных воров. Искра наверняка далеко пойдет. С такими данными — успех обеспечен. Если не нарвется на нож. Воровской мир конкурентов-одиночек не жалует. Везде должен быть свой порядок. Пока же она водила пером, часто макая в чернильницу и сопя.

Чтобы не спугнуть, Родион отошел в сторону.

— Только что ее из петли вынули, — тихо сказал Лебедев.

Ванзаров кивнул.

— Жалко стало красотку?

— Это чувство ни при чем. Она не убивала Юнусова.

— Ах, вот как… А кто же?

— Потом объясню, там все просто, шептаться неудобно…

Признание было готово. Искра накинула полушубок, как побежденный, но не сдавшийся полководец накидывает шинель перед пленом. Она подмигнула красавчику, что провел ее:

— Эх, жаль, что так встретились, была бы моя воля…

— Раз так мудро поступили, что описали, как было дело, прошу вернуть перстень, золотые часы и брильянтовую заколку, что одолжили у наследника золотых рудников. Не хочется обыскивать даму. Вернуть можете вот этому господину…

Искра усмехнулась, поставила ножку на стол чиновника, медленно и высоко подняла юбку, так что показалась аппетитная часть ножки в черных кружевах, дернула потайной мешок и швырнула в руки Лебедеву.

— Для хороших людей ничего не жалко, — сказала она и зевнула.

— Крайне признателен. Портсигар и перстень князя Юнусова, полагаю, найдем в вашей квартире. Не могли вы вчера их заложить.

Ему ответили загадочной улыбкой.

— Позвольте дружеский вопрос?

— Дружеский? Ну, давай, умник…

— Где делали прическу?

Искра блеснула глазами не хуже кобры:

— Чтоб я кого-то к своей голове подпустила? Да не в жисть… Только сама. Своими, вот этими умелыми ручками. Все, веди в камеру. Спать хочу.

Она отправилась, покачивая бедрами. Городовой покорно шел следом и не мог оторваться от плавных движений, как завороженный. Из коридора, что вел в тюремную часть, донеслось:

Очи черные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные…

Лебедев хмыкнул:

— Вот ведь язва. Но вы ловко ее. И Гривцов все же молодец, пошел на героическую смерть. Я один сплоховал. Эх, вот она, старость. Глупею. Теперь на вас вся надежда.

— Не подлизывайтесь, — сказал Родион, устало разваливаясь на стуле. — Колю спасли не ваши инструкции, а его дурь. Что бывает только в России. Шампанское свернуло ему мозги, Искре пришлось о нем заботиться. Невероятно, но факт. Да и рисковал он вашими драгоценностями.

— Значит, все-таки она не убивала Юнусова?

— Конечно, нет. Обчистила карманы и безымянный палец. За что и задержана.

— Думаете, барышень не трогала?

— Ее специальность — богатые и глупые мужчины. Отличная приманка. Отличное тело. Отличный экземпляр. Зачем такие способности тратить на девиц? Нелогично.

— Верно. Хотя про записку я и сам догадался: не могла она… Кто ее подкинул, не знаете?

— Скоро узнаем…

Лебедев решительно взялся за чемоданчик:

— Раз виноват кругом… Поехали к вам, в «Европейскую», там этот новомодный бар еще открыт. Зальем вину. — И метким плевком отправил леденцы на пол участка.

Выбора Родиону не оставили.

* * *

Официант вертел полотенцем в бокале, чтобы не заснуть. Хоть теперь его гордо именовали «бармен», лучше не стало. Уж полночь близится, а бармена все нет-нет, да и дернут по какой-то ерунде. То им водки, то опять водки, то еще водки. Хоть бы кто заказал коктейль. Не понимают господа, что водку в трактире пить положено. А здесь — наслаждаться симфонией ароматов в одном бокале. Так ведь нет же! Что за народ у нас, честное слово. Никакой европейской чувственности. Третью рюмку уже засадил, и снова мало. Кивнув господину за стойкой, официант подал новую на серебряном блюдце и демонстративно отвернулся.

Аполлон Григорьевич метким броском осушил рюмку. Он не мог опьянеть. Легкий, расслабляющий дурман, который так был нужен, потерялся в закоулках трудного вечера. Голова его была слишком ясной, и в ней вертелись свежие картинки.

— Я на каторгу не соглашался! — вдруг сказал он, отправил коробку монпансье в кадку с пальмой, вынул заветную сигарку, жадно раскурил, от души затянулся и выпустил густой дым. Бармен схватился за нос, словно пострадал в уличной драке, и бросил на произвол судьбы и бар, и стойку. С него было достаточно.

— А-а-ах, родимая… Как же я по тебе соскучился… Вот она, сила, не то что эти сопли разноцветные жевать.

Ванзаров ощутил знакомый дух во всей его неописуемой гадости, но возражать было нельзя. Такой уж вечер выдался.

— С Гривцовым все нормально? — спросил он.

— Что с ним будет! Организм молодой, крепкий. К утру проспится. Доставили его на руках городового Самсонова, как на перине, да. Передали из рук в руки матери, как павшего греческого воина — на щите. На Самсонова орать бесполезно, ему все едино. А вот я искренне рад, что не попался под горячую руку его матушки. Не люблю женских истерик по всяким пустякам. Наделал Николя дел. Отличился, нечего сказать.

В ответ на пронзающий взгляд Аполлон Григорьевич поправился:

— Ну, все мы хороши…

— Не мы, а вы, — поправил Родион. — Мало того, что пыль мне в глаза пускали, так не увидели очевидных фактов. Точнее — не захотели их видеть. Сделали вид, что ослепли на один глаз. Это же очевидно: три убийства барышень не имеют никакого отношения к Юнусову. И хлороформ тут ни при чем. Как и госпожа Завадская.

— Как же поняли, что у князя юного случилось?

— Это так просто и очевидно, что сейчас нет сил объяснять.

— Искру тоже отпустите?

— Оформим мелкую кражу. Получит свои три месяца. Что еще с ней делать? Такую лихую барышню исправлять — бесполезно, пугать — глупо. Вы мне лучше скажите… — Родион посмотрел сквозь полную рюмку на буфет. Разноцветные этикетки пузырились в линзе. — Часто встречали, чтобы использовали сразу два способа убийства: отравление и повешение?

Лебедев втянул струю дыма и выпустил краешком губы:

— Думал об этом… В тех делах, что проходили через мои руки, такого не было. И по статистике ничего похожего не припомню. Отдельные отравления хлороформом — сколько угодно. Про повешение и говорить нечего. Чаще всего убийство так скрывают.

— Тогда зачем их вешали?

— Это только пристав Бублик знает.

— Как же он считает?

— Говорит: для красоты. — Лебедев подмигнул: дескать, не теряйте бдительности, не зря этому учил. Сигара наконец добралась до проглоченных стопок, стало легко и свободно.

Ванзаров покрутил мысль вместе с рюмкой.

— Как рабочая гипотеза подходит. Только ей не хватает какой-то важной детали. Попробуем найти. В снимках не заметили ничего странного?

— Аппетитные, хоть и мертвые барышни. — Аполлон Григорьевич зычно икнул. — На любой вкус: хошь — блондинка, хошь — брюнетка. А любишь рыженьких — ни в чем себе не отказывай.

— Тупик, — согласился Родион. — Вернемся назад. Как совершить два преступления над одним телом?

— Намекаете, что их… — Лебедев развел пальцы знаком «V».

— По-моему, очевидно.

— Один держал, другой хлороформом заливал. Вдвоем и тело вешать легче…

— Не только. Не забывайте, что за барышнями следили. Одному — крайне утомительно.

— Фигаро здесь, Фигаро там, да!

— Как вы сказали?

— Это не я сказал, это Россини…[11] Что вы так взволновались? Прямо стойку сделали. Ух! Усищи торчат! Жуть прямо. Хорошо, что барышни не видят, так бы и попадали у ваших ног.

— Нет, вы тут ни при чем… — ответил Родион. — К Монфлери давно ходите?

— Достаточно, чтобы стать драгоценным клиентом.

— Не знаете, что за драма случилась в его семье?

— Что за драма? — переспросил Лебедев.

— Это я вас спрашиваю. Давно, лет двадцать назад. Может быть, помните дело?

Аполлон Григорьевич отвесил поклон до самой стойки, пепел сигары освежил мраморную доску:

— Благодарю, дорогой друг. Понимаю, что меня в старики зачислили, и не перечу тому. Но чтобы так… Двадцать лет назад еще реформа не случилась, я еще гимназию не окончил! Тут еще старик Путилин вовсю хозяйничал. А он: «Помните дело»? Нет, не помню! И вообще знать не желаю, раз вы такой грубиян. Сидите как сыч, а я один за вас должен отдуваться, то есть отпиваться…

К буфету вернулся несчастный официант. Закрывая нос надушенным платочком, он гордо нес свою муку.

