home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Все это произошло, само собой разумеется, в те ничтожно-мелкие дни до жертвенного очищения, каким явилась война. Помню, мы — я и один молодой американец — стоим и болтаем в антракте невообразимо дилетантской постановки «Флорентийской трагедии»…[1] Совершенно пустая комната в доме на Виктория-стрит, превращенная в эдакий аквариум для наиболее степенных представителей фауны «артистических кварталов». С видом великодушного покровительства, какой напускают на себя «посвященные», американец вручает мне печатный пригласительный билет.

— Бог ты мой! — воскликнула та далекая тень моего теперешнего «я». — Шарлемань Кокс? Вот так имя! Это что, шутка?

— Вовсе нет. Просто человеку не повезло, а, впрочем, если хотите, это непреднамеренный родительский анонс. Шарлемань чертовски талантлив. Выходец с нашего Запада. Вам непременно надо его послушать.

Я еще раз взглянул на билет: это было приглашение посетить с трех до пяти гостиную леди Медлингтон, где дает концерт мистер Шарлемань Кокс, цена две гинеи.

— Позвольте, я не могу покупать билеты стоимостью в две гинеи, — сказал я. — Такие бешеные деньги…

— Не волнуйтесь, — добродушно прервал меня мой собеседник и указал на стоящее внизу билета и набранное петитом слово «бесплатно». — Вы-то имеете возможность попасть в этот зверинец даром. Богатые олухи, те выкладывают по два доллара с лишним, чтобы получить свою порцию духовного хлеба насущного. Две гинеи — это все Шарлемань, его выдумка. Он, понимаете, сообразил, что так оно будет шикарнее. Кой-кому он, может, и еще накинет. Загляните-ка, советую. Да хорошенько присмотритесь к Шарлеманю, вам есть чему у него поучиться. Увидите, что такое настоящая сноровка, умение показать товар лицом. Шарлемань мастак по этой части, кто-кто, а он европейцев сумеет обработать. А Лили Медлингтон — прелесть. В Нью-Йорке считалась первой красавицей, да вот взяла и выскочила за этого тупоголового англичанина.

Именно такой нелестный о себе отзыв получил из уст простодушного дикаря достопочтенный Хонбл, граф Медлингтон, виконт Хорсборо, барон Минсфилд, Клаппингтон и Сток-Рэвелсвик, лорд-губернатор Пяти Портов[2] и один из первых министров его королевского величества.

Билет я взял. Я решил, что все же интересно побывать на Парк-лейн и познакомиться с леди Медлингтон, даже если это всего-навсего звезда современного Нью-Йорка, а не представительница старой знати, в уважении к которой я был воспитан. Я подумал также, что в самом деле неплохо бы поучиться у Шарлеманя Кокса, невзирая на его смехотворное имя, умению показать товар лицом. Впрочем, если б кто вздумал перекупить у меня этот билет за пять шиллингов…

В вестибюле дома леди Медлингтон меня встретили два живых анахронизма — лакеи, разодетые в костюмы якобы восемнадцатого века. Один недоверчиво и с явным hauteur[3] проверил мой билет, второй принял от меня шляпу и произнес уничтожающе снисходительным тоном:

— Ваш автомобиль приедет за вами, сэр?

— Вероятно, нет, — сказал я. — Да… вернее всего, что нет…

Я стал подниматься по лестнице в гостиную, чувствуя, что глаза лакеев нацелились мне в спину, как лучи прожекторов, и почти не сомневался, что у меня сзади на брюках дырка.

Гостиная леди Медлингтон была выдержана в духе восемнадцатого века: обшитые деревянной панелью стены, портреты. В те годы даже в высшем свете еще было принято обставлять дома старинными вещами. Мебель в гостиной состояла в основном из пестрой коллекции кресел — здесь было все, начиная от строгих линий Шератона до самого витиеватого рококо времен Людовика XVI. В глубине комнаты стоял рояль. Я поискал глазами моего славного приятеля-американца. Его в гостиной не оказалось, и я начал испытывать чувство неловкости оттого, что явился в дом, не будучи знаком с хозяйкой. От нервного смущения я бросился к креслу чуть ли не в первом ряду — как можно дальше от стоявших группами и болтавших между собой великосветских старух и молодых людей. На сиденье каждого кресла лежала большая печатная программа. Я взял ту, что была в моем кресле, и почерпнул из нее следующие поразительные сведения:

«По приглашению леди Медлингтон (очень мелким шрифтом) мистер Шарлемань Кокс (очень крупным шрифтом) исполнит:

1. Музыкальные тексты с папируса II века, расшифрованные покойным профессором Пжебжековским. Редактировал и аранжировал для фортепьяно Шарлемань Кокс.

2. Квинтет Финголини для смычковых и фортепьяно. Исполняются только партии смычковых. Аранжировал для фортепьяно Шарлемань Кокс.

Антракт

3. Симфония «тамтам» негров банту. Аранжировал для фортепьяно Шарлемань Кокс.

4. Гарольд Гардрада. Опера. Отрывки из этого еще не оконченного великого произведения. Аранжировал для фортепьяно Шарлемань Кокс.

Примечание: Мистер Шарлемань Кокс убедительно просит не докучать ему аплодисментами во время исполнения музыкальных произведений».

Чувство тупой почтительности, внушенное мне чтением этой скромной программы, было рассеяно резким, лающим смехом, который прошел diminuendo[4] через целую гамму похохатываний и судорожной икоты. Еще никогда не приходилось мне слышать такого неестественного, натужного смеха. Возле рояля стояли три широких кресла. Я заметил пару ног в темных брюках и белых гетрах, — они с какой-то судорожной энергией на протяжении двадцати секунд успели лечь одна на другую, стать рядом и снова занять прежнее положение. Потом я увидел туловище, почти утонувшее в низком глубоком кресле, пару рук с длинными нервными пальцами и очень бледное красивое лицо — ни дать ни взять Гермес Праксителя,[5] изваянный из кольдкрема. Эта пародия на прекрасного бога изрекла какое-то замечание, смысл которого я не уразумел. Акцент был резко американский, и его не старались смягчить, скорее напротив. В моем неповоротливом мозгу англичанина неожиданно родилось подозрение, тут же сменившееся уверенностью, что передо мной сам великий Шарлемань Кокс.

