home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Копыта глухо впечатываются в землю, лошади шагают размеренно и важно. Горожане провожают радостными взглядами, только некоторые глядят с тревогой. Оно и понятно – отряд слишком мал для войны, да и в полюдье дюжиной не пойдешь. Куда же тогда отправляются воины? Самые сметливые отметили направление, улыбки с лиц исчезли бесследно. На Юго-Востоке обитает самый коварный враг, самый злой.

Хазары и при Осколоде смирными не были, несмотря на богатую дань, кою собирал да выплачивал князь. Теперь и вовсе озвереют.

Когда Олег Новгородский выгнал хазаров из Киева, народ ликовал. Новый владыка, пусть сам иноземец, поступил по правде, как велит славянская гордость и обычай. Но радость быстро сменилась страхом. Сперва только самые умные шептали – хазары в долгу не останутся, обязательно вернутся, и тогда… После даже глупые и дураки поняли. Да, прошлого не воротишь, сделанного не отменишь.

Пусть у Олега сильные дружины, но что тех воев против хазарской силы? Хазары – дикари. Налетают стремительней урагана и жалости не знают. Да и гордость, пусть и дикарская, у них имеется. Киев будет наказан за дерзость, это ясно всем. Если стен крепостных степняку не взять – всю округу пожгут, все посады да слободы.

А отряд, что ныне покинул крепость, стало быть, в дозор. Глянуть – далеко ли хазарское войско, когда ждать неприятеля. Может, оттого воины такие злые? Ведь даже сквозь цокот копыт скрежетание зубов слышно.

Или то послы Олеговы? Неужто передумал – сам замириться со степняком решил?! Не сдюжил князь? И вновь пойдет, побежит, поскачет лихо по всей земле…

Едва покинули пределы Киева, Розмич припустил коня, догнал старшего дружинника:

– Я могу отпустить тебя на все четыре стороны, Добродей, сын плотника.

Добродей одарил говорившего недобрым взглядом. Усмехнулся, отметив, что одежды простого воина Осколодовой дружины превращают неумные слова Розмича в полную нелепицу. А Розмич словно угадал мысли, тут же выпятил грудь и напряг руки.

– Коли я решу уйти, твоего разрешения не спрошу, Розмич, сын пахаря, – бросил Добря княжеским тоном.

Роська проглотил обидные слова, только щеки под густой русой бородой заметно вспыхнули. И, словно пытаясь оправдаться, сказал:

– Мне до сих пор не верится, что ты решился предать Киев.

– А я не Киев предаю, – отозвался Добродей. – Я за правдой иду, за справедливостью. А вот ты – подлец самый настоящий… Когда придут хазары, первым, кого повесят, станет твой князек-новгородец, мурманин проклятый.

– За правдой? Не смеши меня, плотник!

Старший дружинник мог промолчать – спорить с глупым пахарем дело неблагодарное. Но все-таки ответил, больше для себя:

– Правда в том, что киевляне другого и не заслуживают. Осколод был хорошим князем. Диру любил беззаветно. Ради народа полянского наступал на собственную совесть и гордость. Думаешь, легко своих же славян в рабство отдавать? Думаешь, легко жертвовать малым во спасение многого?

– Это отговорки. Враки. Осколод мог дать бой хазарам! Киев-то он спасал, да окрестные племена гнобил за то спасение. Он ничем не лучше нашего Олега, твой Осколод.

Смех Добродея прокатился ужасающей волной. Кажется, даже деревья далекого леса содрогнулись, а степные травы так и вовсе затрепетали, прижались к земле.

– Ромейские жрецы рассказывали, – начал Добря, отсмеявшись, – будто у мурман есть бог лжи и обмана. Тот, который всегда рука об руку с их главным богом ходит. Вот уж не думал, что ты ему поклонился.

– Кому поклонился? Локи? Нет… я не…

– Да ладно! А то я не вижу! Только одного не пойму: как твой Олег об этом не догадался. Даже жаль его. Такую змеюку на груди пригрел.

– Олег не боится змей, – усмехнулся Розмич.