— Эй, половой… — ласково позвал Лебедев.

— Я бармен! — гордо ответили ему.

— Не важно… Водки, мэн… бар… Тыр-пыр…

Несчастный официант полез за свежей рюмкой.

— Так что вы там про Фигаро? — напомнил размякший и вконец подобревший Аполлон.

— Фигаро тут ни при чем…

— Жаль. А хотите ради вас арию спою?! Мне не жалко! Для поднятия духа!

— В другой раз, — ответил Родион.

— Арию не хотите? Ладно… Я вот ради вас опять курить начал, так что мне теперь кое-куда… Но это: т-сссс, большая тайна, вход воспрещен, ну и пусть себе катится со своими конфетками… Так о чем я? Ах… да… Я ради вас — на все готов. А вы, Ванзаров, жулик и шулер. Так и не сказали, где пропадали на том свете и зачем. Нет, ну вот скажите?

— Придет время — обязательно расскажу. За вами, Аполлон Григорьевич, должок.

Лебедев опрокинул рюмку, как вздохнул, и затянулся сигарой, тлевшей у пальцев:

— Долги надо отдавать. Долг — дело чести. Что я задолжал?

— Завтра проверьте, кто из ваших друзей жаловался на страхи любовниц. А на сегодня желаю вам спокойной ночи…

Родион спрыгнул с барного стула, на котором было высоко и неудобно, и твердо отправился спать. Лебедев посмотрел ему вслед, закинул в себя оставленную другом рюмку, широким жестом расплатился и, к великому облегчению бармена, отправился вон.

Шагая по темным улицам и махая бессонным городовым, он напевал бравурный мотивчик, приговаривая:

— Жулик, да… Но какой умница…

* * *

Каждое утро начиналось одинаково. Из накрахмаленных салфеток вынимались щипцы и щипчики, ножницы и ноженки, пинцеты, щеточки и расчески. Даже бритва в кожаном чехле хранилась ночью в свежей материи. Чтобы пылинка не смела прикоснуться. Семен Иванович относился к инструменту с трепетом влюбленного. Он холил металл до зеркального блеска, а каждый зубчик расчески протирал ваткой, смоченной в спирте. В щетках, коими разглаживались волосы перед завивкой, даже великий криминалист не обнаружил бы чужого волоска. Каждая мелочь в салоне гордилась чистотой и пребывала в строгом порядке. Флаконы с духами и баночки с пудрами стояли строгими, навсегда определенными рядами, а рабочие ножницы на кожаном фартуке были выложены по линейке.

Семен Иванович довел совершенство до такой степени, что салон превратился в хрустальную игрушку, хрупкую и нежную. И сам он был сродни фарфоровой статуэтке. Седина в отточенных усиках и чистенькие морщинки казались изыском самого мастера, какой по первому желанию исправит и вновь станет молодым да чернявым. Привычка угождать клиентам отложила несмываемую печать доброжелательности. Мягкое, всегда улыбчивое выражение не сходило с его лица. Он никогда не совершал резких поступков, сильно не смеялся и бурно не возмущался, не кричал и не рыдал, воспитал в себе ровный и гладкий характер, как фарфор. Что нравилось всем. Его хотелось погладить, как симпатичную куклу. Некоторые барышни, не избежав соблазна, тыкали его пальчиком и даже щипали за локоток. Семен Иванович относился к любым проделкам с неизбежной мягкостью и только щурился в приятной улыбке.

Судя по записи, которую Семен Иванович прекрасно помнил, но еще раз проверил, ближайшая клиентка ожидалась через час. Салон готов принимать гостей хоть сейчас. Чтобы не тревожить наведенный порядок, Семен Иванович аккуратно сел на краешек дивана, сложил руки на коленях, как прилежный школьник, зажмурился и стал ждать. Шло время, Семену Ивановичу было хорошо и спокойно сидеть вот так, в уютной тишине своего салона, где каждую вещь он знал на своем месте, и во всем его маленьком мире чистота и порядок. Куафер наслаждался покоем, не бездельем и ленью, а покоем в самом чистом смысле, когда не надо волноваться и тревожиться. Потому что сейчас будет как завтра и как было вчера.

Он услышал, как хлопнула дверь и колокольчик радостно взвизгнул. Семен Иванович знал, что для клиентки слишком рано. Не разжимая глаз, он ожидал, что гостья спросит, и он ласково пояснит: требуется предварительная запись. Если дама окажется настойчивой и будет требовать причесать, или подзавить локон, или прочую глупость, какую можно сделать, по ее мнению, за пять минут, ей мягко откажут. Нельзя ради вздорной прихоти нарушать порядок.

Дама нарочно громко кашлянула:

— Прошу прощения, господин Жос?

У нее оказался приятный, но мужской голос. Семен Иванович нехотя вынырнул из спокойной темноты. На его чистом, только что натертом полу стоял молодой господин, который не счел нужным вытереть ноги. Калошами, по молодости, брезговал. С улицы занес снежные разводы. Придется опять браться за швабру. Извиняли невоспитанность гостя вороненые усы отменного качества.

Семен Иванович милосердно простил грубое вторжение и со смиренной улыбкой спросил, что приятному юноше угодно.

Приятный юноша сообщил, что он не просто гость, а гость из сыскной полиции, и к тому же для особых поручений. На лице парикмахера эта новость не вызвала даже дрожи ресниц. Семен Иванович был само законопослушание. Он не счел нужным встать с диванчика. Молодой человек подошел сам.

— Взгляните на эти снимки. — Он раскинул веером три фотографии. — Не затруднит указать ваших клиенток?

Глаза Семена Ивановича были в таком же порядке, как и инструменты. Для куафера ясный взгляд важнее остроты лезвия. Лезвие наточить можно, а ясность взгляда надо беречь. Причем не только на прически. Жос презирал очки и не позволял себе щуриться.

— Конечно, две из них мои постоянные клиентки.

— Будьте добры указать точно.

Мизинчик с полированным ноготком нацелился на первый, затем на третий снимок.

— Помните их имена и фамилии?

Какой наивный юноша. Если бы пришел не из полиции, с ним следовало попрощаться. Семен Иванович помнил все, что ему было нужно.

— Вот эта Машенька Саблина, а это Зиночка Лукина.

— Давно стали вашими клиентками?

— Чуть меньше года назад.

— Когда видели их в последний раз? Проверьте по книге записей.

Вопросы юноши были скучны. Конечно, Семен Иванович мог изобразить забывчивость и потянуть время, полистав страницы. Но время истекало, а ему пол протирать. Скорей бы отвязаться.

— Машенька была записана на пятое февраля, а Зиночка — на шестое.

— Они не пришли. Не откажете им от салона?

Жос покорно улыбнулся:

— Барышням надо прощать маленькие капризы. Иначе они уйдут к другому мастеру.

— Что бы сказали об их прическах?

— Это нельзя назвать прической, молодой человек. Они всего лишь распустили и разгладили волосы.

— Какие у вас интересные щипцы! — сказал Родион с неподражаемой наивностью. — Для чего они?

«Полиция, полиция, когда же ты поумнеешь!» — подумал Семен Иванович, но выразил исключительное добродушие:

— Эти щипцы предназначены для горячей завивки. Иначе называемые марсельскими, по имени их изобретателя, господина Марселя, если вам угодно.

— Кстати, вам привет от Ильи Ильича.

— От Давоса?! — Господин парикмахер источал ровную душевную теплоту. — Как это мило. Мы так давно не виделись. И от меня ему большой поклон.

Семен Иванович выразительно посмотрел на маятник. Украдено столько бесценных минут утреннего покоя.

— Господин Ванзаров, если ничем более не могу быть полезен вам…

— Вы дружили с семейством Монфлери?

Вопрос был столь неожиданным, что Жос потерял на мгновение отточенное добродушие. Хуже того: растерялся и не знал, что ответить сразу. Замешательство не продлилось долго.

— Это было слишком давно, — сказал он.

— Меня интересует трагедия, что произошла в их семействе.

Таких моментов Семен Иванович старательно избегал. Ужасно, когда в упроченный мирок врывается необузданная сила. Потом долго и трудно приходишь в себя. Неприятно, как расческа с чужими волосами.

— К сожалению, ничем не смогу вам помочь.

— Не помните, что случилось?

— Прошло больше двадцати лет. Прошлое для меня в тумане. И я не хочу его ворошить.

— Как странно. Трагические происшествия помнят куда отчетливее радостных. Плохое не забывается.

— Ко мне это не относится.

— Как звали господина Монфлери, вы помните?