Я не ошибся. Кресло слева от него занимала пышная, добродушная с виду особа почтенного возраста, которая напомнила мне нашу экономку, ту, что была из Сассекса. Мистер Кокс, обращаясь к ней, называл ее «Эмили», и я подумал, что, быть может, это его кормилица, которую он, по свойственному американцам демократизму и широте взглядов, притащил с собой послушать его концерт. Позднее выяснилось, что «Эмили» — баснословно богатая аристократка, покровительница муз, герцогиня де Монтиньи-Бельгард, среди предков которой были их святейшества Священной Римской империи. Обуреваемая филантропией, она рыскала по лондонским гостиным. В третьем кресле я увидел прелестное тоненькое существо с глазами-незабудками и нежными завитками мягких золотистых волос — ну прямо-таки первоклассный портрет работы Амброза Макэвоя.[6] То была, как я впоследствии узнал, Бетти Пенсестер, дочь богатого английского баронета, презиравшая свой класс и обожавшая все, что не одобрялось и почиталось avant garde.[7] Бедняжка, после войны она стала коммунисткой и погибла на авеню де Клиши от руки какой-то сенегальской мулатки. Но это уже другая история.

Мистер Кокс держался с дамами как нельзя более фамильярно, резко им противоречил во всем, саркастически хохотал, стоило им сказать слово, и не выпускал из своей руки руку Бетти Пенсестер. Дамам, по-видимому, все это ужасно нравилось, и я с грустью подумал о своей собственной безвестности и о том, как все-таки чудесно быть на положении великого артиста.


Не стану описывать концерт мистера Кокса. Некоторые подробности, о которых я здесь распространялся, можно объяснить тем, что первая встреча с гением, естественно, врезается в память навеки, и к тому же подробности эти в известной мере показывают, какое место занимал мистер Кокс в тогдашнем фешенебельном обществе. Я должен только еще добавить, что перед каждым музыкальным произведением мистер Кокс читал пояснительную лекцию, смысл которой был настолько темен — во всяком случае, для меня, — что мне хотелось, чтобы он объяснил свои объяснения. Быть может, внимание мое было несколько рассеянно, потому что во время концерта мистер Кокс то закрывал окно, так как оттуда тянуло сквозняком и летела сажа, то снова открывал его из-за жары в комнате. Один раз в публике послышалось сдержанное хихиканье, что грубо нарушило исполнение симфонии негров байту, состоявшее в том, что исполнитель колотил в частом стаккато по «до» первой октавы в ритме «там-там», «там-там», «там-там», переходя постепенно от пианиссимо к фортиссимо. Возможно, слушатели слишком многого ждали от этой симфонии, так как перед началом ее мистер Кокс заявил, что она закладывает основы всей музыки будущего. Впрочем, Бетти и герцогиня аплодировали громко и усердно.


Как только окончилась демонстрация пианистической виртуозности, многие удалились с подчеркнутой, как мне показалось, поспешностью. Но кое-кто из дам медлил уходить, и их познакомили с мистером Коксом. Его манера представляться дамам заинтересовала меня. Каждой из них он отвешивал утрированно низкий поклон, закрывая при этом глаза и плотно сжимая губы, будто проделывал некое особо сложное гимнастическое упражнение, и так тряс головой, что пряди длинных жидких волос стремительно летели вперед. Затем вдруг, словно лев, взмахивающий гривой, он откидывал голову назад и выпячивал челюсть со всей агрессивностью человека, умеющего показать товар лицом, — волосы снова отлетали назад, а мистер Кокс выбрасывал вперед длинную костлявую лапу и принимался усердно трясти ею руку своей жертвы; коварно похохатывая, он говорил при этом:

— Оч-чень рад. Ка-анцерт вам понравился, надеюсь?

Что пели ему в ответ сирены, мне так и не довелось узнать, потому что рядом со мной вдруг вынырнул откуда-то Рэндл, мой приятель-американец.

— Ну, Брэйзуэйт, как? — спросил он.

— Удивительное исполнение, — пробормотал я. — Признаться, никогда не слышал ничего подобного.

— А что я вам говорил! — обрадовался он, истолковав мои слова как выражение восторга. — Шарлемань умеет показать товар лицом. Знает, как надо обработать этих олухов. Я хочу вас познакомить. Мне думается, это как раз то, что вам нужно. Может, Шарлемань вам еще пригодится. Да что и говорить, нет у вас, англичан, умения показать товар лицом, тут вы даете маху. А у нас есть что показать, и мы знаем, как это делается. Я хочу, чтобы вы поладили с Шарлеманем. Вы мне нравитесь. Нет в вас этого британского зазнайства. И Шарлеманю вы понравитесь, уверен. Мы вас возьмем в работу. Ну как, познакомить?

Плененный стремительным красноречием мистера Рэндла, я чуть было не воскликнул: «Ну, разумеется!», но вовремя вспомнил, что моя роль — роль скромного британца, который нуждается в том, чтобы его «взяли в работу», и сказал:

— Весьма признателен и почту за честь…

Милейший мистер Рэндл повлек меня к высокому алтарю, где неподражаемый Шарлемань «показывал товар лицом» перед группой дам, пребывавших в некоторой растерянности, но явно польщенных вниманием гения.

— Прошу прощения, мистер Кокс, — обратился к нему Рэндл. — Одну минуту.

— Оч-чень рад, — заученно произнес мистер Кокс.

— Хочу представить вам своего приятеля, мистера Брэйзуэйта. Рьяный ваш поклонник, просто спит и видит, как бы с вами познакомиться.

— Он dong le mouvemond?[8] — спросил мистер Кокс надменно.

— Поэт — пишет для «Нового глашатая» еженедельные обзоры артистической жизни Лондона.

Мистер Кокс схватил мою руку.

