home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Едва Осколод отправился в новый поход на ромеев, жизнь в Киеве заметно изменилась. Все чаще случались стычки между полянами и хазарами, булгары тоже не оставались в стороне. Простой народ шел на поклон к княгине, просил защиты и милости.

Хоть дружина, что осталась при ней в городе, и была достаточно велика, но людей все равно не хватало. Хорнимир и так гонял оставшихся до седьмого пота. Поэтому отрокам все чаще поручали мужскую работу, а те едва не дрались за право постоять на воротах или нести дозор на только недавно выстроенных, пахнущих смолой сторожевых башнях на случай пожара ли, врага или просто каравана.

Ясное дело, и выбраться с княжеского двора стало куда труднее, но в этот раз Добре удалось улизнуть.

На землю вот-вот лягут сумерки, солнце уже окрасилось в закатные цвета. С севера движется грозовая туча, но здесь небо все еще чистое, воздух сухой. Ветер дует настойчиво, бросает в глаза колкий песок и серую пыль.

Добродей шел, не оглядываясь, кулаки сжаты, взгляд холоднее льда. В голове только одна мысль, и, кажется, она вот-вот, выжрав мозг, пробьет череп.

Чем ближе к окраине, тем меньше людей на улицах, меньше детей. Окна домов смотрят опасливо, псы лают без особой храбрости. Недоброе предчувствие легонько тронуло сердце, но Добря отмахнулся. Домик, в который якобы входил Вяч, совсем близко. Ах, вот же он…

Перекошенный. Кажется, ветхие бревна могут в любой момент рассыпаться в труху. Зато крыльцо новехонькое, даже издалека видно – надежнее не бывает.

Сперва Добря хотел подойти вплотную, подождать прямо на ступеньках, но передумал. Уселся у соседского плетня.

Сумерки наползали медленно, ожидание превратилось в настоящую пытку. Добря не шевелился, приклеился взглядом к крылечку. Зубы сжимал так, что челюсть сводило. Кулаки налились такой тяжестью, что, кажется, одним ударом сможет пробить щит, переломать хребет коню. Несмотря на жаркую погоду, в груди прочно обосновалась стужа.

«Ну же! Давай! Приди!»

Мир утратил прежние краски – ночной черноте всегда предшествует серость. Воздух наполнился холодом и влагой, гроза стала ближе, в небе то и тело вспыхивали молнии.

«Перун на моей стороне, – догадался отрок, – значит, и правда за мной».

Злость начала гаснуть, отступать под напором ночного мрака. А Добря не понимал – радоваться ему или грустить. Вяч не идет, Горян ошибся. А может, и не ошибся, но Добря неправильно истолковал?

Поднялся. За время, что бездвижно сидел у плетня, ноги затекли, ступни – будто по хвое прошелся, пришлось обождать еще немного. Он повернулся, готовый уйти, и остолбенел.

Вяч в десятке шагов, приближается быстро. На губах широкая улыбка, глаза сияют ярче, чем все звезды, вместе взятые. Слуха коснулся переливчатый свист, еще немного, и Вяч не то что запоет – в пляс пустится. Он поравнялся с Добрей и… прошел мимо, не заметил.

В доме будто расслышали шаги Вяча, доселе мрачные окошки озарились светом.

Не дыша, Добря наблюдал, как отец протопал по крыльцу, распахнул дверь и исчез внутри.

– Как?.. – выдохнул отрок. – Почему?

Оцепенение спало не сразу, мальчик ринулся следом. Дверь не поддалась, тогда начал колотить изо всех сил. Ему ответил яростный рык:

– Кто там?!

Но Добря продолжал колотить проклятую дверь, чувствуя – еще немного и разобьет руки в кровь.

Его отбросило назад, едва успел увернуться от удара, и ринулся в проем. Отец на голову выше, сильнее, впрочем, уже ненамного. Кулаки уперлись в грудь Вяча, из горла вырвалось отчаянье:

– Как ты мог?! Ты предал! Меня! Мать!