Семен Иванович поколебался, но ответил:

— Жан.

— А его супругу?

— Кажется… Ядвига или Зося.

— Какая у нее была девичья фамилия?

— Что-то польское. Она из поляков.

— Для меня исключительная загадка: что же могло случиться в благополучном семействе такого, о чем вы не хотите вспоминать?

Гость становился несносным. Семен Иванович сдерживался от негодования, что случалось крайне редко. Его спокойствие подверглось серьезному испытанию. Он медленно закрыл глаза, чтобы оградить себя от неприятностей, и ответил:

— Это было так давно, что деталей я не помню.

— А в целом?

— Они… погибли.

— Муж и жена?

— Прошу вас, оставим эту тему.

— Можно сделать вывод, что они трагически погибли?

— Если вам угодно.

— Что стало с детьми?

— Были отданы на воспитание родственникам. Огюст по достижении совершеннолетия наследовал дело отца. И добился больших успехов.

— Вы с ним общаетесь?

— Я бы с удовольствием. Огюст сторонится. Быть может, не хочет напоминаний о прошлом в моем лице. Это все, что я могу вам сказать.

— А что стало с другими детьми?

— Гражина вышла замуж и уехала в Варшаву. Про судьбу младшего мне ничего не известно.

— Но имя наверняка не забыли.

— Кажется… Теодор.

— Для чего используете хлороформ?

Господин Жос терпеливо улыбался:

— Я не использую хлороформ, с чего вы взяли?

— Но как-то же он применяется в парикмахерском искусстве.

— Раньше кое-кто чистил ножницы, но от этого быстро отказались. Есть куда более простые и безопасные средства. Чтобы голова не болела потом.

Гладкий старичок оказался на удивление твердым. Куда прочнее преданий семейства Монфлери. Следовало с ним повозиться подольше, но Родиона манила занятная вещица на стене. Просить ее бесполезно. Старик упрется и не отдаст. Из жадности или вредности. Очень вредный старикашка, в сущности.

Ванзаров оглянулся в тревоге:

— Вы только посмотрите, что делается! Семен Иванович, хулиганы вашу вывеску ломают, зовите городового.

С неожиданной прытью Жос побежал к дверям и высунулся. Вывеска мирно и чисто сверкала на всю улицу. И никаких разбойников. Кажется, сегодня его терпению досталось редкое испытание.

Семен Иванович собрался высказать гневное замечание и вообще намекнуть, что подобные шуточки недостойны полиции, но молодой человек смотрел глубоко наивными глазами:

— Ой, простите, мне показалось, что безобразие совершают.

Он наговорил вежливых глупостей, быстро попрощался и выскочил из салона. На полу осталась черная лужица. Семен Иванович печально вздохнул и осмотрелся. Оказалось, что его маленький и уютный мирок пострадал куда больше. На стене, где висели портреты дам в модных прическах, зияло пустое место. Одной фотографии не хватало. Жос испугался не того, что пропал старый снимок. Тревожило, что исчез именно этот снимок.

* * *

Затерявшись в толпе Невского проспекта, Ванзаров извлек краденое. На него смотрела молодая женщина с чуть пухловатыми щеками, неброской красоты, но гордого и независимого вида. На черно-белом портрете не узнать живой цвет волос. Скорее всего — темненькая, брюнетка. Причесана просто, волосы завернуты в тугой локон, который прилегал к голове свернутым крылом. Никаких украшений, даже серег нет. Платье строгое, с высоким воротом, закрывающим горло. Снимок сделан в 1875 году, судя по надписи. Мутность старой фотографии не мешала разглядеть много интересного в ее лице.

Родион вовремя спрятал снимок. Иначе фонарному столбу был бы нанесен большой вред. Обогнув препятствие, сыщик ускорил шаг, чтобы попасть в участок как можно скорей.

У дверей стояла полицейская пролетка. Городовой не слезал с козел. Незнакомый чиновник замахал и бросился навстречу:

— Господин Ванзаров, меня за вами послали. Господин Лебедев просил явиться, как только сможете…

Бесполезно задавать вопрос «что случилось?». Залезая на подножку, Родион только спросил:

— Где?

— В меблированных комнатах Петроковкина, — сказал чиновник, устраиваясь рядом с кучером, он же городовой, и добавил на всякий случай: — На улице Жуковского.

Адрес известный. Дом находился в ведении 1-го Литейного участка. Недалеко от «Дворянского гнезда».

Пристава было не узнать. Роберт Онуфриевич ходил из угла в угол, заложив руки за спину, и мрачно зыркал на своих чиновников, не смевших не то что шутить, и рта раскрыть. Бублик балансировал между гневом и отчаянием. Такого в его участке давненько не случалось. Чтобы за неделю два происшествия со смертельным исходом — и припомнить нельзя. Что с этим делать, было решительно непонятно. Первый случай кое-как удалось замять, даже тот дерзкий мальчишка про него забыл. Но нынче попал, так попал. Деваться некуда.

Больше всего пристава злило, что на своей территории опять оказался на вторых ролях. Честно говоря — на ролях прислуги. Опять распоряжается господин из Департамента полиции, да еще приказы отдает высоким именем Вендорфа. Против такого нечего возразить. Бублик выполнил все, что от него потребовали: вывел чиновников в прихожую, закрыл двери в комнату и задержал свидетеля, хоть свидетель не мог убежать. Но все это словно из-под палки. Господина Лебедева уважал, но всему же есть предел. Опять указания раздает. И кто только догадался сообщить ему. С этим умником он отдельно разберется.

Аполлон Григорьевич с полным безразличием курил сигару, выпуская дым на лестницу. Желтый чемоданчик был при нем. Торопливые шаги по ступенькам оторвали от созерцания обоев. Лебедев затушил окурок о случайную вазу и воспрянул.

Городовой посторонился. Ванзаров оказался в прихожей. Первым делом он поздоровался с приставом. Всегда милый Бублик буркнул что-то сквозь зубы и отвернулся. Господа участковые чиновники нестройно закивали.

— Еще одна? — спросил он, снизив голос.

— Скоро узнаете. — Лебедев подмигнул и громко сказал: — Роберт Онуфриевич, введите в курс дела господина чиновника для особых поручений.

— Семерчук, доложить! — прорычал пристав.

Из ряда шагнул вперед чиновник невысокого роста и чина, откровенно робея. Он с трепетом раскрыл папку заведенного дела.

Около девяти утра в снимаемую квартиру постучалась прачка. Ей никто не открыл. Она заметила, что дверь не заперта, и вошла. Уж больно не хотелось приходить во второй раз. Вскоре от ее криков была разбужена вся лестница. Прибежал швейцар, заглянул в квартиру и сразу кинулся за полицией. Прачке стало дурно, сидит в дворницкой, ее отпаивают каплями.

— Та самая, подружка швейцара из «Дворянского гнезда». — Лебедев многозначительно нахмурился. — Помните ее?

Родион помнил.

Швейцар показал, что около восьми утра приходил посыльный из магазина цветов. Пробыл недолго и сразу ушел. Других гостей не заметил. К жиличке обычно приходил один и тот же господин, но прятал лицо под шляпой и даже не здоровался. Вот и вчера был. Соседи по площадке никого не заметили и ничего не слышали. Кроме криков прачки.

Семерчук закрыл дело и ждал в тревоге. Не оплошал ли. Родион поблагодарил.

— А теперь маленький сюрприз. — Аполлон Григорьевич подхватил под локоть и подвел к двери. Он гостеприимно распахнул створку, пропуская вперед.

В комнате хорошая, но недорогая мебель. Обстановка не отличалась богатством или модными новинками. Обычное жилище с некоторым достатком. В помещении сильный цветочный дух от множества домашних растений в горшках. Молодая пальма развесила лапищи около изразцовой печи. Шторы темно-зеленого плюша украшали окна высокими волнами. Одна штора висела совершенно прямо. В стене напротив входных дверей торчал массивный крюк. Морской пейзаж, снятый с него, стоял на полу.

Из-под ножки дивана виднелись голые ступни. Родион обошел вокруг.

На паркете скрючилась девушка в домашнем платье. Волосы соломенного оттенка разметались в беспорядке широкими кольцами. Руки вывернула неудобно. Шея перекосилась так, что подбородок задирался торчком.

Ванзаров отвернулся. Смотреть на это зрелище было мучительно. Такого зверства еще не попадалось.

— Ну, прозорливый Орфей наш, как подарочек? — Лебедев был в приподнятом настроении. — Сможете раскусить, что здесь произошло?

— Шнур нашли? — спросил Родион, повернувшись спиной к телу. Так было легче и запах крови казался слабее.