— Оч-чень рад познакомиться, мистер Брэйзуэйт!

Тут я почувствовал, что действительно ни в малейшей степени не владею искусством показывать товар лицом, ибо решительно не знал, что сказать мистеру Коксу, и смог только промямлить что-то вроде: «Почту за честь, смею уверить…»

— Так вы поэт, а? — спросил мистер Кокс.

Я запротестовал против узурпации этого наипочтеннейшего звания, но признался, что иной раз пробую писать стихи.

— Поэту в нашем мире приходится пропахивать очень и очень длинную борозду, — заявил мистер Кокс, преподнеся это изречение как плод собственных размышлений и зрелой мудрости. Но позже я выяснил, что в Америке, на Среднем Западе, это одно из самых ходовых выражений.

— Еще бы! — сказал Рэндл.

И оба они возликовали по поводу очень и очень длинной борозды, какую приходится в нашем мире пропахивать бедняге поэту.

— Вольтер стал миллионером, — начал я робко.

— В наше время вся эта средневековая чушь не в ходу, — сообщил мне конфиденциально мистер Рэндл. — Старье. Вольтер отличный малый, но живи он в двадцатом веке, ему тоже пришлось бы научиться показывать товар лицом.

Мистер Кокс, очевидно, утратил интерес к разговору, как только мы отклонились от темы о его особе. Он довольно круто повернулся к нам спиной и возобновил беседу со своими титулованными овечками. Но от Рэндла не так-то легко было отделаться. Едва мистер Кокс в сопровождении двух дам — слева и справа от него — шагнул к двери, как мистер Рэндл бросился ему наперерез. Я не слышал, что именно говорил Рэндл, но в ответ мистер Кокс тряхнул волосами, кашлянул и с величавым видом произнес во всеуслышание:

— Н-нет, не могу. Я еду с герцогиней. Но как-нибудь вечерком притащите его. По пятницам я с девяти дома.


Несколько дней спустя мы с Рэндлом весьма скромно пообедали и, по так называемому «голландскому» обычаю, каждый оплатив свой счет, отправились к мистеру Коксу. От недостатка жизненного опыта я вообразил, что человек, обладающий таким умением показывать товар лицом и столь высокими аристократическими связями, должен жить если не в роскоши, то, во всяком случае, в довольстве и комфорте. Точного адреса Шарлеманя Кокса я не знал, знал только, что он проживает в «приличном районе», где-то в юго-западной части города; это наводило на мысль о солидной буржуазной зажиточности.

Я представил себе корректного лакея и огромный зал с роялем, где на стенах развешаны офорты Уистлера, а может быть, и одна-две гравюры Утамаро.[9] Сойдя с автобуса, мы направились к узенькой улице, и с нее сразу свернули в переулок, по одной стороне которого тянулась длинная глухая стена, а по другой — выстроился ряд лавчонок с односкатными крышами; в лавчонках торговали подержанным платьем, сластями, табаком, газетами и жареной рыбой с картофелем. Все это носило явно пролетарский характер.

— Господи боже мой, вот уж никак не думал, что тут могут быть такие закоулки, — сказал я.

— Живописно, а? Можете быть уверены, Шарлемань сумеет разыскать живописный уголок в любом старом европейском городе.

Мы подошли к мощеному двору, вокруг которого теснились прокопченные домишки из желтого кирпича; двор еле освещался единственным газовым фонарем с разбитым колпаком. Живописно? Я думаю, что то, что иностранцу кажется живописным, для местного жителя — чаще всего лишь нищета и убожество. Рэндл постучал в дверь одного из этих мало привлекательных жилищ, и некоторое время спустя ее открыл какой-то мальчуган. Он подозрительно уставился на нас.

— Вам чего?

— Привет, малыш! — сказал Рэндл весело. — Мистер Кокс дома?

— Сперва вытрите получше ноги, а потом уж поднимайтесь по лестнице, — сказал мальчуган и захлопнул за нами дверь. У меня немедленно защипало в носу и в горле: на нас пахнуло таким букетом запахов, какой можно сравнить лишь с прочно устоявшейся вонью очень старого и очень запущенного курятника. Тут было все: испорченная канализация, небольшая утечка газа, не слишком тщательная уборка с помощью сырой тряпки, намотанной на швабру, неистребимые следы бесчисленных обедов, ужинов, завтраков… наверное, и святой, пребывающий в апостольской скудости, почувствовал бы отвращение. Крохотный желтый язычок света из газового рожка только сгущал темноту — без него было бы чуточку светлее. Пока мы, спотыкаясь, взбирались по лестнице, я все время зажимал нос платком — это было попросту необходимо. «Умение показать товар лицом?» — недоумевал я.

Некоторое время, громко шаркая ногами, мы плутали по небольшой, погруженной в кромешную тьму площадке, и наконец Рэндл постучал в невидимую дверь. Громкий, хотя и слегка приглушенный голос тут же ответил:

— Входите же!

Дверь распахнулась с необычайной силой, и на пороге обнаружился сам мистер Кокс — весь с головы до гетр, слабо белевших в свете, сочившемся из комнаты. Мистер Кокс схватил нас по очереди за руку с подлинно демократическим радушием и сделал широкий жест рукой, приглашая войти. Я сразу догадался, что Кокс, желая создать «артистическую» атмосферу, сжег несколько палочек сандалового дерева. Это показалось мне весьма отрадным, после того что было в передней и на лестнице. Комната была освещена отнюдь не ярко. Вместо газа, свет которого мистер Кокс, вероятно, почел чересчур сильным, ее освещала пара тонких свечей на камине и одна толстая цветная свеча на громоздкой деревянной подставке в противоположном конце комнаты. В целом впечатление создавалось несколько мистическое — этакий разжиженный Пеладан.[10] Я сразу заметил, что мистер Кокс не один. Он познакомил нас с присутствующими, выказав одновременно и любезность и замешательство, что говорило о неиспорченности его натуры.

— Миссис Клиффорд Доусон.

Мы поклонились.