– Стой! – Голос Вяча прозвучал растерянно, только Добря останавливаться не собирался, напирал. – Добря! Опомнись!

Мальчик зарычал, бросился вперед, и мир померк. Спину пронзила страшнейшая боль, ноги подкосились. Равновесие удержать не смог, новый удар пришелся в лицо… хотя внешне домишко выглядел хрупким, пол оказался крепче камня.

– Не бей его! – крикнул Вяч. – Это мой сын! Добря, ты как?

Перевернуться на спину получилось не сразу, на плечо тут же легла рука отца, но Добря оттолкнул. Поднимаясь, сквозь туманную пелену увидел и обеспокоенное лицо Вяча, и бледное личико женщины. В руках хозяйки ухват, им-то и вытянула по спине.

– Баба, – выплюнул Добродей.

– Сын, эта женщина…

– Не надо!

– Добря…

Мальчик вытер рукавом разбитый нос, полотно тут же окрасилось в багряный цвет. Скоро кровь высохнет, останется на рубахе новым бурым пятном. Сколько таких следов на его одежде… только прачка знает, она единственная, кому не безразличны подобные пятна.

Сердце глухо стучит о ребра, во рту солоно. Добря смачно харкнул на пол, снизу вверх глянул на отца:

– Предатель.

Лицо Вяча вытянулось. Мгновенье назад он казался виноватым, а теперь озлобился, во взгляде полыхнул огонь:

– Прикуси язык! Сам не знаешь, что мелешь!

– Да ну?

– Добря… мы никогда не вернемся в Рюриков город. Это было ясно с самого начала. И твоя мать тоже про это знает. Она наверняка уже приняла нового мужа…

– Не смей так говорить!

– Но это правда. Ты – дитя, хоть и подрос уже. И ничего не разумеешь в жизни.

– Да я поболе…

– Цыц! Я женюсь. Это решено.

Добродей глянул на женщину с ухватом, в глубине души страстно надеясь, что взгляд испепелит эту ведьму. Голос Вяча прозвучал гораздо спокойнее:

– Нужно учиться жить дальше. Это разумное решение, Добря.

– Ты мне больше не отец.

В горячем молчании раздался пронзительный детский плач. Младенец ревел в подвесной колыбели у дальней стены, близ красного угла.

– Ты не можешь отказаться от родства, сын, – сказал Вяч бесцветно. – Родство – дар богов, в тебе моя кровь. Ты не смеешь нарушать их законы.

– Смею.

Вяч печально усмехнулся, кивком головы велел бабе успокоить малыша. Добря отметил – сделал это по-хозяйски, с толикой особой власти, право на которую имеет только муж.

– Если нарушишь, не этот, так следующий – волхвы проклянут, да и князь тебя погонит. Преступнику не место в дружине правителя.

– Пусть.

Добря двинулся к выходу, равнодушно проследовал мимо отца. В распахнутую дверь ворвался тугой порыв ветра и запах грозы. Огоньки лучин задрожали, на стенах всколыхнулись тени.

– А знаешь… – Добродей обернулся, уголок рта пополз вверх, – я ведь, если чего, могу в Рюриков город вернуться. Ведь на моих руках нет крови, я никого на бунт не подбивал.

Щеки Вяча загорелись, следом на лицо набежала черная туча, которая стерла румянец, истребила последнюю надежду во взгляде.

– Ты мне больше не сын, – пробормотал он.

– Я первым от тебя отрекся, – усмехнулся мальчик и шагнул в ночь.

Дождь хлынул внезапно, будто там, на небе, перевернули здоровущий чан. Дорожная пыль тут же превратилась в грязь, лужи растекались и полнились быстро. В небе громыхало, длинные изломанные молнии освещали путь. Ветер просто сбесился, рвал крыши домов, сараев. Он то ударял спереди, пытаясь опрокинуть Добрю, то бил со спины, словно подгонял к княжескому двору. А мальчик не торопился…

Здесь, в сердце грозы, он чувствовал себя как нельзя лучше. Дождь смывает слезы, громовые раскаты заглушают рыданья, темнота укрывает от чужих взглядов, а молнии дарят надежду – вдруг одна из них попадет в темечко, и тогда все, конец мученьям!

