home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Златан любовно провел рукой по блестящей глади клинка, довольно хрюкнул:

– Хорош! Вона, видите, как новый кузнец подправил?

Горян скосил на товарища недовольный взгляд, губы изогнулись в горестной ухмылке.

– Чего морду кривишь? – расплылся Златан.

Тот ответил серьезно, без тени веселья:

– Ничего. Сколько мужичья ты этим клинком перерезал?

– Много, – бросил Златан и тоже сделался хмурым. – В последний раз троих порешил. Пришлось, сами виноваты, неча буйствовать было. А я тоже поплатился. Когда последнему голову срубал, клинок в хребтине застрял. Такая зазубрина осталась – думал, не выведет.

В доме повисла недобрая тишина. Дружинники, которые, как и Златан, занимались осмотром оружия, замерли, каждый прятал глаза. Наконец кто-то не выдержал:

– Сколько лет, а я все одно привыкнуть не могу. Мы в зверье превращаемся. Своих же, славян…

– Мы не славяне, мы русь, – вякнул кто-то.

– Однако же одного языка, стало быть – славяне, – возразили ему. – Рус-то может братом, может, внуком Словена Старого был. А от того Словена и прозвались славяне.

– Нельзя так. Не могу больше!

– Ты еще на исповедь сходи, – в голосе Златана прозвучала боль.

Кулаки Горяна сжались, мышцы на плечах вздулись, на могучей шее забилась пульсом вена.

Кто-то отбросил в сторону шлем, тот покатился по полу, глухо ударился об стену. Рядом брякнулся меч, от удара об пол лезвие заходилось. Следом раздался хруст, худосочный дружинник со злостью отбросил сломанную стрелу.

Тихо скрипнула дверь, в дом ворвался солнечный свет и горячий летний воздух. В проеме появился статный воин. Он молча прошел внутрь, опустился на скамью рядом с Горяном, небрежно расчесал пятерней светлые кудри. Появление этого дружинника заметно развеселило остальных, послышались сдавленные смешки, ерзанье.

– Ну как?.. – вкрадчиво, с хитрым прищуром, спросил кто-то. – Исповедался?

На щеках дружинника вспыхнул румянец, глаза загорелись. Он чуть поднял голову, с намеком почесал заросшее кучерявой бородой горло. Но этот жест никого не испугал.

– Добродей, ну на кой тебе эта исповедь, а?

– Это обряд, так принято, – ответил Добродей спокойно.

Златан наклонился вперед, стрельнул глазами:

– А что, легче становится, если рассказать попу как мы это… того… дружинничаем? И бог все-все прощает?

– Не знаю, – буркнул Добродей. – Но так нужно. Некоторые полагают, что следует исповедовать свои грехи самому Господу, другие находят нужным исповедоваться у священника… Я не могу беспокоить моего Бога каждый раз.

– А что твой Бог про нашу работенку думает? – не отставал Златан.

– Он и твой Бог, насколько помню.

Златан нахохлился. Он и сам по себе грузный, а тут совсем раздулся. Рожа покраснела, рот окаменел в оскаленной улыбке, в глазах предательски заблестело.

Если бы речь шла о каком другом деле, над этими слезами посмеялись бы. Но сейчас каждый второй закрыл лицо руками.

– Довольно!

Горян поднялся на ноги. Если сидя он похож на огромный камень, то стоя – так и есть, гора. И еще какая! В строю на голову выше остальных, хотя в дружине все немаленькие. По росту с ним только Добродей сравниться может. И от того, что оба светловолосы, голубоглазы и бороды на единый манер постригают, закадычных друзей частенько путают, даже соратники.

– Лучше расскажи нам, Златан… как ты к Лукерье давеча ходил. Как поживает эта нечестивая вдовушка.

– Оставь, Горян. Устал я. Почитай, пятнадцатый год по колено в дерьме ходим, никакие шутки уже не помогут. Видели, как в последний раз девок наших на лодьи сгружали?

– Это не наши девки, – процедил Добря.