— Мисс Офелия Доусон.

Мы поклонились вторично.

— Мистер Эзертон Брайндли, известный художественный критик.

Мы пожали друг другу руки вяло, как подобает художникам, людям искусства.

После немалых хлопот и суматохи меня усадили на стул от спального гарнитура, а Рэндл демократично сел прямо на пол. Смущение мистера Кокса было до такой степени подлинным, ненаигранным, что оно немедленно передалось и мне, и потому вначале я мог заметить только, что миссис Доусон высокая блондинка и когда-то была хороша собой, мисс Доусон ростом поменьше, полосами потемнее и очень хороша собой, а на мистере Брайндли чрезвычайно широкий черный галстук и бросающееся в глаза кольцо с печаткой. Мистер Кокс был в коричневой бархатной куртке. Я нервничал и не решался заговорить в присутствии лиц, которых я, не задумываясь, почел тонкими знатоками в области музыки, в то время как мои музыкальные познания были почерпнуты из таких примитивных источников, как Ковент-Гарден, Куинс Холл и Оперный театр. А в концертных залах, где исполнялась истинная музыка, я бывал нечасто. Поэтому я не раскрывал рта, сидел и разглядывал храм, где поклонялись великому артистическому умению показывать лицом.

Я был поражен, когда убедился, что в комнате нет ни рояля, ни даже пианино. Вся обстановка состояла из кровати, неумело замаскированной куском египетской бумажной ткани с узором из мистических изображений старого Нила. Как видно, у мистера Кокса была всего-навсего одна комната, иначе он не стал бы принимать гостей в спальне. Но каким же образом, недоумевал я, совершенствует мистер Кокс свое высокое мастерство, если у него нет для этого необходимого музыкального инструмента? На полках, на двух столиках и на полу было раскидано множество книг и газет, и среди них я заметил африканский барабан, гобой, флейту, глокеншпиль[11] и гавайскую гитару. Я вдруг сообразил, что мистер Кокс, вероятно, один из тех высочайших гениев, которые презирают практику в искусстве и специализируются на теории. Знать лучше самых лучших, почитать великих мастеров за своих учеников (если даже те, как это ни удивительно, упорно остаются глухи к вашим поучениям) — это, очевидно, и есть наивысшая форма всякого искусства.

Такие мысли бродили у меня в голове, пока Рэндл рассказывал длинную историю (я плохо к ней прислушивался), со смаком расписывая, как один «тип» пытался «обдурить» его в каком-то важном деле (я не совсем понял, в каком именно) и был позорнейшим образом посрамлен благодаря его, Рэндла, невероятной смекалке и осведомленности. Мистер Кокс слушал с нескрываемым нетерпением, часто покашливал, прерывал Рэндла остротами, на мой взгляд довольно-таки плоскими, и наконец разразился своим лающим смехом, которым, подумал я, он, должно быть, порядком надсадил себе горло. Чувствуя, что мне надо все же сказать хоть что-нибудь, я отпустил два-три робких замечания, обратившись к мисс Доусон, но получил столь обескураживающе односложные ответы, что окончательно сомкнул уста, тем более что зычный голос мистера Кокса буквально разнес в клочки конец моей фразы. Постепенно мой медлительный ум англичанина осознал тот факт, что нас пригласили сюда не для приятных разговоров, а как избранных, благодарных, покорных слушателей и что этот вечер как бы продолжение концертов, даваемых мистером Коксом в аристократических гостиных.

— Мистер Брэйзуэйт! — произнес он многозначительно. — Я хотел бы выслушать ваше мнение о Sacre.

— О Sacre? — переспросил я в наивном замешательстве. — О каком Sacre?

Такое невежество с моей стороны заставило буквально ахнуть обеих дам и мистера Брайндли. Мистер Кокс насмешливо захохотал, что весьма чувствительно задело мое молодое самолюбие. Надо заметить, что в двенадцатом году в Париже Sacre du Printemps[12] исполнялась впервые, а в Лондоне Стравинский и вовсе был мало известен, вплоть до гастролей русского балета в четырнадцатом году. Рэндл великодушно пришел мне на выручку.

— Брэйзуэйта не было тогда в Париже, — сказал он. — Он локти себе кусает, что проморгал такое событие.

Нетерпеливо отмахнувшись от этого оправдания (какое дело нам, художникам, до невежества hoi polloi[13]), мистер Кокс пустился в довольно туманные рассуждения на тему о Стравинском, из которых на долю Стравинского пришлась одна десятая, а остальные девять десятых были посвящены самому мистеру Коксу. Насколько я понял, «чувство мелодии» у Стравинского далеко не на высоте и оркестровка в общем слабая, потому что он совершенно не умеет использовать арфы. Однако для него еще не все потеряно, потому что он очень внимательно выслушал мнение мистера Кокса (тут мистер Кокс слово в слово повторил все, что он высказал Стравинскому, а французский язык мистера Кокса поражал своим синтаксисом, и словарем, и произношением). К сожалению, Стравинский вынужден был прервать беседу — его призывали неотложные светские обязанности. Однако, потрясенный наставлениями мистера Кокса, он успел сказать ему на прощанье: «On ne cesse pas de s'instruire, nom de Dieu».[14]

По всей вероятности, я один из присутствующих подумал, и, конечно, весьма бестактно, уж не являются ли слова Стравинского иронической цитатой из популярного тогда юмористического стихотворения Жоржа Фурэ, автора «La Negresse Blonde».[15] Но сам мистер Кокс был абсолютно убежден, что произвел на Стравинского глубокое впечатление. Затем он пустился критиковать других композиторов, выказав полное презрение ко всем тем, которые были мне известны, как, например, Моцарт или Вагнер, и дав более снисходительную оценку двоим или троим, имена которых я слышал впервые и не запомнил. Насколько я понял, все они были или польскими евреями, или гражданами Соединенных Штатов. Свои взгляды мистер Кокс пояснял (а они, безусловно, нуждались в пояснении) с помощью одного из разбросанных вокруг музыкальных инструментов. Мне показалось, что его игра на флейте и глокеншпиле не отличалась большим мастерством, но зато он проявил себя как весьма темпераментный исполнитель, когда дело дошло до африканского барабана, — тут уж грязная штукатурка с потолка так и посыпалась. Симфония Римского-Корсакова на гавайской гитаре прозвучала довольно остро, но слегка отдавала рэгтаймом.[16]