– Пророчество? Слышал, слышал… Но судьбу еще никому обмануть не удалось. Видать, не тех змей твой князь остерегается.

– Ты говори, да не заговаривайся, плотник.

Добродей даже не взглянул на собеседника, бросил в воздух:

– Змеюка… Ой, змеюка… Только вот до сих пор не ясно, чего добиваешься? Олега порешить хочешь? Или надеешься, будто хазары наградят, как следует?

– Полно, дешево разводишь… – Голос Розмича стал злым, на щеках вздулись желваки. – Ты в своих уверен? Не предадут? Не разболтают хазарам, что мы из Олегова воинства?

Розмич кивнул на четверку бывших Осколодовых дружинников, что теперь держались особняком.

– Уверен, но ручаться не берусь. Видишь ли… пахарь, они, как и я, присягали только Осколоду и Киеву. И ежели вдруг подумают, дескать, переговоры с хазарами – предательство Киева, могут взбрыкнуть. А твои?

– Мои – все шестеро – надежны, в том нет сомнений, – фыркнул Розмич.

– Предатель не может быть надежным. Тот, кто предал единожды, может с легкостью предать еще раз, – сказал Добродей и смолк, но ненадолго: – И все-таки, зачем тебе это?

– Я семнадцать лет под рукой Олега хожу. Многое видывал, про все и не расскажешь. Знаю только, не место мурманскому правителю на землях славян. Беда будет, если останется. Рюрик хоть как-то его держал, но Рюрик уже три года топчет травы вырия, а Олег… Он даже не варяг. Чужой. Думаешь, кто Полата сперва в Белоозеро сослал, а потом и вовсе устранил?

– Убил? – изумился Добродей.

– Хуже. Но так и стал править. И боги его чужие, и обычай у него не тот.

– Ясно. А те, которых ты в Киеве оставил? Не передумают? Откроют?

– Нет. У этих особый счет к мурманам да свеям, кровный.

– Хорошо придумал, пахарь… Только мне все равно не верится…

– Зря.

Роська приотстал, и теперь Добродей спиной чувствовал полный ненависти взгляд. Как бы там ни было, он-то Олегу на оружии да на огне не клялся. Это Живач-заика и остальные – предатели, и Горян – некогда первый и единственный друг, да и Златан. Хотя кто он сам такой, чтобы их судить? И не Спаситель ли прощал – и трусость, и глупость?

Олег – вещий, он и не таким может глаза запорошить. Добродей вспоминал его речь, когда князь прибыл к свежей могиле Диры. Должно быть, Хорнимир известил, где застать всем скопом прежних людей Осколода.

– Теперь, когда вы свободны и от слова усопшей, скажу так. Жизнь ваша молодая на сем не кончается. Дел предстоит немало. Кто за собой грех чует – кровью искупит, когда ворог придет. А этот час настанет. Я предлагаю вам и семьям вашим защиту и покровительство. Вступайте в дружину мою. Послужите земле, народу, богам да богиням!

– К-клянемся мечами э-этими служить к-князю Олегу! – воскликнул Живач, вздевая клинок к небу.

– Клянемся, богами нашими, Перуном и Дажьбогом! Землею-матерью клянемся! – грянули остальные.

Впрочем, не все…

Горько ухмыляясь собственным мыслям, Добродей направлял лошадь знакомой тропой, незримой для чужого взгляда. В разговоре с Роськой он душой не кривил, но в собственных словах сомневался не меньше новгородца-отступника. Только в одно верил свято: от рая лучше держаться подальше, как можно дальше.

В этот самый рай, желаннее которого для христианина нет, отправилась прекрасная княгиня Дира. Туда же ушел Осколод, в этом Добродей не сомневался. Так и ходят среди яблонек рука об руку – Ирина с Николаем. И что же остается ему, верному слуге князя? Отправиться следом и целую вечность улыбаться, глядя на счастье супругов? Нет… такого никто не выдержит. И пусть в раю ему может встретиться другая женщина, благочестивая и праведная, только Дирой ей все равно не стать.