Златан кивнул:

– Да, Агафон! – Он намеренно обозвал Добродея по-христиански, потому как и Лукерья та Синеокой была некогда. – Девки не киевлянки. Но кровь-то все одна, славянская! Сколько можно терпеть? Мне, Агафон, стыдно назвать себя воином, потому как с бабами воюем и с мужичьем. А что мужик против воина? А нам что? Какая слава? Муху прибить и то почетнее.

Добродей ответил не сразу, голос прозвучал степенно, взвешенно:

– Иначе не получится, Златан. Если могли бы с полюдья хорошую дань отчислять, не стал бы Осколод торговать рабами.

– Мне это полюдье вот где сидит… Ходим по городам да весям и сами для степняка дань собираем.

– Остынь. Никому это дело не нравится, но выбора у нас нет. Хазаров разбить не можем, значит, придется платить. Зато они нас от печенегов да булгар давно оберегают.

– Крышуют, значит, – сострил кто-то.

Златан взвился, подскочил к Добродею, навис угрожающе:

– Ты это брось! Тоже мне святой! Кто тебя таким речам учит? Поп?

– Не поп, а разум.

– Какой разум? Какой разум? Да мы теперь хуже разбойников! Тать рядом с нами – так, птенцы желторотые, зайчики пушистые!

– Значит, на то Божья воля, – отозвался Добродей. Его лицо стало непроницаемым, голос прозвучал так же ровно.

– Пятнадцать лет про эту «волю» слышим, а толку? Вот я тут недавно Яроока встретил, знаешь, что старик говорит? «Неправильный у вас теперь бог!» – сказал. А я поразмыслил – и точно, неправильный. Шибко я смиренный стал, Агафон. И ты шибко смиренный!

Добря отвернулся. Златан по-прежнему нависает сверху, но это он от горячности. Думает, будто, если в самое ухо орать, лучше поймут. А ударить – никогда не ударит, тем более его – Добродея. Златан человек мирный, хоть и воин. И иногда кажется, больше других страдает, совесть его сжирает изнутри, наизнанку выворачивает. Оттого и шутит неуместно и грубо, иначе совсем ему тяжко становится.

– Не богохульствуй, – прошептал Добродей.

Златан не послушался, но тон сбавил:

– Помнишь ту пору, когда Осколод крестился? Помнишь ведь! Несчастливое время. Вначале булгаре бунтовали, через них и единственный княжий сын сгинул. Затем ходили на ромеев – да не дошли, почти все лодьи на дно отправились. В тот же год, да и на другой, урожая не было. Следом печенеги явились – насилу отбились тогда. Народу сколько погибло да поумирало с голоду, помнишь? И снова беженцы из Рюриковых земель, а у нас не то что хлеба, ни репы, ни гороха. И снова эти… хазары, будь они неладны! Сколько лет уже дань платим? Да всю жизнь, считай!

– Все несчастья были. То верно. Но случились они до того, как пролился на нас свет истинной веры. Князь мудро поступил. После – одни лишь хазары… А что еще делать? – Добродей тяжело вздохнул, но взгляда на Златана не поднял. – Если победить степняков не можем? – повторил он вопрос.

– Так почему ж твои ромеи нам не помогут, а? Ты же их богу кланяешься!

– Многие кланяются. Почитай, вся дружина вслед за князем крестилась.

– Все-то, может, и крещеные, но только ты у нас по церквам да исповедальням ходишь! Мы и своих богов не оставляли! Я вот давеча на капище был…

– Вот потому нам Всемогущий Господь и не помогает, – пробормотал Добря.

Златан отскочил, будто слова Добродея сопровождал удар.

– А если дань собирать не будем и рабов брать, – продолжал Добродей, глядя в пол, – хазары сами возьмут. А если сами, то… всех вырежут. Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать. Мы жертвуем окрестными славянами, а взамен хазары не трогают Киев и полян.

– Нужно драться…

– Князю виднее, как лучше поступить. Он Киев спасает. Если думаешь пойти против Осколода, то зря. Я видел, что бывает с теми, кто предает своего правителя.

– А я… А я…

– Осколод спасает Киев. А мы – киевляне. Запомни это. И прежде чем снова рот раскрыть, подумай как следует, хочешь ли ты свою вдовушку Лукерью со вспоротым брюхом увидеть, да чтоб на ней при этом еще и хазарин какой пыхтел… По мне, так лучше на полюдье кого обидеть. А Господь… – протянул Добродей устало, – нас наградит. Рано или поздно, но наградит.