Очень может быть, что я не уделил игре мистера Кокса того внимания, которого она заслуживала. Помню, я спрашивал себя с чувством грустного недоумения, за что меня так покарала судьба, и нетерпеливо ждал, когда же все это кончится; подобное состояние, только в более сильной степени, я испытал позднее, во время обстрела на Западном фронте. Однако по масштабам довоенного времени даже длительной молотьбы мистера Кокса по африканскому барабану было достаточно, чтобы кому угодно издергать нервы. Затруднение было в том, что я не мог уйти без Рэндла, а на него виртуозность мистера Кокса произвела, по-видимому, большое впечатление, — он как будто не прочь был послушать еще что-нибудь. Я развлекался тем, что разглядывал присутствующих, главным образом дам, и от нечего делать лениво гадал, почему они здесь и какие у них отношения с мистером Коксом. Музыкальная какофония, лающий смех и невразумительные разглагольствования хозяина не оставляли возможности для каких бы то ни было разговоров, а редкие промежутки между всем этим мисс Доусон использовать не сумела. Все то немногое, что она сказала, носило печать банальности, как это всегда случается с нервными людьми: они чувствуют, что надо что-то сказать, им хочется произвести выгодное впечатление, и в то же время они понимают, что все ими сказанное заранее, обречено на неудачу. Мне показалось, что в этом есть некое непреднамеренное сходство между ней и мистером Коксом, который из кожи лез, чтобы произнести что-нибудь эффектное. Но если его неудачи вызывали у меня чувство гадливости и досады, к ней я испытывал жалость, почти нежность.

Наконец мистер Кокс соблаговолил отпустить нас — он не позволил гостям уйти самим, когда им заблагорассудится. Наступил все же момент, когда он закончил свой шумовой номер (возможно, потому, что в потолок и стены начали сердито колотить соседи) и, мрачный, сидел молча, скрестив руки и, очевидно, не обращая никакого внимания на наши судорожные усилия поддержать разговор. Затем он откинулся назад вместе со стулом, сильно выдвинул вперед подбородок, отчего стал похож на очень упитанного Гермеса, и произнес:

— Ну, так что же?

Он как-то особенно подчеркнул свой американский акцент, полагая, наверное, что это очень остроумно.

Мы все, как по команде, невольно встали, и мистер Кокс с большой живостью, захватив с собой свечу, повел нас всех к выходу. Первыми он выпроводил меня и Рэндла. Соблюдая правила светского лицемерия, я сказал:

— Благодарю вас, мистер Кокс, за весьма интересный и поучительный вечер.

И тут он меня спросил:

— Все материалы получили, какие вам требуются?

— Простите?..

— Если нужна еще какая документация, загляните завтра в четыре часа.

— Благодарю вас, но…

Моя находчивость, увы, печальнейшим образом подвела меня. Я все еще придумывал благовидный предлог для отказа, как вдруг мистер Кокс разразился своим лающим смехом и заключил:

— О'кей. Значит, в четыре. Пока.

И мы с Рэндлом вновь очутились в отвратительно темном дворе.


Когда мы с ним, опоздав на последний автобус, возвращались пешком домой, я спросил:

— Что, собственно, Кокс имел в виду, какие такие материалы и документацию? И зачем я ему назавтра понадобился?

— Ясное дело — чтобы снабдить вас всем, что требуется для статьи о нем в «Новый глашатай».

— Ах, вот оно что! — сказал я.

И я с горечью подумал: как это так получается, что тебя втравливают черт знает во что. Очевидно, специалист по «обработке» нашел во мне покорную жертву.

— Кто такие Доусоны? — спросил я, чтобы переменить тему.

— Высшая английская аристократия, — заявил Рэндл с гордостью. — Сам Доусон был когда-то в Индии не то генералом, не то набобом, или как их там называют. Ну до чего же он не выносит Шарлеманя! На порог его не пускает. А вот Офелия, сдается мне, влюблена в Кокса по уши.

— А он?

— Она вдохновляет его, а когда женщина вдохновляет Шарлеманя, он уже не может не обладать ею. Он ведь черт знает какой Лотарио,[17] этот Шарлемань.

— Вот как? А Брайндли, надо полагать, побежденный, но все же ненавистный соперник.

— Ну ясно! Старик Доусон поначалу и слышать не хотел о Брайндли, но, когда появился Шарлемань, он прямо-таки на дыбы встал — Брайндли, говорит он, тот хотя бы среднюю школу окончил и не носит длинных патл. Думаю, старик готов хоть сейчас отдать дочку за Брайндли, только бы она не досталась Шарлеманю.

— А вам не показалось, что мать обиняком все пыталась внушить дочери… — я чуть было не добавил: «что Кокс дурак и шарлатан», но вовремя спохватился, вспомнив, что ведь это кумир Рэндла, — …пыталась выставить перед ней Кокса в довольно непривлекательном виде?

— Нет, — ответил Рэндл решительно. — Нет, этого не было.

— Я еще подумал, что она проделывает это весьма тонко, — настаивал я. — И Брайндли ей подыгрывал.

— Да она ненавидит Брайндли! Я даже вот что вам скажу: она сама влюблена в Шарлеманя. Да-да. Может, не прочь заполучить его для себя. С нее вполне станется.

— Все может быть, — сказал я задумчиво, — все может быть.