— Лежит, в двух шагах. — Палец криминалиста нацелился на картину. — Отрезан, как положено. Нож, бритва или ножницы.

— Кто она такая?

— Вы не увиливайте от вопроса… По домовой книге, некая Юлия Прокофьева. Въехала сюда полгода назад.

— Чья любовница?

— Понятия не имею. Никогда не видел. А теперь и узнать невозможно… Так что тут стряслось, как думаете?

— Известно, чем зарабатывала на жизнь? — вместо ответа спросил Родион.

— Об этом сведений нет. Какая-нибудь учительница. Хоть рисования.

— Она была сестрой милосердия.

Аполлон Григорьевич всем видом выразил недоверие:

— С чего вдруг решили? Загрубелые подушечки пальцев еще ни о чем не говорят.

— Она узнала запах эфира. Испугалась. Попыталась спастись. Может быть, оказала сопротивление. Убийца растерялся и… Чем это ее?

— Чтобы устроить из лица подобную кровавую кашу, нужно что-то вроде тупого ножа, отвертки, топорика для колки льда или подобного… — Лебедев нарисовал в воздухе острый конус и полез в карман. — Вот вам приз за сообразительность.

Родион взял бутылочку темного стекла. От нее шел неприятный, давящий запах.

— Где лежала?

— Закатилась под диван. Осталось понять, как ее заставили нюхать хлороформ.

— Это не так важно, — сказал Родион, возвращая улику. — Сейчас важнее другое…

— Чья любовница?

— Убийце сорвали его план. И при этом… Могли остаться следы.

— Очень вероятно, — согласился Лебедев. — Свежие царапины на лице или руках. Как любая женщина, она защищалась ногтями.

Ванзаров заставил себя обернуться.

— Аполлон Григорьевич, может, ошибаюсь, но почему так мало брызг на полу? Если били острым предметом по лицу, кругом должны остаться брызги. Но лужа только под головой, как она упала.

— Расчетливый, подстелил что-то заранее, — неуверенно ответил криминалист. Этот факт его тоже смущал. Но объяснения не находилось.

Родион вернулся к диванчику и провел по обивке. Ладонь была чиста.

— Что ищете? — встревожился Лебедев, беспокоясь о репутации, и так подмоченной.

— Нет, ничего. Я осмотрюсь.

Он подошел к дамской конторке. Альбом в сафьяновом переплете занимал почти всю столешницу.

— Госпожа Прокофьева находилась на содержании вашего знакомого, господина Дудникова.

Лебедев сразу же подошел:

— Это как же узнали?

— Трудно предположить, что барышня по доброй воле будет зачитываться такой занимательной книгой.

Буквы гордо топорщились золотом: «10 лет кредитного общества Дудников, Каравайкин и партнеры». Юбилейный альбом на добрую память сотрудникам и важным клиентам. Издано в этом году. Бумага не затасканная.

— Ах ты, ёшь… — как всегда изящно, выразился Аполлон Григорьевич.

Родион не стал делать того, что ему советовали, а открыл обложку. Под ней хранились две маленькие фотографии, снятые в ателье Смирнова. Дородный господин, завсегдатай салона Монфлери, смотрел вдаль, как положено. И пухленькая симпатичная барышня в мелких завитушках улыбалась чему-то известному ей одной.

— Господин Дудников неосторожен, — сказал Ванзаров. — Забыл, что с негатива можно сделать несколько отпечатков. Любящему сердцу трудно без портрета любимого. Вот и выпросила копию.

Оба снимка перекочевали из альбома в карман сыскной полиции. Под ним пряталась толстая тетрадка в муаровом переплете. Родион полистал страницы.

— Госпожу Прокофьеву беспокоил страх преследования, — сказал он.

— Теперь уже все равно. Не описала своего филера?

Ничего похожего в сумбурных записях не нашлось. Ванзаров сунул дневник на место и подошел к вазе, в которой распускался пук роз, окутанных бумагой с золотыми вензелями.

— Опять от Ремпена? — спросил Лебедев. — Роскошный подарок.

— От кого же еще ждать. Считайте мою вчерашнюю просьбу отмененной. Не тратьте время.

— Ага, стыдно старика Лебедева гонять, как мальчишку.

— Нет. После этого убийства не имеет смысла.

— Вот как? А прачку допрашивать будете?

— Незачем. Надо торопиться. Может быть, счет пошел на минуты.

— Ну, уж вы тоже не горячитесь… А куда собрались?

— Постараюсь понять убийцу, — сказал Родион, натягивая перчатки. — Через час встречаемся у Монфлери. Ждите на улице в сторонке, чтобы вас не заметили из салона.

Он тут же вышел, оставив Лебедева в полном недоумении.

В комнату заглянул растерянный Бублик. Только что мимо него пролетел Ванзаров, ничего не объясняя. И как теперь поступать? Искать убийцу или подождать, пока другие справятся? Ничего не известно. Вот эта неизвестность больше всего донимала Роберта Онуфриевича. Увидев мрачного криминалиста, не думавшего помогать следствию, а застегивавшего пальто, пристав совершенно пал духом.

И за что на его участок такое наказание?

* * *

Кредитная контора зря время не тратила. Клерки зарабатывали себе и акционерам на спокойную старость. Выдавались кредиты, подписывались чеки, открывались чековые книжки, велись переговоры с будущими клиентами и доставлялись в хранилища стопки ассигнаций. Среди деловой суеты Ванзаров кое-как нашел клерка, который согласился проводить к председателю правления. Родион признался, что ему не было назначено, отказался сообщать, по какому вопросу, но просил передать: вопрос срочнейший и наиважнейший. По иному не стал бы беспокоить. Заинтригованный клерк убежал и вскоре вернулся, приглашая на второй этаж.

Прикрыв пасьянс бухгалтерской ведомостью, Николай Иванович старался показать, как занят и буквально вырывает бесценную минуту. На гладком лице начавшего лысеть мужчины читалось усталое раздражение. В самом деле: еще обеда не было, а просители уже надоедают. Он взглянул на Ванзарова и не узнал его. И потому позволил себе ледяную вежливость. Ему напомнили о встрече у Монфлери. Николай Иванович не придал этому большого значения и не потрудился вспомнить, где служит юноша с пошлыми, на его вкус, усами. Все так же подчеркнуто холодно он спросил, чего угодно.

— Мне угодно поговорить о госпоже Прокофьевой, — сказал Родион.

Этой минуты Николай Иванович давно опасался. Заявятся на службу и будут шантажировать. Припрут к стене, и деваться некуда.

— Вы кто? — спросил он испуганно.

— Сыскная полиция, чиновник для особых поручений.

Ах да, ну конечно! Дудников вспомнил восторженное лепетание Монфлери и басни этого глупого Лебедева. От сердца отлегло, денег с него точно не потребует. Но другая тревога возникла сама собой.

— Что с Юлией? — спросил он и не узнал своего голоса. Всегда такой уверенный и вальяжный баритон дал предательскую осечку.

— Почему решили, что с ней что-то случилось?

— Но ведь вы из полиции… И к тому же… Я могу быть с вами совершенно откровенен, по-дружески?

— Протоколов не ведем. — Родион показал руки, чистые от бумажек. И когда они успели стать друзьями?

Николай Иванович тут же предложил садиться, сбегал поплотнее закрыть дверь и узнал, не желает ли гость коньяку или сигар. Гость ничего не желал.

— Тут такое дело… Ну понимаете, между нами… — Дудников жестикулировал холеными ручками, будто тесто перемешивал. — В последнее время Юличка стала совершенно несносна. Твердит про какие-то страхи, сны зловещие и тому подобное.

— Что-нибудь более материальное ее пугает? Например, ей кажется, что за ней следят.

— Вы правы! — Дудников даже хлопнул по столу. Гроссбух съехал, обнажив разложенные карты. — Вот что значит полиция! Что об этом думаете?

— Думать об этом поздно. Сегодня утром госпожу Прокофьеву нашли убитой в номере, который вы снимали у Петроковкина.

Надо было подождать, пока новость дойдет до сознания банкира. Родион ждал.

Николай Иванович открыл было рот, нервно потер лоб и только тогда проговорил:

— Как?

— Вас интересуют подробности? Они довольно неприятны.

— Как это возможно… — Он схватился за голову и уперся локтями в край стола. — Боже мой! Что же это… Как же я… Я же просил быть осторожной… Какой ужас…

— Дошли слухи о судьбе некоторых барышень?

— Что?.. Ах да… Петя и полковник плакались, я предупреждал Юлю как мог, но, видно, не слушала…

— Что советовали госпоже Прокофьевой?