Перед воротами княжеского двора Добря твердо решил, что это последние слезы. Больше плакать не будет. Никогда. Даже если мир рухнет, даже если княгиня Дира будет умирать на его руках.

Створка ворот распахнулась со скрипом. Дружинник, который впускал Добрю, бранился последними словами. Мальчик отмахнулся от грубых слов с небрежностью князя.

Одежда промокла насквозь, в сапогах хлюпает. По телу озноб, зубы постукивают, а в груди бушует пожар.

Добря распахнул дверь общего дома, на миг представил, как наконец-то стащит обувку и мокрую рубаху, согреется под одеялом. Но путь к уюту преградила знакомая ухмылка, противный голосок заявил:

– Вы только посмотрите! Ну наконец-то!

Чернявый – негласный предводитель отроков. На пару лет младше Добри, на полторы головы ниже. Но крепкий. И умный. Он редко нападал в одиночку, чаще брал в драку пару-тройку приятелей. Добря сперва удивлялся: почему другие терпят? В Рюриковом городе чернявого бы давно обозвали трусом и выгнали. А когда поосвоился, понял – тут княжий двор Киева, а не улицы и закоулки Рюрикова города. Отрок поступает так, как поступают в бою. Ведь противник на поле брани не спросит, ранен ты или нет, насколько хорошо владеешь оружием и что думаешь о честности. Он набросится молча и, если понадобится, возьмет с собой хоть сотню соратников.

Добродей часто отступал перед напором чернявого, терпел обиды, подчинялся… Но сейчас шагнул навстречу, одним движением руки отодвинул недруга в сторону и вошел в дом.

Другие мальчишки стояли полукругом в трех шагах от порога, явно ждали зрелища. Брови чернявого приподнялись, рот приоткрылся. Кто-то присвистнул, следом зазвучал голос Горяна:

– Кто это тебя так?

Добря пощупал лицо, каждое прикосновение отзывается болью.

«Синяк под глаза растекается, – догадался он. – И щеку разодрал. Ну и ладно. Подумаешь! Тоже мне невидаль».

Он сделал еще один молчаливый шаг вперед, толпа не шелохнулась. За спиной тяжелое дыхание.

– Как ты посмел?.. – прошипел чернявый – в голосе столько яда, что любая змея позавидует. – Забыл свое место, словен?!

Добря обернулся, чернявый угрожающе двинулся к нему. Ноздри раздуваются, как у быка, глаза налиты кровью.

– Ты никто! Слабак! И живешь ты не по-честному! Понял?! – Шипенье превратилось в крик, отрок ринулся на Добрю, впереди себя послал кулак.

Добря успел, перехватил запястье и потянул на себя. Колено врезалось в живот чернявого, на удивление мягкий. Предводитель отроков взвыл, тут же получил еще один, после отлетел к бревенчатой стене.

– Бей его! – пропищал чернявый, и этот звук оказался совсем не похож на боевой клич, приличный вожаку.

Трое мальчишек без особого задора двинулись вперед. Добря крутанулся на месте, прыгнул к тому, что оказался ближе. Очень хотелось осыпать наглеца градом ударов, но пришлось провести единственный, в голову. Второй подскочил сзади, Добря успел пригнуться, и кулак противника врезался в воздух. И снова Добря крутанулся, схватил мальчишку поперек туловища и швырнул. Ноги мальчишки удачно проехались по лицу третьего из нападавших, но этот третий не отступил.

В уши ворвался яростный крик, последнее, что запомнил Добря: распахнутый рот на перекошенной злостью роже. И этот упал под ноги, так и не осуществив задуманный удар. Перед глазами Добри колыхалась красная пелена ярости, рассудок затуманился. Он стоял посреди дома, сжимая кулаки и скалясь. По телу разливалась бешеная сила, такую не удержишь, не угомонишь.