Но и в ад, если честно, не очень хочется. Мысли о вечных мучениях вызывают холодок по коже, а душу заставляют съеживаться до размера горошины, дрожать. Только пугаться без пользы – третьего пути все равно нет.

…Они сговорились еще в Киеве.

Розмич сам явился к Добродею и, приставив лезвие ножа к горлу, выложил весь замысел как на духу. Старший дружинник не сразу поверил своим ушам, но когда понял – согласился. Месть Олегу – единственное, что держит на этом свете. За причиненное зло Новгородец должен умыться кровавыми слезами. Это по чести!

А то, что хазары пожгут и разгромят весь Киев, – дело десятое. Киевляне тоже хороши и милости божьей не заслуживают.

Добродей с болью в сердце вспоминал, с какой радостью поляне приняли Олега, как ликовали, прогоняя служителей истинной веры, как срывали нательные крестики и мчались снова на капища. Нет, за такое любой бог накажет, сколь бы милостив ни был.

Еще Добродей отлично помнил слова духовника: пути Господни неисповедимы. Стало быть, вот он – неисповедимый путь! А хазары, сами того не понимая, станут разящим мечом Господа, как и Роська со своими головорезами.

Новгородцы и впрямь похожи на разбойников. И не важно, что в полянское облачились, – суть человеческую никакая одежда не изменит, никакой узор на платье не исправит кривую душу.

Переодевались тоже с умыслом. Решили, что хазары новгородцам не поверят, а вот киевлянам – запросто. Новгородцам нет резона выдавать Олега, а за киевлянами законное право на месть. Настоящих киевских дружинников Розмич тоже для достоверности взял: вдруг в Хазарии доведется со знакомыми встретиться, ну теми, кого новый князь приказал выдворить. Те ростовщики много лет в городе жили, семьями обзавелись, многих дружинников князя Осколода в лицо знают.

Добря тогда спорил: мол, если беглые хазары доберутся до своих, то сами расскажут, как обстоят дела в Киеве. И все хазарское войско ринется на полянские земли, потому как защитников у этих земель сейчас раз, два и обчелся. Но Розмич заметил с важностью: у страха глаза велики; наверняка решили, дескать, с Олегом пришло куда больше воинов, чем есть на самом деле. Так что за положенной данью в этот год хазары могут просто не явиться.

Особая подлость виделась Добродею в том, что Роська как-то умудрился испросить у Олега разрешения на отлучку, дескать, разведывать едут, нельзя, чтобы хазары врасплох застали. И даже про переодевание нечто правдоподобное наврал…

Но все-таки в рассуждениях Розмича что-то не клеилось, а Добродей никак не мог понять, что именно. Может, причиной неуверенности колдовской Олегов взгляд? Кто же вещего обманет?! А может, сменив судьбу и отслужив долгие годы Осколоду, он не понимал, как же пахарю Розмичу не стыдно предать своего благодетеля – Олега.

Оттого на старшего дружинника так и накатывало жгучее желание выбить новгородца-отступника из седла и допросить с пристрастием.

А лучше – просто сразиться, раз и навсегда решить главный спор, пролегающий между ними. Эту вражду не отменит даже месть наглому Новгородцу.

Лошадей не щадили, гнали. По-осеннему холодный ветер столь же нещадно хлестал по щекам, бросал песок в глаза, свистел в ушах. Скоро весь мир, от края до края, превратился в Дикую степь, и ветер стал еще злее.

Путники спали мало, ели еще меньше, пили расчетливо. Разговоров друг с другом почти не вели. Да и какие могут быть разговоры, если у каждого на душе гадко? По крайней мере, именно так казалось Добродею.

Для похода к хазарам старший дружинник отобрал четверых молодцов из числа тех, кто не боялся высказываться против нового порядка. Все бессемейные, хотя у Кавки невеста имеется, но невеста – не жена, поплачет и забудет. Но именно Кавка сдался первым.

Он натянул поводья до того резко, что послушная лошадка едва не поломала ноги, выполняя приказ наездника.

– Не могу, – выкрикнул Кавка. – Не могу! Лучше пускай меня прямо сейчас черви сожрут, но Киев хазарам не сдам.