— Да что там советовать! — Дудников закрылся ладонями. — Просил никому не открывать, кроме меня, без нужды не выходить… Все без толку, ох, барышни-барышни…

— Сейчас важно вспомнить: Юлия рассказывала что-то конкретное о слежке? Она видела того, кто за ней следит? Может, описывала? Мужчина, женщина, юноша… Любые подробности.

— Что? — Николай Иванович с трудом понимал, что ему говорят. — Нет… Не знаю… Может и говорила, но я не слушал… Почему они никогда не слушают советов? Почему думают, что самые умные? И вот результат…

— Она была сестрой милосердия?

— Вы и это знаете… Да, окончила курсы, хотела служить в хирургии… У нее был талант к лечению. Как положит руки на голову, любая боль проходила. И уже говорю о ней в прошедшем времени! Немыслимо… Чудовищно… Кто ее убийца?

— Это и я хотел бы знать, — сказал Родион. — Ваша супруга знала об этой интрижке?

— Как возможно! У меня дети… Я бы ни за что не посмел так оскорбить Нину Петровну.

— Сколько ей?

— Двадцать два… Цветущая, нежная, веселая, взбалмошная…

— Я спросил о вашей супруге.

— Ах, это… — Дудников скривился. — Тридцать пять…

— Она поддерживает отношения с госпожой Пигварской?

— Нет, только мы с Леней… Леонидом Самойловичем общаемся.

— В салоне Монфлери?

— И там тоже…

— Николай Иванович, подумайте, кто мог знать о вашей связи? Это очень важно.

Дудников растер лицо, так чтобы не заметна была влага на глазах.

— От своих я секрета не делал… Сами понимаете: мужская компания, разговоры… Но дальше имени дело не шло. Так у нас было принято. Про других — ничего не знаю толком.

— В разговорах упоминали, где сняли ей квартиру?

— Так далеко я не заходил.

— Визиты к Прокофьевой были регулярными? В основном по утрам?

— У меня служба, семья… Как-то надо планировать… Юличка не обижалась, она все понимала.

— Сегодня планировали устроить маленький праздник. Поездка в загородный ресторан?

Николай Иванович сквозь страдания выказал удивление:

— С чего взяли?

— Букет с утра прислали роскошный.

— Какой букет?

— От Ремпена.

— Вот еще глупость! У нее от цветов в комнату было не войти. Никаких букетов Юле не дарил… Во всяком случае, сегодня.

Родион поднялся слишком быстро. Дудников замешкался, но тоже встал.

— Что же теперь делать? — спросил он.

— Жить, как жили прежде. — Ванзаров бросил на стол маленький снимок. — Наверное, не знали, что это фото Прокофьева припрятала. Считайте это подарком от нее. Чтобы вас лишний раз не таскали в участок.

Глаза Николая Ивановича сами подернулись сыростью, он засопел, губа, украшенная холеными усами, задрожала:

— Я могу… что-нибудь сделать… для вас…

— Только одно: никому не рассказывайте о нашей встрече. Во всяком случае, в ближайшие два дня. Гибель барышни Прокофьевой вам придется переживать в одиночестве. Никому ни ползвука. Вы меня поняли?

Дудников согласно кивнул. Слеза слетела на лацкан и растворилась в шерстяной материи.

— Найдите убийцу, — попросил он срывающимся голосом.

Родион ничего не обещал. Он молча поклонился и закрыл за собой дверь. Кажется, успешный банкир не совладал с рыданиями. Или просто послышалось.

* * *

Терлецкий едва не опозорился бранным словом. Тренированная добродетель не выдержала. Сколько можно! Опять этот неприятный юнец. И ведь все уже вынюхал, так снова явился. Приказчик натянул улыбку, дырявую от натуги.

— Рад вас видеть, — кое-как проговорил он.

— Господин Дудников кому вчера доставку цветов заказал?

Тон вопроса не терпел отказа, проволочек или пустых раздумий. Однако Терлецкий задумался.

— Фамилия знакомая, но не из наших постоянных клиентов, — ответил он.

— Логично, — согласился Ванзаров, словно этого ответа и ждал. — Прошу открыть книгу заказов…

Терлецкий попытался защитить честь своей блестящей памяти, но с него потребовали книгу. Что ж, извольте. Приказчик вынул святая святых магазина — список доставок.

— Кто заказал букет в меблированные комнаты Петроковкина сегодня на восемь утра?

Палец поводил по строчкам и уткнулся.

— Господин Хеленский, — доложил приказчик.

— Крайне признателен… Теперь проверяем заказы на тридцать первое января в «Эрмитаж»… Четвертое января в «Дворянское гнездо»… И пятого в гостиницу «Центральная»…

Страницы летали, палец находил нужную строчку. Один и тот же щедрый господин дарил букеты разным барышням.

— Что ж вы сказали, что доставку на пятое господин Основин заказал? — еле сдержался Ванзаров. — Как посмели так легкомысленно поступить?

Вопрос казался столь пугающим, такие жуткие последствия для карьеры в цветах и доходного места службы расцвели, что Терлецкий не смог выдавить и звука.

— Я жду, — напомнил Родион.

— Но позвольте…

— Нет, не позволю. Слишком дорого обошлась ваша забывчивость.

— Разве преступление дарить женщине цветы? Кто угодно может подарить. В чем тут претензия…

— В том, что вы, не посмотрев запись, ляпнули первое, что пришло на ум. Основин часто заказывал букеты в «Дворянское гнедо», вот и решили: зачем проверять, и так понятно. В тот день заказчик был совсем другой. Знаете, что полагается за введение следствия в заблуждение?

У Терлецкого язык и губы пересохли.

— Господин… полицейский… ваше высоко… ваше превосходитель… Не погубите… Я ведь не со зла, ну правда, так был уверен… Прошу вас… поймите… У меня жена, детки… Кормить надо… Не губите…

Тоскливо и противно. Захотелось вымыть руки. Из-за одного напыщенного дурака потеряно столько времени. Нет, это не Терлецкий, это кое-кто другой заслуживает хорошего тумака. Как мог не проверить?!

— Можете искупить вину, указав адрес господина Хеленского, — строго сказал Родион.

— Откуда же нам знать! — Терлецкий теребил страницу. — Нам не докладывают адресов клиентов… Да мы и не спрашиваем. Цветами торгуем, а не оружием…

— Опишите его внешность.

— Да как же можно… Видел его один раз, месяца два назад…

— Как он выглядел?

— Обыкновенно. Господин прилично одетый, средних лет, среднего возраста, приятный в общении… Ничего примечательного.

— Как заказы делает?

— Посыльного с деньгами присылал.

— Что за посыльный?

— Да кто их знает! — в отчаянии вскрикнул Терлецкий. — Обычные посыльные, все на одно лицо.

Родион набрался смелости и, надеясь на чудо, спросил:

— Часто цветы заказывает?

— На утро — изредка… Последние три раза.

— Он что же, еще и на другое время заказы делает?!

— Что в этом такого?

Кажется, начиналось самое худшее. Сколько еще барышень висит по квартирам и номерам отелей? Не хочется думать.

— В какие дни? Адреса? Быстро! — Родион пугал не приказчика, а свой страх.

— Довольно часто… Адрес один: театр «Неметти».

— Кому именно?

— Нет фамилии… Так и приказывает: в «Неметти». Видно, они там знают.

— Заказы доблестный Казаров исполняет?

— Само собой. — Терлецкий перевел дух. — Трудолюбивый стал… Вот и сегодня с утра бегал… Потом другой взял, говорит: хочу трудиться… Скоро за следующим вернется…

— На завтра господин Хеленский сделал заказ?

Приказчик для верности перевернул лист и провел по всем строчкам. Заказа не было.

— Сегодня в «Неметти» будет посылка?

И ее не было. Не так уж и плохо. Появилась небольшая фора.

— Слушайте, господин Терлецкий, и тщательно запоминайте. Как только Хеленский пришлет очередного посыльного, берите записку с адресом и со всех ног бегите ко мне в 4-й Казанский участок. И не дай вам бог задержаться где-нибудь. Если меня нет, оставите сообщение: куда и когда. А посыльного задержите любой ценой, хоть веревками вяжите.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Терлецкий. — С букетом что прикажете делать?

— Каким букетом?

— Который заказан будет…

— Доставлять в целости и сохранности.

— Слушаюсь… Казарова не желаете обождать? Я вам креслице предоставлю, чаек-с или чего покрепче…

— Передайте от меня Ивану привет, — сказал Ванзаров.

Он хотел было в отместку шибануть дверью. Но створка шла плавно и нежно, как жизнь растений. Или приказчика Терлецкого до сего дня.

* * *

Аполлон Григорьевич изъявил замерзшее радушие. Тело его не боялось холода, а душа согревалась крепчайшей сигаркой, от облака которой сворачивали в сторону прохожие, а извозчики погоняли лошадей. Но бесцельная прогулка по мокрому снегу кого хочешь заморозит. На тротуаре виднелась ровная дорожка, протоптанная могучим шагом.

