home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГОСПОДИН ПОСРЕДНИК

Как опасались одни и надеялись другие, Камбрейская лига приказала долго жить. Юлий II, несмотря на противодействие кардиналов-французов, простил Венецию и в феврале 1510 года подписал с ней сепаратный мир, нанеся тем самым Людовику XII удар в спину. Что это было? Очередная выходка непредсказуемого папы? Нет. Юлий II использовал лигу, чтобы заставить венецианцев преклониться перед папским троном, и вовсе не стремился окончательно уничтожить Светлейшую, про которую сказал однажды, что «если бы ее не существовало, надо было бы ее выдумать».

Получив благодаря французам и их союзникам все, что хотел, в Романье, он мог теперь думать о том, как с помощью Венеции очистить Италию от наглого французского присутствия. А поскольку не может быть войны без девиза, то на смену лозунгу «Смерть Венеции!» пришел лозунг «Варвары, вон!», принадлежавший, как говорили, маркизу Мантуанскому, но так точно выражавший мысли папы, что ему и приписали авторство. Население с радостью подхватило этот лозунг, поскольку армия Людовика XII, как и любая оккупационная — пусть даже освободительная — армия, вызывала только ненависть. «Италия для итальянцев!» — такая формула могла бы понравиться Никколо Макиавелли, если бы — вот парадокс! — не исходила от человека, который сам призвал чужеземцев в Италию.

«Эти французы лишили меня желания есть и пить», — жаловался Юлий II. Они лишили его даже сна. Папа ночи напролет бродил по своим апартаментам в Ватикане, стуча по полу палкой, которая часто опускалась на спины нерадивых слуг, невнимательных секретарей и, случалось, епископов, чьи речи имели несчастье не понравиться папе. Юлий II не просто вынашивал планы мести — он сразу начал действовать. Шахматная партия с Людовиком XII (который также не стеснялся в словах относительно предательства понтифика) еще не началась, а папа уже выдвигал свои пешки. Одну он поставил в Швейцарии, дабы быть уверенным в том, что Конфедерация закрепит за ним эксклюзивное право на ее солдат и оружие; другую в июле выдвинул в Испанию, отдав ей в единоличное владение Неаполитанское королевство и аннулировав тем самым буллу Александра VI, согласно которой оно было разделено между Испанией и Францией. Третью пешку папа двинул в Англию, рассчитывая на то, что освященная золотая роза, посланная им Генриху VIII, убедит юного короля высадиться на французском побережье. Что касается Максимилиана, то не было никакой необходимости покупать его или обхаживать — папа утверждал, что «опасается его не больше, чем голого младенца».

Война еще не была объявлена, но никто не сомневался в том, что она скоро начнется. Об этом свидетельствовали даже Небеса: над Вечным городом пылала комета с хвостом в виде огненного меча, острием своим обращенного к северу. Римляне говорили, что грозный папа Юлий II бросил в Тибр ключи святого Петра, оставив себе только меч святого Павла. Не с мечом ли он велел Микеланджело изваять себя? Но статуя Юлия II, и поныне возвышающаяся на паперти кафедрального собора в Болонье, лишь грозит прохожим пальцем.

Флоренция оказалась между молотом и наковальней. И не она одна. С тех пор как Юлий II перешел от угроз к делу и решил завладеть Феррарой, герцог которой, Альфонсо д’Эсте, бывший союзником Франции и собиравшийся таковым и оставаться, отказался сложить оружие, маркизу Мантуанскому тоже было весьма не по себе. Призванный папой, который вытащил его из венецианской темницы, он рисковал навлечь на себя гнев короля Франции и — что еще хуже — гнев своей супруги. Изабелла д’Эсте приходилась герцогу Альфонсо родной сестрой, ее родственные связи и любовь к Франции, которую она не считала нужным скрывать, приводили папу в ярость, а Франческо Гонзага — в крайнее замешательство, тем более что Юлий II, дабы быть уверенным в его преданности, требовал в заложники его юного сына и наследника, что очень испугало друзей Изабеллы, прекрасно осведомленных о нравах понтифика. Дабы избежать необходимости принять чью-либо сторону, Гонзага сослался на страдания, которые перенес в тюрьме и которые так сильно подорвали его здоровье, что он не в состоянии действовать. Подобной лазейки не было у флорентийской Синьории, но у нее, к счастью, был Никколо Макиавелли.


* * * | Никколо Макиавелли | * * *