Розмич пустил коня по широкой дуге, его примеру последовали и остальные. Кавку окружили, а он и не пытался бежать. Губы Розмича растянулись в недоброй улыбке, зубы хищно блеснули:

– Черви? А ты не видишь, какая вокруг сушь? Земля тверже камня! Червей не отыскать, сколько ни копай.

Глаза Кавки стали круглыми и большими, рот приоткрылся. Добродей тоже не понял: Розмич вроде глупость говорит, а лицо как у палача.

– Отпусти, – прошептал Кавка, глядя в глаза предводителю отряда.

– Не могу! – В голосе Роськи не осталось ни капли смеха. – Ты вернешься в Киев и все расскажешь Олегу.

– Не вернусь. Не скажу.

– Врешь… – протянул новгородец, ладонь легла на рукоять меча. Подвластные ему люди готовы ощетиниться в любой миг. Киевляне смотрят удивленно, явно не знают, как поступить, чью сторону принять.

– Убить? – равнодушно спросил кто-то из подручных Розмича.

Тот ответил после долгого молчания:

– Нет. Вязать. Хазарам отдадим. В залог дружбы.

Добродей покрепче стиснул зубы, но промолчал. Так же безмолвно смотрел, как вяжут Кавку, кулем закидывают в седло.

– В путь! – скомандовал Розмич.

И снова стук копыт, снова ветер и бесконечная степь и ни единого деревца. А боль в груди стала злее, и грусть скользит по коже ядовитой змеей. Рядом, в седле, бессильно болтается Кавка. Рот дружиннику не затыкали, а он и не орал.

Киевляне бросали вопросительные взгляды на Добродея, тот глядел только вперед, туда, где видно: край отделяет небо от земли, божественное от мирского.

«И все-таки от рая нужно держаться подальше…» – в который раз повторил Добря, но теперь эта мысль не успокоила, не помогла.

Когда на землю спустилась ночь и путники расположились на ночлег, Розмич отозвал старшего дружинника в сторону, сказал без прелюдий:

– Я больше не могу доверять тебе, плотник.

– Я не плотник, – откликнулся Добродей, – я старший дружинник князя Осколода.

– Мертвого князя живой дружинник?

– Я себя от присяги не освобождал.

– Ну да, ну да. А вот Хорнимир заявил, что все вы под Олегову руку перешли.

– Только для виду.

– Все равно, плотник. Не по платью, но по сущности, – бросил Роська мрачно. – Плотник, в руках которого меч вместо топора. Если б ты был старшим дружинником, твои люди не отступились бы.

– Я не могу судить Кавку, – прошипел Добродей. – Он… правду сказал.

– Правда, она разная бывает. Та правда, за которой идем мы…

Добродей чувствовал, как наливаются силой руки, как пенится яростью кровь. Он едва смог сдержаться, чтобы не отвесить самодовольному новгородцу удар. Тот заметил, озлился еще больше:

– Слабак. И люди твои – слабаки! И предатели ко всему прочему.

– Киев…

– Да начихать мне на твой Киев! Вы богов предали, а вместе с ними и пращуров, и дедов, и родителей! Помнишь, ты говорил, дескать, предавший единожды предаст снова? Так вот, это ты о себе говорил. Понял?

Только гордость помешала Добродею взвыть и броситься на Роську.

– Придем в Хазарию, скажем, что условились, и сразу же сойдемся в поединке!

Розмич ответил так, будто в лицо плюнул:

– Нет. Я должен вести хазаров и подать условленный знак нашим. Закончим это дело, и вот тогда… Тогда-то боги нас и рассудят!

Чем дальше от Киева, тем гаже. Покачиваясь в седле, Добря представлял, какой будет хазарская месть городу, и по коже бежал мороз. Как в яви видел пылающие деревянные домики, залитые кровью улицы и частокол княжьего двора, за которым с яростными криками гибнут воины, охранители Киевской земли.

Еще виделся Олег Новгородский. На помятом, иссушенном мыслями лице – огромные зеленые глаза, в которых отражаются костры и ужас. Только вряд ли преемник Рюрика поймет, кто и за какие грехи его наказывает.