Он демонстративно вынул часы и сказал:

— Наверное, спешат? Господин Ванзаров всегда приходит вовремя. Особенно если назначил встречу бедному старику, оставленному погибать на морозе.

— Слышали когда-нибудь фамилию Хеленский? — спросил Ванзаров, не замечая попреков.

Лебедев задумчиво выпустил дым, от которого шарахнулся на лету голубь.

— Впервые слышу, — торжественно сообщил он. — А кто это?

— Некий господин, кто присылал нашим барышням цветы в день их убийства.

Сигара полетела в снежную лужу. Лебедев совершенно забыл про обиды и опоздание. На лице его расцвела чистая улыбка восхищения.

— Вы нашли убийцу?

— Радоваться рано. Скорее всего, это псевдоним. Миф. Призрак. Кто будет называть свою фамилию в таких делах? Чтобы отправить даме букет, не нужен паспорт. Под этой фамилией может оказаться кто угодно.

— Цветочник видел его?

— Приказчик видел. Описывает как половину мужчин столицы. Например, я похож.

— Очень может быть…

— Крайне признателен. У меня алиби.

— Ах да. Какая досада… — Лебедев шмыгнул носом, кажется, и его пробрало февральским ознобом. — Что дальше прикажете?

— Я пойду один, — сказал Родион.

— А мне снег месить?

— Ждите поблизости.

— Сколько ждать? Какой будет сигнал? Запустите три красных ракеты?

— Если что-то пойдет не так, не забудьте сбегать за городовым.

Лебедев только подивился: и откуда такие наглецы берутся? Неужели его на том свете обучили? Вопрос этот так и повис в сыром воздухе. Криминалист поднял воротник, не хуже филера, и принялся за свежую сигарку.


Бывают дни, когда самый жизнерадостный характер погружается в мрачную тоску. И вроде бы нет внешних причин, все идет как обычно, вот только тянет что-то внутри и хочется бросить все, уйти куда глаза глядят или наделать непоправимых глупостей, о которых потом придется жалеть. Подобный сумрачный настрой владел Огюстом. Час назад он выгнал Анри, чтобы не мешался под ногами, и сейчас раздумывал, что бы сделать такое ужасное.

Звякнул колокольчик. В салон бодро вошел молодой человек, которого Огюст сразу узнал. Лицо было новое, приятно усатое и, самое главное, — не успевшее надоесть куаферу одними и теми же жалобами. Монфлери приободрился и выпустил фейерверк приветствий. Он готов был показать чудеса своего мастерства, какие пожелает славный молодой господин.

Ванзаров пожелал бриться.

Его усадили в кресло на высоких ножках, которое приняло тело в упругие объятья. Монфлери взмахнул белым крылом, Родиона окутал саван. На шее затянулась тугая петля, чтобы никакая капля не испачкала воротник рубашки. Взбивая мыльную пену, Огюст старался угадать: любит молодой человек сам поговорить или надо развлекать его болтовней.

— Как поживаете? — осторожно спросил он. С вопроса этого можно повернуть куда угодно. Как клиент пожелает.

— Занимаюсь расследованием убийств, — сказал Родион, крутя шеей, которую сдавило плотное кольцо.

— О! Как мило! Кого же убили? — Огюст мазком художника нанес сноп пены и быстрым движением превратил его в бороду деда Мороза.

— В вашем салоне бывает некий господин Хеленский?

Бритва выскользнула из кожаных ножен, взлетела, нырнула по толстому ремню, чтобы снять мельчайшие неровности, и замерла. Блестящее лезвие нависло над шеей.

— Не имел чести, — ответил Монфлери.

Могло показаться, что веселый парикмахер чуть-чуть помрачнел, или так падал свет на его лицо, откладывая тени на глазах. Родион видел отражение с бритвой, застывшей в руке.

— Что ж, приступим, господин Ванзаров…

Монфлери чиркнул бритвой. Родион ничего не почувствовал. Так нежен и точен был взмах. Облачко пены осталось на лезвии. Резким броском она отправилась в раковину. Куафер был не очень расположен к разговору.

— Расследую убийство трех барышень, — сказал Родион, следя за отражением бритвы. — Точнее, уже четырех. Сегодня утром нашли новую жертву. Правда, ей пришлось несколько хуже. С остальными расправились тоже довольно жестоко. Сначала отравили, а затем повесили. Последней разбили лицо.

Монфлери лишь кивнул. Губы его были стиснуты. Бритва коснулась горла и пошла вверх, к скулам. Родион чувствовал натянутый край лезвия.

— Каждая из них была любовницей ваших гостей.

Лезвие двигалось быстро.

— Что вы говорите…

— Господин Основин, Пигварский и прочие часто рассказывали о своих барышнях.

Отточенный край шел по тонкой коже.

— Кресло парикмахера — исповедальня, — сказал Огюст безразлично. — Здесь все говорят обо всем. Всегда так было.

— Что интересно: перед смертью барышням посылали букет цветов от Ремпена.

— Вы только подумайте…

Бритва перелетела на левую сторону, пронзила пену и тронула нежным касанием.

— У них были длинные волосы, — сказал Родион.

— Женская прическа — это отвратительно.

— Они висели мертвыми на картинных крюках.

— Господин Ванзаров что-то хочет у меня спросить?

Острейший нож нырнул в белые хлопья и замер, изготовившись.

— Что случилось с вашими родителями? Какая трагедия произошла в вашей семье?

Бритва не шелохнулась. Монфлери смотрел через зеркало, как будто прятался в отражении.

— Что означает ваш вопрос?

— Ровно то, что спросил: как погибли ваши родители?

— Прошу простить, но это не ваше дело.

— Теперь уже мое. Давайте закончим с бритьем…

Лезвие ожило, стремительно собирая пену и оставляя за собой просеки чистой кожи.

— Я хотел бы забыть об этом, — сказал Монфлери. — Слишком тяжелые воспоминания.

— Все же я настаиваю.

Нож двигался быстро, чуть касаясь кожи и задевая волоски.

— Это была ужасная трагедия… — Огюст начал тихо. — Мы были совсем детьми. Мне только исполнилось шестнадцать. Отец сошел с ума, убил мать и покончил с собой. Безумство ревности.

— Как это произошло?

— Я не знаю… Нам ничего не говорили. Только сказали, что родителей больше нет. Меня взял к себе дядя.

— Кто занимался вашим братом и сестрой?

— У вас неверные сведения, господин Ванзаров. У меня была только сестра. Ее забрала тетка по линии матери в Варшаву. С тех пор мы не виделись. Мне надо было спасать наследство… — Монфлери разрезал бритвой воздух, очищая от пены. — Все это требовало столько сил и времени, что я забыл о страшных воспоминаниях. Если бы не вы, они бы никогда не вернулись. Но почему у вас такой интерес? При чем тут моя семья…

Остался сиротливый кустик пены. Ванзаров нетерпеливо дернул щекой, кустик шевельнулся. Бритва немедленно смахнула и его. В отражении на Родиона глядел идеально румяный субъект. Прямо хоть на вывеску.

— Используете хлороформ в салоне? — спросил он.

— О! Это секрет. — Монфлери изучил побритое отражение и остался доволен. — Но вам я скажу. Отец оставил рецепт идеально чистых зеркал. Смешать хлороформ со спиртом и еще кое-чем, третий ингредиент — секрет. Можно использовать эфир. Но я привык к хлороформу. И вот результат.

Результат сверкал. И в нем сверкал Родион.

— Горячий компресс?

Родион не возражал. Он погрузился в жаркую тьму полотенца. Пахло мятой и ванилью, кожа благодарно нежилась. Непередаваемое наслаждение. Монфлери держал крепко.

— Это чудесно, — сказал Родион, когда открылся белый свет, а кожа приятно нежилась теплом. — Позвольте один снимок.

Он полез в карман, но оказалось, что белая простыня не позволяет вытянуть руки. Ванзаров барахтался, как пойманный карась, шею душили завязки. Он попросил освободить. Монфлери дернул узел, белый кокон пал.

— Знаете эту женщину? — Родион показал снимок в отражении.

— Впервые вижу. — Огюст отвернулся, занявшись бритвой. — Желаете одеколон? Есть свежий сорт прямо из Парижа…

Не дождавшись согласия, он нырнул в глубины салона.

Родион легонько спрыгнул с высокого кресла и невольно глянул в зеркало. Хорош, красавец, выбрит, как огурец. В витрину заглядывал вконец продрогший Лебедев. Ему показали: терпение и только терпение. Аполлон Григорьевич пожелал много всякого добра побритым личностям. Но от окна скрылся.