Расставшись с Рэндлом, я, естественно, стал раздумывать над странным стечением обстоятельств, которые я наблюдал в тот вечер. Для меня уже было совершенно очевидно, что Шарлемань — один из тех тщеславных, своекорыстных шарлатанов и неудачников, которых Америка благоразумно выкидывает в Европу. Подобные типы попадались мне и раньше, но никогда еще не встречал я такого яркого, махрового экземпляра. Как это, черт возьми, удалось ему обвести вокруг пальца леди Медлингтон, известную лондонскую даму-аристократку? Быть может, тут сыграло роль покровительство Доусон-старшей? Весьма вероятно. Кстати, кто такие эти Доусоны? Я с первого взгляда определил, что в них нет ничего от богемы, даже от ее отвратительной университетской разновидности. Но я сильно сомневался в том, что эти люди, как отрекомендовал их Рэндл, — «высшая английская аристократия». Аристократы могут принимать у себя Кокса в качестве шута и прихлебателя, но они, конечно, не станут наносить ему визиты в его не слишком опрятных апартаментах. Интонации голоса, манера говорить, одеваться — все решительно свидетельствовало, что Доусоны — буржуа среднего достатка. Если это действительно семья английского военного чиновника, служившего в Индии, то этим объясняется их несколько чванливый тон, который Рэндл ошибочно принял за аристократизм. Но, бог ты мой, что их связывает с Коксом? Я рассмеялся, когда представил себе, что две английские буржуазки вдруг взяли курс на «высокое искусство» и ухватились за Кокса, приняв его за феникса. Дочка явно влюблена в этот ланолиновый профиль Гермеса и в скоморохе видит бога. Но мать? Неужели она не старается образумить дочь, спасти ее от глупейшего брака? Или она, как полагает Рэндл, хочет, чтобы Кокс достался ей самой? Нет, это просто невероятно. Почему же набоб, глава семьи, просто-напросто не запретит им водить знакомство с этим «черт знает каким» Лотарио? Очевидно, положение мистера Доусона в семье, как это случается со многими самодержцами, сводится к малоавторитетной роли сверчка на собственной печи…

Я решил, что непременно схожу к Шарлеманю Коксу.


И вот я вновь на подступах к жилищу мистера Кокса, «атмосфера» которого днем показалась мне еще более отвратительной. Взбираясь по грязной лестнице, я почему-то вспомнил, что юные лорды-помещики в романах Скотта о Веверлее непременно ютились в мрачных лачугах как раз перед тем, как заполучить богатую наследницу.

Поначалу дело не клеилось. Кокс почуял мое нежелание петь ему хвалы в печати. Тем не менее он заставил меня просмотреть «документацию». Передо мной были выложены целые альбомы с фотографиями — мистер Кокс за роялем, с книгой, с папиросой, с теннисной ракеткой и даже с герцогиней: последний (моментальный) снимок был вырезан из газеты. Два альбома газетных вырезок должны были служить убедительным доказательством гениальности мистера Кокса и его светских связей. В тоне статей, воспевавших Шарлеманя Кокса в настоящем и его блестящую карьеру в будущем, я не уловил и нотки сомнения. Да и какие тут могли быть сомнения, когда те статьи, автором которых не являлся сам мистер Кокс, были состряпаны его снисходительными друзьями-журналистами. Одно только меня удивляло: как это человек с таким внушительным фондом хвалебных отзывов не приобрел ни богатства, ни славы? Под конец я был удостоен чести своими глазами увидеть общепризнанные, но опубликованные опусы самого Шарлеманя Кокса. Музыки, как таковой, оказалось поразительно мало, в сущности, только те шедевры, которые уже демонстрировались перед восторженной аудиторией в гостиной леди Медлингтон, но рукописей было изрядное количество. Я прочел названия некоторых из них: «Современная музыка и зов Космоса», «Моцарт, Бетховен и другие сходящие со сцены классики», «Как приобрести блестящую фортепьянную технику», «Опера будущего» — в этой последней рукописи, как я правильно заключил, речь шла об опере мистера Кокса. И так далее, все в том же духе. Я подумал, что артистическое мастерство Шарлеманя Кокса показывать товар лицом, пожалуй, чересчур откровенно. Он беззастенчиво торговал тем, чего у него, собственно, не было, заявлял громогласно о своих несуществующих достижениях, утверждал свою правоту, тем самым обвиняя всех остальных в невежестве, и, главное, кричал, что музыка будущего — это творения мистера Кокса.

Выразив свое восхищение в форме вежливой, но довольно туманной, я заговорил об очаровательном soir'ee[18]у мистера Кокса и попробовал было навести разговор на Доусонов. Но тут я наткнулся на стену. Насколько словоохотлив был мистер Кокс в отношении собственной персоны — а это значит немало, — настолько же сдержанным оказался он, когда речь зашла об этих двух дамах. Мои осторожные расспросы заставили его насторожиться. Он, по-видимому, заподозрил, что я строю против него козни, — задумал похитить обеих дам или по меньшей мере настроить их против него. Он облек необычайной таинственностью все, что касалось этих почтенных и вполне заурядных женщин, и я уж решил, что мне надо встать на цыпочки и обыскать комнату; не подслушивают ли нас наемные убийцы. Из его слов я уразумел только, что мисс Доусон, по всей вероятности, перевоплощенная египетская жрица эпохи Четырнадцатой династии, так как она поразительно одарена по части загадочного и тонкого искусства хиромантии.

— Она прекрасно помнит свою жизнь в Египте, — сказал мистер Кокс с благоговейной торжественностью. — Ее мумия находится в египетском зале нью-йоркского музея.

Я было решил, что ослышался и речь идет не о «мумии», а о «маме», то есть о Доусон-старшей, но тут же выбросил из головы эту дикую мысль и почесал затылок в тупом изумлении. Кокс, по-видимому, остался доволен произведенным эффектом и сообщил мне ряд ценных, но, увы, позабытых мною сведений из области оккультных наук. Затем разговор, как это частенько случается с холостыми молодыми людьми, каким-то образом перекинулся на эротические темы. Я уже позабыл, что Кокс, по определению Рэндла, «черт знает какой Лотарио», и был поражен обилием его познаний и неисчислимым, по его словам, количеством мужских побед. По-видимому, на свете не существовало женщины, способной выдержать осаду Шарлеманя Кокса. Он просто не мог понять, о каких это трудностях говорят некоторые («гав-гав»), но лично его положительно замучили своими преследованиями бесчисленные богатые и обворожительные особы — притом все из высшего общества, американского и европейского. Не то чтобы он оставался к ним совершенно равнодушным («гав-гав»), но искусство для него всегда на первом месте. Если женщина стимулирует его творчество, он готов снизойти, если нет — он решительно столкнет ее со своего пути. Но когда посмотришь, каковы мужья у большинства дам («гав-гав»), невольно сочувствуешь бедным крошкам.