А хазары наверняка не пощадят ни стариков, ни детей, зато бабы, девки и молодые парни, конечно, выживут. Их доля будет незавидной, но достойной тех поступков, кои совершили, отринув Христа и ввергнув себя в заблуждения старой веры.

Пожары поглотят все, даже церкви божьи не устоят… даже капища. Посыпанная пеплом земля долго не сможет рожать. Но это мелочи. Всемилостивый Господь и тот наказал город грехов ради внушения маловерным. И вера восторжествовала. Нужно уметь жертвовать малым, чтобы спасти многое. Сказал Господь: «Если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому».

– Эй! Привал!

Оклик Розмича прозвучал слишком тихо, но Добродей и другие расслышали, придержали лошадей.

– Привал, – повторил новгородец и спешился. – Лошадей стреножить.

– Зачем? – удивился кто-то.

– Разговор есть.

На земле расстелили чистую тряпицу, на которую выложили остатки вяленого мяса, хлеб, соль и лук, которыми угостились в последнем встреченном селении. И хотя Розмич заикнулся о разговоре – жевали молча. Связанного Кавку усадили тут же, один из киевских кормил пленника с рук. Зрелище было до того странным, что Добродею хотелось отсесть, лишь бы не видеть.

За последние дни лица воинов заметно осунулись, нервы воспалились. Теперь одно неуместное слово вызывало бурю страстей. Несколько раз пришлось разнимать драки, остужать горячие головы. С особым неудовольствием Добродей отметил, что первыми всегда нападали новгородцы. В их глазах и жестах отчего-то появилась лютая злоба к киевским.

Старший дружинник и сам на себя злился, да и на товарищей, но решение принято, отступиться нельзя. И, несмотря на это, с уважением поглядывал на Кавку, то и дело прикидывал, как бы срезать веревки. А новгородцы будто чуяли, присматривали за пленником с особым вниманием. Даже по ночам, когда наступал черед сторожить киевским, кто-нибудь из новгородцев обязательно находил предлог не спать.

– Мы близко, – сказал Розмич. Добродей вздрогнул от неожиданности, не сразу сообразил, что речь о дороге. – Как понимаю, в это время хазары обычно выступают к Киеву, за данью спешат.

Добродей и трое киевлян закивали.

– И если хазарские барыги не успели доставить вести, значит, хазары идут за данью. Если успели – спешат мстить. В любом случае встретимся с передовыми раньше, чем достигнем крепостей. Нужно быть готовыми…

– Или не встретимся, – мстительно протянул Добродей. В него полетели настороженные взгляды, новгородцы недобро щурились. – Ведь у страха глаза велики, – напомнил старший дружинник, обращаясь к Роське, – хазары могли испугаться малочисленных дружин Олега.

– Могли, – в том же тоне отозвался новгородец, – тогда действительно придется до самого Шаркила идтить. Но сперва решить нужно, – Розмич ткнул пальцем в Кавку, – это единственный отступник или еще есть?

Повисло тягостное молчание, взгляды стали колючими. Казалось, один звук, и все участники похода схватятся за оружие и порубят друг друга на куски, не разбирая чужих и своих.

– Я, – сказал Цыбуля. – Я отступник.

Его руки остались недвижимы, хотя этот воин славился быстротой и ловкостью. Добродей отлично понимал – если бы Цыбуля захотел, мог бы выхватить клинок и положить двоих прежде, чем остальные успеют опомниться. А дальше… дальше – вопрос удачи.

– И я, – потупившись, пробормотал Налега.

– Я тоже не могу, – ровным голосом сказал Добродей.

Во взгляде Розмича промелькнула усмешка.

«Конечно, – подумал Добря. – Ты, пахарь, не удивлен. Именно этого от меня и ждал. Всегда пенял, что я – слабак».