Куафер вернулся с массивным флаконом.

— О, как жаль, уже уходите, — сказал он.

— Господин Монфлери, что вас так печалит? Может быть, могу чем-то помочь?

— Ах, молодой человек… Если б знали, как трудно бывает с женщинами. Какую бездну терпения надо иметь. Они стоят так дорого и так мало дают взамен. Как бы их ни любил.

— Что случилось? Поверьте, это может быть очень важно.

Огюст не привык открывать душу встречному юнцу. Но было в его взгляде что-то такое притягательное, словно отблеск бескорыстной доброты, что куафер неожиданно сказал:

— В последнее время она так изменилась.

— Стала обидчива, словно чего-то боится?

Порой мужчинам не надо лишних слов, чтобы понять, кого обсуждают. И так все понятно.

— Вы прозорливы… Все это объясняется возрастом. Когда женщине под тридцать, каждый день рождения она воспринимает как личную трагедию.

— День рождения сегодня, — уточнил Родион.

— Догадливы не по годам.

— Послали букет цветов.

— Это самое малое, чего ожидает дама в такой трудный день…

— Букет от Ремпена…

— Меньшего она не простит…

— Адрес! Где живет! — выкрикнул Родион. — Дело касается ее жизни и смерти.

Монфлери охнул. Флакон выскользнул. Салон накрыл взрыв аромата.

* * *

По дороге Ванзаров прихватил городовых, топтавшихся на своих постах. Четыре кованых каблука подняли на лестнице такой грохот, что двери понемногу открывались. Любопытные соседи выглядывали в щелочки.

Они вбежали на третий этаж. Родион дернул за шнурок. За дверями охнул колокольчик. Дальше — тишина. Он позвонил в другой и сразу третий раз и стал трезвонить не переставая. Напрасно.

— Госпожа Анюкова выходила из дома? — спросил Родион.

Дворник запыхался, но ответил:

— Вроде бы еще нет…

— У нее гости были?

— Так ведь это… Посыльный с букетом прибегал…

— Еще кто?

— Господин какой-то с большим саквояжем…

— Видел его раньше?

Дворник почесал облезлую шапку:

— Чего-то не припомню…

— Есть ключи запасные?

— Как не быть… Полагается… Квартиры сдаем, доходный дом все-таки…

— Открывай! — приказал Родион.

Из-под замызганного фартука появилась связка на широком кольце. Дворник неторопливо выбрал ключ и примерился к замочной скважине.

— Кажется, там возня какая-то… — сказал Лебедев.

Действительно, замок щелкнул с той стороны, створка отворилась. На пороге стояла высокая дама с прямыми и слишком резкими чертами лица. Голова ее была усеяна папильотками, как елка игрушками, а с шеи свешивалась длинная простыня.

Статую, вырубленную наполовину, лучше не видеть. Барышню, не дошедшую до стадии красоты, — тем более. Нет более жалкого зрелища, чем красота в черновике. Это не бутон, в котором виден цветок. Это несуразное существо, вызывающее неловкость. Так устроен мир. Несправедливо, но что поделать.

Мужчины как по команде отвели глаза. Даже дворник потупился. Их окатили взглядом горгоны Медузы, который обращал в камень. Если не вовремя взглянуть.

— В чем дело? — спросили Родиона таким тоном, что и городовым захотелось провалиться сквозь лестницу.

Кому-то надо было отдуваться. Все знали, кому именно.

— Госпожа Анюкова? — спросил Ванзаров, принимая удар и защищаясь лишь усами.

— Кто вы такой?

— Сыскная полиция, чиновник для особых поручений…

— И что хотите, чиновник?

Желания Родиона теперь не имели смысла. Любовница жива и здорова. Хотя жутко злилась. Но от этого не умирают.

— Кто у вас в гостях? — спросил он со всей отвагой.

— Это вас не касается… — Анюкова стала закрывать, но створка уперлась в ботинок.

— Мы расследуем убийство. Прошу разрешения увидеть вашего гостя. Пройду только я один.

Родион прекрасно знал, что не имеет права врываться в частное жилище. В этом деле полиция была сильно ограничена. Без разрешения прокурора такие фокусы лучше не исполнять. Оставалась маленькая надежда, что Анюкова об этом не догадывается.

Дама пребывала в той стадии раздражения, когда чем хуже, тем лучше. Она оттолкнула двери и с саркастической улыбкой заявила:

— Прошу…

Родион отважно переступил порог. Лебедев с городовыми только шеи вытянули, чтобы заглянуть внутрь. Но в темной прихожей ничего не разобрать.

Он разложил инструменты стройным порядком. За ножницами следовали расчески, дальше заколки, в самом конце столика на спиртовке грелись завивочные щипцы. Он ждал клиентку в обычном расположении духа, разглядывая себя в круглое зеркало, что упиралось в венский стул. Домашний вариант салона.

— Какая приятная неожиданность, — сказал Ванзаров, заглянув в гостиную.

Настроение Жоса сразу и резко испортилось. Семен Иванович скривил вынужденную улыбку.

— Что здесь делаете? — спросили его.

— Завивку. Разве это преступление?

— Вовсе нет. Не представляете, как я рад вас видеть.

— Благодарю за честь.

— Никакой чести. То есть благодарностей. Лучше вы, чем… — Родион не стал договаривать и свернул на другое: — Не вспомнили давнишнюю историю?

— Никак нет, — ответил Жос.

— Мне кажется, я знаю, почему ваша память так однобока.

— Не извольте беспокоиться.

— Никаких беспокойств. Двадцать лет назад вы были мужчиной в полном расцвете. Следы былой красоты до сих пор заметны. Ничто не мешало вам устроить роман с женой друга. Разве не так?

— Не обязан ни в чем оправдываться… Тем более перед вами. — Семен Иванович демонстративно отвернулся.

— Оправдания не требуются.

— Вот и хорошо. Всего вам доброго.

— И вам хочу пожелать успешной завивки… — Родион даже поклонился. — Только один вопрос позвольте. Отчего же Монфлери так не любит женские прически?

Господин Жос не ответил, а только скрестил руки на груди. Прямо император Наполеон.

— Удовлетворили любопытство?

Взгляд барышни Анюковой обрел нечто похожее на гнев легендарной Медузы. Родион не стал испытывать судьбу. Когда дверь закрылась за ним с отменным грохотом, подошел к Лебедеву и тихо, так чтобы слышал только друг, сказал:

— Я совершил ошибку.

Аполлон Григорьевич похлопал по плечу, желая утешить:

— С кем не бывает…

— Нет, не бывает. Расчет был верный. Но оказался неверным.

— Нечего сказать, такой театр устроили…

— Что вы сказали? — Ванзаров схватил железной хваткой его локоть.

— Монфлери вас точно не пустит после такого… — проговорил Лебедев, осторожно отводя руку.

— Театр. И письмо с угрозами. Где живет ваша… Антонина?

— На Офицерской. Вам-то зачем?

— Она может быть в такой час дома?

— В такой час Антонина Павловна только пробуждаются. Не собираетесь же вы…

Родион сдержался и сказал:

— Оставляю решение за вами. Можем пойти по своим делам. Или поедем проверить.

— Почему вдруг Антонина? — Аполлон Григорьевич сердился не на шутку. — С чего вы взяли?

— Утром у него сорвалось. Сейчас он — голодный дракон. Ему нужна жертва.

— Чего рты раззявили? — гаркнул Лебедев на городовых. — Бегом!

И первым кинулся вниз по лестнице.

* * *

Звонок не отвечал. Аполлон Григорьевич оглянулся. Всегда уверенное выражение его лица сменилось жалким и каким-то напуганным. Совершенно не похожим на великого криминалиста. И вообще ни на что не похожим. Даже городовые переглянулись.

— Что делать-то? — спросил он, словно у Ванзарова искал защиты.

— Есть шанс, что ушла на прогулку?

— Антонина раньше часу дня и носу не покажет.

— Посылаем к дворнику за ключами или ломом…

— Нет, стойте… — Лебедев стал рыться в карманах. — Хоть последнее время между нами кошка пробежала, но ключи остались у меня… Вот они…

Он вставил английский ключик, помедлил, словно собираясь с духом, и прокрутил три раза. Родион предоставил ему право войти первым.

Лебедев оставил чемоданчик у порога и словно нырнул в ледяную прорубь.

Началось ожидание. И тут же закончилось. Из глубин долетел отчаянный крик:

— Сюда! Скорей!

Родион вбежал в гостиную и наткнулся на удивительное зрелище. Лебедев держал на руке женское тело, другой хлестал по щекам и приговаривал:

— Ну же… Ну же… Давай…

Опоздали. С горя криминалист маленько тронулся умом.