— Но я вполне отдаю себе отчет в том, что я, конечно, в особом, привилегированном положении, — продолжал Кокс, сразу приняв серьезный вид. — Человек исключительных возможностей всегда манит к себе, и остальные, естественно, остаются в тени.

И тут же, в подтверждение своих мужских доблестей, он рассказал несколько историй, показавшихся мне и довольно сальными и мало правдоподобными. Я спрашивал себя: а может, это все то же искусство показывать лицом несуществующий товар? Однако я воздержался от подобных высказываний, ибо любезный мистер Кокс изложил исключительно на благо более слабым собратьям свою теорию методов обольщения. Лично он никогда не сталкивался с необходимостью применить эти методы («гав-гав»), но кое-кто из его приятелей ими воспользовался, и все выразили и полное удовлетворение результатами, и глубокую благодарность мистеру Коксу, поделившемуся своим бесценным опытом. Он радушно предложил мне в случае осложнений в делах любовных и брачных обращаться к нему за советом и обещал отнестись ко мне с особой внимательностью. В качестве пособия к усовершенствованному им способу обольщения он хотел одолжить мне «О любви» Стендаля, но я отклонил его любезность, сказав, что эту книгу я уже читал. Он еще раз заверил меня в готовности оказать мне квалифицированную помощь в любых обстоятельствах, как бы трудны и сложны они ни были, небрежно заметив, что лично у него всегда одна и та же неприятность: женщины бывают увлечены им до такой степени, что он не может убедить их принимать меры предосторожности. Фактически он дал мне понять, что не только побил рекорд Соломона, но и является опасным соперником Авраама. Моему умственному взору предстала картина мира, изобилующего античными профилями, обладатели которых упражняют свое умение показывать товар лицом на тех немногих, в чьих жилах не течет благородная кровь Кокса.

На протяжении недель, даже месяцев я не видел мистера Кокса, ничего о нем не слышал и почти забыл о его существовании. Рэндл уехал в Германию, я не написал ожидаемой от меня хвалебной статьи, и мы с мистером Коксом вращались каждый в своей сфере, не сталкиваясь. Впрочем, под действием ли сил рока или некого закона небесной механики, но время от времени пылающая комета гения нет-нет, да и сверкнет, пересекая орбиту моего пути в космическом пространстве. Один раз, в мертвый для печати сезон, она блеснула на страницах вечерней газетки. Автор анонимной статьи поздравлял мир с появлением гения, который заставит человечество считать двадцатый век поворотным пунктом в истории искусства и общества. Во многих фразах я узнал стиль мистера Кокса, и мне показалось, что целый абзац был полностью взят из его сочинения «Современная музыка и зов Космоса». Не подвергая текст статьи специальному научному анализу, я все же мог заключить, что в данном случае мистер Кокс написал свое собственное евангелие. К статье был приложен портрет маэстро (в профиль), в печати несколько расплывшийся. Я заметил, что мистер Кокс стал носить такой же широкий галстук, как и Брайндли, и еще более, чем когда-либо, походил на испорченную статую Праксителя. Затем комета исчезла в корзинке для мусора.

Следующее ее появление было более неожиданным и сенсационным. Как-то на вечере в студии одного из знакомых художников я разговорился с приятельницей, и она вдруг упомянула имя миссис Доусон.

— Вы говорите о миссис Клиффорд Доусон? — спросил я.

— Да. Вы ее знаете?

— Нет, я видел ее только раз вместе с дочерью. Они когда-то жили в колонии, в Индии — да?

Она рассмеялась.

— С чего вы взяли? Мистер Доусон в свое время был плантатором на Цейлоне. Понес большие убытки и с досады распродал все свои плантации. Очень славный старичок.

— Значит, Доусоны не так богаты?

— Что вы! У них хватает средств, чтобы жить прилично, и только. Кстати, вы знаете, что дочь их помолвлена?

— Нет, серьезно? С кем?

— Как же его зовут… Забыла… Но, говорят, совершенно потрясающий гений.

— Кокс? — подсказал я.

— Ну да, конечно. Разумеется, Кокс. Как глупо, что я вдруг забыла. А почему вы догадались, что это именно он?

— Я познакомился с мисс и миссис Доусон на квартире у мистера Кокса в Уэст-Энде, — объяснил я.

— А, так, значит, он богат? Очень рада за Офелию Доусон.

— Ну, богат — это, пожалуй, слишком сильно сказано, — заметил я. — По правде говоря, если пользоваться терминологией полицейских, Кокс человек без определенных средств к существованию.

— Вы шутите!

— Да нет же, честное слово! Если у мисс Доусон есть несколько сотен собственного годового дохода, мистеру Коксу это покажется целым состоянием.

— Поразительно! Не понимаю, что же заставляет ее выходить за него.

— Вот именно это я и хотел у вас выяснить. У Кокса импозантная внешность, из тех, что бьет в глаза. На мой взгляд, это довольно скверная и приправленная жиром копия с Гермеса Праксителя. И он будет все рыхлеть. Через пять лет это будет обмякший Нерон, а через пятнадцать — стыдливый Вителлий.[19]

— А еще говорят про женщин, что они любят злословить! Вот вы, мужчины, действительно беспощадны друг к другу!

— Уверяю вас, я говорю сущую правду. К тому же он дал мне понять, что обладает исключительными физическими достоинствами, против которых не устоит ни одна женщина.

— Что за вздор!

— Я только повторяю его слова. И при этом, щадя вашу скромность, опускаю подробности.