А вслух сказал другое:

– У меня было достаточно времени подумать и… остыть. Олег не заслуживает ни прощения, ни милости. Он по-прежнему враг. И подлецом останется до скончания времен. Но Киев… Киев должен жить. Так хотел Осколод, за это и умер. А подлость киевлян… тут не мне судить, не нам. Господь Бог рассудит. Или боги…

Добродей ожидал нападения, но новгородцы не шевельнулись. Розмич спокойно спросил последнего киевлянина:

– А ты? Не передумал?

– Нет, – откликнулся Бышко.

– Почему?

– Негоже мужчине отступаться от своих решений.

– А если это решение покажется неверным? Неправильным? – не унимался Розмич, подчеркнуто кивнув в сторону Добродея, Цыбули и Налега.

– Мужчины от своих решений не отступаются, – повторил Бышко, на бывших друзей даже не взглянул.

– И простых киевлян тебе не жаль? Там ведь женщины, младенцы…

– Пусть. Киев должен заплатить за предательство князя. Это закон. Это по чести.

– Не слишком ли велика вира? – продолжал допрос Розмич.

Бышко не выдержал, вскочил на ноги. За ним спешно поднялись и остальные. Добродей сделал шаг назад, изготовился. Еще немного, и новгородцы бросятся в бой. И лучше умереть так, чем стать пленником. Кажется, те же мысли посетили Цыбулю и Налега, потому как эти тоже отошли, потянулись к оружию.

– Я не отступлюсь! – зло выпалил Бышко.

– Правильно, – хмыкнул Розмич и протянул киевлянину руку. – С этого дня будешь служить под моим началом.

Бышко кивнул, заметно расслабился. Он сделал шаг вперед, и в этот миг Розмич двинулся навстречу, молниеносным движением оказался за спиной Бышко, ухватил руками голову и свернул киевлянину шею. Хруст прозвучал до того громко, что стреноженные лошади перепугались, попытались отскочить.

– Развязать, – велел Розмич, указывая на Кавку.

– Что?.. – не выдержал Добродей. Цыбуля и Налега тоже округлили глаза, но говорить не решались. И Кавка выглядел ошарашенным, не веря, потирал освобожденные запястья.

– А ничего, – хмыкнул Розмич. – Боги велели наказывать предателей. А мы, новгородцы, божьи заветы чтим.

– Погоди…

Розмич жестом прервал вопрос. Продолжил с недовольным лицом:

– Мы выполняли приказ князя. Олег сам все это придумал. Решил, что только так сможет вывести вас на чистую воду. Я не верил. Да и сейчас не особо верю. Но слова сказаны, большего Олег от вас не требует. Вам необязательно чтить нашего князя, главное, что Киеву верны.

Розмич задрал голову, оценивая, как скоро ждать заката.

– Нам в обратный путь пора.

– А хазары? – прошептал Цыбуля.

Подручный Олега махнул рукой, бросил на ходу:

– Да какие, к Чернобогу, хазары? Чтобы подступить к стенам Киева, им никаких приглашений не нужно!

– Какие хазары? – повторил Цыбуля еще тише. – А вон те?

Розмич развернулся резко, вперил взгляд в горизонт. Вдалеке, на самой кромке мира, между небом и землей, – едва заметное пылевое облако.

– Вот уж… и вправду Вещий! – рассмеялся Розмич. – А я-то думал, на кой ляд он мне так подробно про этот липовый заговор рассказывал! Да еще переспрашивал раз десять, точно ли все понял! Ну, Олег… Ну и князь!

После откровений Розмича Добродей чувствовал себя обманутым несмышленым ребенком, теперь же гадкое ощущение поутихло. Но за этот обман новгородцы тоже ответят, в свое время…

– Нам не уйти, – заключил старший дружинник. – Встречи не избежать.

– Придется врать, – беззаботно откликнулся Розмич.

Добродей окинул недобрым взглядом наряд новгородцев, ухмыльнулся в бороду:

– Не нам, а мне. Ведь это я – старший.

Кажется, впервые за все время Роська действительно потерял опору. И возразить толком не смог, прошипел только:

– Если снова предашь, плотник, то ни один бог тебя не помилует, хоть наш, хоть новый. По к'oням, братцы!


* * * | Кровь на мечах. Нас рассудят боги | Глава 6