Он поднялся и в полном молчании вышел из дома.

В глаза снова ударил яркий солнечный свет, грудь наполнил горячий воздух. Лето нынче жаркое, кажется, сама земля вот-вот плавиться начнет, как руда в кузнечной печи. На княжеском дворе пустынно, только отроки возятся у конюшни.

Добродей приставил ладонь ко лбу, сощурился, присматриваясь к возне мальчишек. Про себя отметил: все как обычно, за пятнадцать лет ничего не изменилось. Как прежде, отроки спорят, дерутся. Кто-то из них сломается раньше времени, а кто-то станет настоящим дружинником, как сам Добродей.

На мгновенье в сердце кольнула старая боль, вспомнилось, сколько пришлось вытерпеть. Но если бы тогда отступил – ни за что не стал бы тем, кто есть сейчас. Один из лучших воинов, старший. Ближе к Осколоду только телохранители.

А другие… другие отроки тоже добились своего, но половины уже нет на белом свете. А из тех, кто уцелел, никто не может сравниться с Добродеем. Он отлично знал, что судьба тут ни при чем, да и удача тоже. Просто Добродей не отступал, никогда, чего бы ни случалось.

У ворот послышались крики, ругань, возня. Добродей спохватился, устремился было к воротам, но одна створка приоткрылась, навстречу уже мчался страж.

– Что стряслось?

– Караван, – отозвался приворотник. Вытянувшись по струнке, встал перед Добродеем. – По парусам ильмерцы. Должно быть, купцы.

– Сколько лодий?

– Много. Очень много! Пальцев не хватит. Нужно доложить князю.

– Нужно, – согласился Добродей. – Стой, где стоял, я сам ему скажу.

Беспокойство стражника сменилось благодарностью, он коротко кивнул старшему дружиннику и помчался обратно к воротам.

Добродей хорошо знал этот род страха. В последние годы нрав Осколода заметно испортился. Князь стал злее, непримиримей, часто впадал в ярость. Это и понятно – столько несчастий разом никакие плечи не выдержат. И причина не только в хазарах…

Будучи приближен к князю, Добродей видел многое из того, о чем никогда не узнает ни один летописец.

У Осколода так и не появилось наследника. Вскоре после крещения Дира и впрямь забеременела, но дите выносить не смогла. С тех пор забеременеть не получалось вовсе.

Дира страдала. Осколод временами готов был в петлю лезть.

Любой язычник на его месте давно бы предал бесплодную жену огню, но Осколод даже слова дурного не сказал, а уж чтобы наказывать – грех это. Служители новой веры то и дело испытывали князя, рассказывали, мол, наш Бог тебя не осудит, если порешишь Диру и возьмешь новую. Осколод не соглашался. А взять вторую жену, оставив жизнь первой, христианские порядки не позволяли, да и полянские. Ну, а если бы и позволили… Добродей не раз читал в облике князя: нет, даже тогда не возьму. И за одно только это он был готов терпеть все: и набеги на беззащитные поселения, и унизительную дружбу с хазарами, и лживые заискивания перед булгарами. Ибо сказано было Господом Иисусом Христом: «Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать».

И в том, что Господь простит Осколода, Добродей тоже не сомневался. Не мог Христос остаться равнодушным к таким страданиям. Наградит, если не на Этом, так на Том Свете.

Едва Добродей взошел на крыльцо княжеского терема, у ворот вновь послышались крики. И снова знакомый стражник, пыхтя, заторопился через двор.

– Что еще?

– Гонец. К князю. Говорит, важно. Говорит, от самого Олега Новгородского, ильмерского воеводы.

– Олега? Уж не от того ли Олега, шурина Рюрикова?!

Стражник кивнул, рука взметнулась в воздух, указывая на ворота:

– Там ждет. Пускать?

– Пусти. Я провожу гонца к Осколоду. А ты нашим скажи, чтоб готовы были, а то мало ли чего приключиться может, – добавил он и перекрестился.


* * * | Кровь на мечах. Нас рассудят боги | * * *