— И вы действительно хотите сказать, что Офелия собирается выйти замуж за нищего, только потому, что у него смазливая физиономия?

— Отчасти и поэтому, но есть и другие причины. Конечно, все это лишь мои догадки, ведь я видел мать и дочь всего раз, а Кокса — дважды. По-моему, девушка от него без ума. Этот дивный профиль безусловно запечатлелся у нее в сердце. Но дело не только в этом. Ей, наверное, до смерти опостылело скучное, пресное существование, и она рвется к новой жизни. Для нее Кокс — великий гений, который борется с враждебностью и равнодушием, и она верит в конце концов, что он победит их и засияет в блеске славы. Она плохо разбирается в искусстве и еще хуже в человеческой душе. Шарлатана она принимает за гения, авантюриста — за инициатора великих дел. Она не первая выходит замуж за свой идеал, свою мечту. Мне ее жаль. Она пройдет суровую школу разочарований. Но если у нее есть здравый смысл и мужество, как знать, может быть, все это обернется для нее не так уж плохо и действительно станет началом новой лучшей жизни. Если она года, скажем, через два, встретит кого-нибудь получше Кокса и сбежит с ним, то можно будет считать, что брак с Коксом послужил ей на пользу.

— Она этого никогда не сделает. В ней слишком глубоко сидят семейные традиции — чувство долга, приличия.

— В таком случае, боюсь, что она сама губит свою жизнь.

— Бедняжка!

— Вот именно. Но мы многого еще тут не знаем. Что меня больше всего удивляет, это отношение матери ко всей истории. Мне показалось, что она и неглупа и не лишена некоторой культуры. Неужели она не видит, что за птица этот Кокс? Знаете, мне кажется, она его вполне раскусила, — это было видно по некоторым ее замечаниям. Почему же она поощряет этот брак? Ей пришлось, вероятно, выдержать не одну крупную ссору с мужем, который, как говорят, терпеть не может Кокса. Что, если она завидует дочери и хочет поскорее сбыть ее с рук? Или, может, она и сама очарована Коксом? Совершенно загадочная история.

Приятельница пожурила меня за мои «гадкие мысли», разговор на том закончился, и «проблема Кокса» так и осталась нерешенной. Мне все-таки не верилось, что Кокс женится на дочери Доусонов. Кто-нибудь, думал я, обязательно прекратит эту музыкальную комедию. Но тем не менее два дня спустя отдел светской хроники «Морнинг пост» сообщил своим читателям о том, что «венчание мистера Шарлеманя Кокса из Нью-Йорка и мисс Офелии Доусон состоится в…».

Я не оказался в числе приглашенных на свадьбу — невнимательность, на которую я не очень сетовал, хотя мне было бы интересно присутствовать при этом важном событии и понаблюдать за физиономиями и поведением основных действующих лиц. Пришлось удовольствоваться газетной вырезкой, которую прислал мне Рэндл. Эту вырезку из европейского выпуска американской газетки я бережно хранил среди кипы других бесполезных бумаг. Заметка и тогда показалась мне нелепой, и еще более нелепой кажется теперь. Вот она:


«БЕШЕНЫЙ УСПЕХ АМЕРИКАНЦА В ЛОНДОНСКОМ АРИСТОКРАТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ


ШАРЛЕМАНЬ КОКС, ЗНАМЕНИТЫЙ МУЗЫКАНТ ИЗ ОГАЙО,

ГЛАВА НОВЕЙШЕГО НАПРАВЛЕНИЯ В МУЗЫКЕ,

ЖЕНИТСЯ НА ЮНОЙ АНГЛИЙСКОЙ АРИСТОКРАТКЕ


«Я ГОРЖУСЬ ТЕМ, ЧТО СТАЛА ГРАЖДАНКОЙ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

МОЙ МУЖ — КОСМИЧЕСКАЯ СИЛА», — ЗАЯВИЛА МИССИС КОКС.


«Весь фешенебельный Лондон взволнован браком между мистером Шарлеманем Коксом и чрезвычайно популярной в высшем английском обществе красавицей Офелией Доусон из старинной родовитой семьи военного. Ходят слухи, что молодые английские аристократы недовольны тем, что еще одна прославленная красавица отдала руку и состояние сыну Нового света. Наш лондонский корреспондент взял интервью у сияющей счастьем новобрачной в тот момент, когда она садилась в поезд, увозивший ее с мужем за границу (куда именно — точно неизвестно), чтобы провести там безмятежный медовый месяц. В ответ на вопрос корреспондента, не слишком ли опечален лондонский высший свет тем, что она сменила английское подданство на американское, миссис Кокс сказала: «Все это пустяки. Я горжусь тем, что я теперь американка, ведь мой муж американец, а я горжусь своим мужем. Я не сомневаюсь, что наступит день, когда весь мир признает его гений».


Мистер Шарлемань Кокс более широко известен в Европе, нежели у себя на родине, где музыкальные критики еще не осознали до конца, что в лице Шарлеманя Кокса Америка подарила миру музыкального гения, который смело может соперничать с крупнейшими европейскими композиторами. В прошлом году мистер Кокс исполнял отрывки из своей замечательной оперы перед большой и восторженной лондонской аудиторией, единодушно признавшей его как яркую и оригинальную творческую личность. Мистер Шарлемань Кокс отличается той многосторонностью, которой всегда бывает отмечена высшая степень гениальности. Помимо талантливых музыкальных произведений, он создал труды по вопросам прошлого и будущего музыки и в настоящее время работает над книгой огромного значения: она взорвет всю старую концепцию искусства и откроет новую эру культурного прогресса. Мистеру Шарлеманю Коксу двадцать шесть лет. Он прибыл в Европу из Огайо два года тому назад, проездом ненадолго остановившись в Нью-Йорке. По внешности мистера Кокса можно принять скорее за университетского спортсмена, чем за музыканта, какими принято их представлять себе. Он высокого роста, хорош собой и ходит с тростью. Мистер Шарлемань Кокс…»


Детективный рассказ | Ничей ребенок | cледующая глава