— Аполлон Григорьевич, что вы делаете? — осторожно спросил Родион.

— Она жива, дыхание есть и пульс, глубокий обморок, а скорее всего — сон, ее накачали хлороформом… Принесите мой чемоданчик… Ёш вашу…

Городовой кинулся выполнять. Второго Родион отправил на осмотр квартиры. Сам встал на коленях рядом.

— Чем помочь?

Лебедев переложил ему Антонину, приказал держать голову высоко и разорвал ночную сорочку. Родион отвернулся. Как любой истинный джентльмен.

Аполлон Григорьевич применил все мастерство и содержимое чемоданчика. Вскоре Антонина приоткрыла веки и посмотрела мутным взглядом. Лебедев тормошил ее, целовал и громко задавал вопросы, но актриса плыла в дурмане, язык еле ворочался. Ее переложили на диван. Лебедев посчитал, что опасность миновала, но отходить нельзя еще часов шесть. Раньше все равно ничего сказать не сможет.

— Пусть только проснется, пусть только расскажет, кто это сделал… Я его… — Страшный кулак грозил неизвестному врагу.

— Не беспокойте Антонину Павловну, пусть придет в себя, — сказал Родион.

— Спасибо, друг вы мой дорогой. Дважды спасибо, что спасли ее. Теперь я ваш должник навеки.

— Аполлон Григорьевич, вы слишком разнервничались, мелете чепуху. Спасли ее вы, а мне следовало раньше понять.

— Не скромничайте…

— Была бы охота. Теперь почти все ясно. Хотя не так уж и просто.

— Тогда я с ней пока посижу…

Родион занялся тем, чем и должен был: осмотром места неслучившегося преступления. Все было очевидно. Пузырек с запахом хлороформа закатился под кресло. Свежий букет от Ремпена валялся в углу. Подвявшие — украшали вазы. Городовой доложил, что в комнатах пусто, а дверь на черную лестницу — настежь. Убийца тривиально сбежал, услышав звонки в дверь. И не успел закончить дело. Все было как полагается. Только одна деталь не вписывалась в правильную картину. Родион отложил ее в карман. Баночке с мышьяком там будет самое место.

Антонина Павловна дышала ровно, на щеках появился румянец. Она глубоко и мирно спала. Сделав уколы, Лебедев обтирал ее лицо бинтом, пахнущим едко и остро. Он был поглощен целиком.

— Отвлеку вас на секундочку, — прошептал Родион, словно боялся разбудить.

— Все что угодно… И говорите в голос, только лучше.

— Какие букеты дарили?

— Антонина розы любила… И любит, — строго добавил он. — А что такое?

— Пустяки. — Ванзаров невинно улыбнулся.

После таких потрясений не стоило обращать внимание Лебедева на букеты лилий, что украшали квартиру актрисы. Мало ли что. Занят исцелением — пусть не отвлекается.

— Могу быть чем-то полезен? — спросил Аполлон Григорьевич, не отрываясь от исцеления.

— Это всегда в ваших силах.

— Приказывайте!

— Только попрошу. Одолжите мне фотографию Антонины Павловны. Только не в роли, а обычный салонный снимок. Найдется?

Лебедеву очень хотелось узнать, для чего понадобился портрет. Но чувство благодарности наложило печать. Он сходил в спальню, вернулся со снимком, который очень любил.

— Это поможет найти убийцу? — сказал он, протягивая карточку.

— Не сомневайтесь.

— Определили, кто это?

— Скажем так: совершенно очевидно, каким образом барышень одуряли хлороформом.

— А с повешением?

— Здесь тоже довольно логично выходит, — уклончиво ответил Родион.

— Бедная моя Тошка! — воскликнул Аполлон Григорьевич. — Если бы опоздали, висела сейчас… Где бы повесили?.. Ну, хоть там, вместо этого подсвечника… Удобно и хорошо…

Место для трупа Лебедев выбрал удачное. Лучше не придумаешь. Оставалось только полностью согласиться с его выбором. Зачем раньше времени смущать друга разнообразием вариантов.

* * *

От обеда остались воспоминания. Чиновники торговой комиссии трудились не покладая перьев который час. И служебному дню скоро конец. Бумаги шуршали, наводились справки, подшивались прошения, заверялись копии. Деловая суета кипела за каждым столом. И кто бы сказал, что чиновник не умеет трудиться? Вон как трудятся, дым столбом. Нигде не заметить бюрократии. Ну разве предложат наивному просителю собрать десяток подписей, сотню справок да заверить ворох прошений. И все. А так — никакой волокиты.

Коллежский секретарь Серов размял пальцы и взялся за прошение, которое надо было протолкнуть без всякой очереди, быстро и сразу. Бывают такие волшебные прошения. Он так углубился в работу, что не заметил гостя. Что-то большое заслонило свет.

Григорий скривил губы.

— Позвольте… — начал он недовольно, но, разглядев, кто перед ним, обрадовался: — Ванзаров! Вот это сюрприз! Очень рад! Как меня нашли?.. Ах да, полиции все известно.

Они обменялись рукопожатием. Родиону предложили стул, протертый просителями. Других в присутствии не бывает.

— Куда же из трактира делись? — спросил Григорий с легкой интонацией обиды, потирая чистые и гладкие руки, какие должны быть у настоящего чиновника. — Возвращаюсь, а вас нет. Трактирщик чуть не умер с испугу. Пришлось ему на чай оставить.

— Возникли срочные дела. — Родион вынул толстую пачку снимков. — Буквально на минуточку заглянул…

— Ну зачем же на минуточку! Мне так приятно! Пойдемте чаю выпьем?

— …с одной маленькой просьбой.

— Сколько угодно.

— Помните, показывал вам снимки?

— Да-да, конечно… Несчастные барышни.

— Прошу взглянуть еще раз. Быть может, что-то заметите новое, необычное или на первый раз упущенное. — Он протянул стопку, перевернув обратной стороной. — Не спешите, смотрите внимательно. Ненужные под низ складывайте.

Григорий взял колоду и стал разглядывать верхний снимок. Повертев головой, словно от угла зрения что-то менялось, пожал плечами и перешел к следующему. Этот был изучен тщательно. Как и последующий. Третий по счету поднес к свету и пристально посмотрел. Убрав его, взглянул на новую фотографию и спрятал вниз. Следующую, самую маленькую, поскоблил ногтем, но и только. Последнюю подержал перед собой и отложил в конец стопки. Сверху оказалась первая фотография. Он вернул все.

— Ну как? — спросил Родион, проявляя тревожный интерес. — Что-нибудь нашли?

Григорий задумчиво катал шарик из обрывка, сплющил и спрятал в карман.

— К сожалению, они мне не знакомы, — наконец сказал он.

— И никогда их не видели?

— Не имел чести.

— Может, что-то знаете об этой даме? — Родион выставил портрет.

— Какая-то старая фотография. Никогда ее не видел.

— Жаль. — Снимки спрятались в пиджак. — Кстати, о вашем друге Монфлери. Когда он салон открывает?

— Когда как. То Анри отпирает в девять, а Огюст появляется не раньше одиннадцати. То наоборот. Как ему настроение подскажет. Большой оригинал.

— Это вы их избаловали! — Родион шутливо погрозил пальцем. — Червонец за стрижку! С ума сойти. Кстати, сегодня двух барышень убили. Одной лицо в кровавое месиво превратили. А другую мы спасли.

— Какой ужас! Но хорошо, что спасли. Кто они?

— Лицо разбили любовнице Дудникова из кредитной конторы. Да вы знаете…

— Николая Ивановича? Знакомы, у Огюста часто видимся. Кто же другая?

— Господина Лебедева дама сердца.

— Ну, уж это… — Григорий даже задохнулся от возмущения. — Если Аполлон Григорьевич пострадал, я прямо не знаю, что и говорить… Надо найти преступника.

— Обязательно, — сказал Родион, вставая. — Если что-то вспомните об этих барышнях, дайте знать. И еще: поспрашивайте об истории семейства Монфлери.

— Сделаю все, что смогу, — обещал Григорий, подавая руку. — Приглашаю отужинать. Открылось новое заведение. Меня приглашают, а я — вас.

— В следующий раз — обязательно.

Выйдя из комиссии, Ванзаров взглянул на башенные часы городской думы. Еще можно успеть. И он отправился в Публичную библиотеку. Куда же еще идти, если хочешь разворошить прошлое.

Он просидел за книгами полчаса. Этого оказалось достаточно. Поймав извозчика, Родион приказал в Мучной переулок, к своему участку. Ему понадобились срочные справки. И сыщику порой без справок никуда.


Том II | Безжалостный Орфей | Том IV