Уже не видел – чувствовал, как ринулись остальные. И лиц не замечал, просто бил. Руками, ногами, головой. Кто-то повис на плечах, сдавил горло и взвыл, когда Добря со всей злости врезался спиной в стену. Кто-то заорал, когда перехваченная рука хрустнула. Кто-то по-звериному рычал, пригибался, готовый прыгнуть на врага, как только тот отбросит следующего соперника.

В доме стало нестерпимо жарко. Крики и топот заглушили громовые раскаты и свист ветра. Молча бил только Добря. Враги отскакивали, падали, снова кидались в драку.

Краем глаза Добродей увидел стремительный рывок справа, лениво сообразил – этот отразить не успеет. В груди вспыхнула боль, следом кто-то ударил по ноге, да так, что едва не упал.

Устоял, уклонился, чуя новый выпад. Но удар, который Добря готовился принять, не состоялся. Горян засопел, встал спина к спине и принял врага на себя. Сцепились, упали, покатились. Тот трепал Горяна, бил затылком об пол. Горян, сцепив зубы, отталкивал, после все-таки сумел извернуться, и теперь настала уже его очередь сыпать кулаками.

– Вместе! – бешено заорал кто-то. – Вместе идем!

Отроки мгновенно сбились в кучу, угрожающей стеной двинулись на Добродея.

На грани разума вспыхнула и быстро погасла мысль: все как тогда, как в первый день… Взгляд молниеносно ощупал комнату, Добря метнулся в сторону, подхватил скамью. Из горла вырвался звериный рык, от которого содрогнулись стены:

– Убью!

Рядом возник Горян. Глаза бешеные, из губы сочится кровь, на лбу огромная ссадина. Он встал рядом с Добрей, выставил кулаки и зарычал.

Толпа отроков заколебалась, замерла в нескольких шагах. Все помятые, с перекошенными лицами, скалятся злобно. Но за этой стеной мальчишеской ярости нет-нет да и проскальзывает нечто другое… Добря не сразу понял, что вот он, страх. Настоящий.

– Это нечестно! – выкрикнул один из отроков, сделал шаг вперед, скосил взгляд на чернявого, который еле стоял на ногах, держался за бревна, чтоб не упасть. – Ты старше него, сильнее!

– И что? – спросил Добря, сплевывая кровью.

– А то! Ты победил нечестно! Ты не имел права его трогать! Он младше. Слабее!

Добря глядел на говорившего с толикой жалости:

– Когда придет время настоящей битвы, с настоящим врагом, ты скажешь то же самое?

Тот нахмурил брови и не ответил. Некоторое время продолжали стоять друг напротив друга. Отступить – стыдно. Наконец кто-то придумал достойное оправдание:

– Он все равно дерется нечестно. Дикарь, что с него взять?

Остальные подхватили уверенно, с радостью:

– Точно-точно! Только мараться. Воинскую честь срамить.

– Да кому он нужен? Ха!

– Интересно, в Рюриковом городе все такие?

– А то как же! Трусы они! Все знают, на Ильмени смелый человек не поселится. Там леса ого-го какие, не то что у нас. Эти леса от всех врагов защищают. Им даже не нужно драться уметь.

– Ага! Сквозь чащобы враг все равно не пройдет. Это мы как на ладони.

Разошлись отроки довольно быстро, на Добрю не смотрели, а в Горяна полетели гневные взгляды и угрозы – перебежчик, предатель. Но Горян не смутился, грозил кулачищем, скалился…

Добродей устало добрел до своей лежанки, стянул мокрую одежду. Забравшись под одеяло, долго не мог уснуть – на улице по-прежнему завывал ветер, хлюпала вода, редкие громовые раскаты походили на могучий смех бога, прогоняли дрему.

Сон все-таки пришел, запоздалый, липкий. Полночи спорил с отцом, полночи снова дрался. Под утро приснился Осколод: стоит хмурый, в глазах осуждение, а Добря стыдливо отступает, но оправдываться не спешит.

– Эй! Ты чего разлегся?

Дободей слышал голос, но глаза продрать не смог. Сон навалился тяжелой тушей, не пускал.

– Добря! – гаркнуло в ухо. – Эй!

Попытался поднять руку, отмахнуться, но тело отозвалось нестерпимой болью. И снова сон…

– Да проснись же ты!!!

Кто-то тряс за плечи. Сильно тряс, бесцеремонно. В голове лениво шевельнулась мысль – этот голос принадлежит Горяну.

– Добря, мать твою!!!

Остальную брань Добря уже не осознавал – распахнул глаза, пересилив нестерпимую боль, сел и приготовился размозжить череп тому, кто посмел вспомнить о его мамке в таком тоне.

Горян, видимо, почуял неладное, отскочил.

– Ты чего разлегся? – угрожающе пробасил Горян, подпрыгнул, удивившись собственному голосу. В последнее время все чаще срывался на бас, знал, что это правильно, но все равно пугался. – Тебе вот-вот биться!

– С кем?..

– Как с кем? С Живачом!

Стиснув зубы, Добродей отбросил одеяло и поднялся с лежанки. От боли хотелось выть, но мужчине не положено даже пискнуть. Дышать носом тяжело, пощупал – нет носа, вместо него нечто огромное, раздутое, больное. Ноги подкашиваются, руки слушаются плохо. Кажется, за ночь мясо отделилось от костей и частью сгнило.

Кто есть Живач, Добря помнил хорошо. Дружинник. Молодой такой, улыбчивый. Не раз давал отрокам пинка… в шутейных поединках. А его обожали, потому как редкий воин обращал внимание на копошение детворы под ногами и уж тем более относился к ней серьезно.

– Зачем? Я с ним не ссорился.

Сказал храбро, а в голову стрельнула шальная мысль: «Неужто отроки нажаловались, нашли себе защитника, что подходит Добре по росту и силе?»

Горян попятился, лицо вытянулось, глаза округлились. Он беззвучно раскрывал рот, пожирал воздух.

– Так зачем драться?!

Вчерашний соратник Добри молчал и по-детски хлопал глазами. Когда заговорил, голос звучал осторожно. Так с полоумными говорят и с буйными:

– У тебя на полдень назначен поединок с Живачом. А свидетелями все дружинники станут. Поговаривают, будто сама княгиня придет глянуть, и Хорнимир будет обязательно. Дядька сказал: Дира прослышала, дескать, отроку Добродею уже четырнадцать весен, решила – пора бы испытать да в гридни младшие принять, а то как так можно: почти пятнадцать, а все еще в отроках.

Сердце Добри подпрыгнуло – «гридень» – давно не слыхал этого чужого наречия, к горлу подступил комок. Боясь разоблачения, спросил нарочито хмуро:

– Отроки и постарше бывают… не в летах и веснах дело.

Горян пожал плечами, отозвался в прежнем тоне:

– Дядька сказал, что и сам так считает. Поэтому сегодня будешь с Живачом драться. Ежели победишь – быть тебе среди младших дружинников, ежели нет – пинком под зад с княжеского двора.

Добродей захлебнулся вздохом, закашлялся. А Горян продолжал беспощадно:

– Дядька это при всех объявил, на закате. Наши тут же повернулись, а тебя и нету. Я думал, ты нарочно сбежал, чтоб не побили. Они же обзавидовались, как только услышали. А ты вернулся и подрался…

– Вот почему озлобились… – пробормотал Добря. – А я-то думал… про другое узнали.

Приятель не понял, помотал головой:

– Так ты биться будешь?

– Буду, куда деться… – бросил Добродей. И добавил уже уверенней: – Буду!


* * * | Кровь на мечах. Нас рассудят боги | Глава 5