home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

— Проводите господина Компаньона в библиотеку, — сказал Превенкьер лакею, принесшему визитную карточку Проспера.

С этими словами Он прошел на половину дочери.

— Милая Роза, ко мне явился Проспер. Не пожелаешь ли ты с ним повидаться?

Дочь немного покраснела.

— А он зашел собственно к тебе?

— Да, меня предупредили заранее о его посещении. У него есть дела, в которых я могу оказать ему содействие.

— Пожалуйста, сделай это! — с живостью подхватила Роза. — Я буду счастлива, если ты поможешь в чем-нибудь этому славному молодому человеку… А когда мне можно будет прийти, пошли за мною…

— Приходи, когда угодно. Не думаю, чтобы наш разговор носил конфиденциальный характер. А Просперу будет приятно твое присутствие.

И банкир спустился в нижний этаж по красивой лестнице с перилами кованого железа, повторяя про себя: «Славный молодой человек, славный молодой человек! Если Роза дает ему это название, значит, у ней нет ни тени нежного чувства к бедному малому!» Он вошел в библиотеку. Проспер стоял у камина со шляпой в руке, в своей неказистой сюртучной паре черного сукна, потупив голову с унылым видом. При виде Превенкьера он встрепенулся, и лицо его оживилось.

— Здравствуйте, мой друг, — сказал хозяин дома, протягивая руку. — Чрезвычайно рад вас видеть. Вы нас совсем забыли с некоторого времени.

— Как это можно, сударь! Я только был очень занят и не имел времени побывать у вас.

— А воскресенье?

Проспер покраснел и смущенно ответил:

— Воскресенье я посвящаю отцу.

— Да, я знаю, вы примерный сын. Садитесь, однако, прошу вас. Скажите, чем могу я вам служить?

Банкир пододвинул гостю кресло к великолепному письменному столу, у которого он ежедневно занимался, и продолжал, ласково поглядывая на молодого инженера:

— Вы пришли по собственным делам?

— Да, сударь, по своим собственным.

— Разве производство на заводе идет плохо?

— Не скажу, но это рутина. Там придерживаются старых способов. Можно бы устроить что-нибудь получше.

— Так устройте.

— Я простой служащий, сударь; мне не предоставлено никакой инициативы. Начальству не нравится мой совет изменить старые порядки, завести новые орудия.

— Начальству… Значит, оно у вас многочисленно?

— Да, сударь. Во главе завода стоит, во-первых, господин Леглиз. Но, в сущности, всем распоряжается господин Маршруа.

— Вот как! Ну, а этот Маршруа?

— Вы хорошо знаете его; это брат госпожи де Ретиф, — простодушно отвечал наивный Проспер.

— Да, я встречаюсь с ними в обществе. Но каков он с профессиональной точки зрения?

— Это человек, знающий одну спекуляцию. Промышленность для него не цель, а только средство. Если бы это было в его власти, он с удовольствием завтра же продал бы завод, чтобы получить большой барыш, а потом взялся бы за какое-нибудь новое предприятие. У него нет никакого технического образования. Он умеет одно: считать. И господин Маршруа управляет…

— Хорошо?

— Я полагаю.

— Следовательно, вам не предстоит ничего лестного на заводской службе?

— Решительно ничего. Если только я не уступлю заводу сделанных мною открытий. А я этого не хочу.

— Почему?

— Потому что сам намерен воспользоваться ими.

— А каким образом?

— Отправившись в южный край, где ценят деятельных людей, где, обладая умом и отвагой, можно приобрести одновременно богатство и репутацию, что вы доказали на деле.

— Однако вы честолюбивы.

— Я сделался честолюбцем.

— Каким образом?

Щеки Проспера окрасились румянцем, руки нервно дрожали.

— Извините меня, сударь, — произнес он нетвердым голосом, — если я откажусь объясниться. Это моя тайна.

— Вот что, — подхватил Превенкьер. — Какое таинственное и внезапное решение. Должно быть, тут замешана женщина…

В ту же минуту дверь кабинета распахнулась, и вошла Роза, При виде ее Проспер побледнел, поднялся в смущении, поклонился и замолчал, умоляя Превенкьера взглядом не продолжать их разговора. Однако тот, по-видимому, не был расположен к скромности и брякнул с громким смехом:

— Иди сюда, Роза, ты пришла как раз вовремя! Этот молодой человек рассказывает мне удивительные вещи. Он собирается уехать.

— Куда?

— В Африку, в Трансвааль.

— О! — с волнением произнесла Роза. — А ваш отец, ваша сестра? Неужели вы покинете их таким образом, господин Проспер? Они так вас любят.

— Но не покинул ли вас, сударыня, господин Превенкьер? — глухим голосом возразил гость. — А ведь вы также любили его.

— Там положение было другого рода, — отвечала молодая девушка, опускаясь на стул. — Отец мой разорился до такой степени, что не мог продержаться дольше в Париже. Вы же имеете приличную и выгодную должность. Отец ваш не знает нужды, а сестра приобретет состояние.

— Благодаря вам, — с жаром подхватил Проспер. — О, вы добры и ласковы, и я знаю, что мои близкие могут положиться на вашу привязанность и вашу поддержку! Поэтому я уеду если не без горя, то, по крайней мере, без особенной тревоги. Поверьте, только очень важные причины могли заставить меня принять такое серьезное решение. Но я не могу колебаться. Каждый потерянный день приносит мне неисчислимые убытки. Мне необходимо уехать, необходимо рискнуть добиться всего, что рисовалось мне в воображении, о чем я мечтал.

Роза остановила на нем пристальный взгляд. Молодой человек замолчал, растерявшись, точно испугался, что выдал свою заветную мысль. Он тяжело вздохнул и прибавил:

— Нет, мне здесь больше не житье!

Мадемуазель Превенкьер встала и приблизилась к окну. Зелень аллеи, освеженная поливкой, блестела, яркая и густая, под лучами солнца. На фоне безоблачного неба с радостными криками реяли ласточки, догоняя одна другую. Экипажи катились, плавно покачиваясь в такт ритмической рыси породистых лошадей и увозя в Булонский лес катающуюся публику, которая видимо наслаждалась чистым воздухом утра. Здесь все дышало весельем, здоровьем, жизнью. Роза перевела глаза на Проспера, сгорбленного, дрожащего, жалкого.

«Он любит меня, — подумала она, — и потому он не в силах оставаться здесь дольше. — При этой мысли ей тотчас представилась мужественная, изящная и гордая фигура Томье. — А тот, любит ли он меня в самом деле? — спросила себя девушка. — И если б я его оттолкнула, если б ему пришлось для того, чтобы заслужить мою руку, перенести серьезные, суровые испытания, взялся бы он за это с такой же смелостью, пренебрегая своими привычками, вкусами и удобствами? Трудно поручиться за это! Но ведь тот — очаровательный Томье, тогда как этот только славный Проспер!» Она сравнила их между собою и мысленно сделала выбор. С некоторым чувством стыда мадемуазель Превенкьер убедилась, что она не стала бы колебаться между братом Сесили и любовником госпожи Леглиз. Тут до ее слуха донеслись слова отца, который говорил Просперу:

— Смотрите, не решайтесь опрометчиво. Как знать, может быть, и в Париже мы отыщем для вас место, которое вам понравится?

Тот не отвечал и отрицательно тряхнул головою. Роза не спускала с него глаз; выражение горя и решимости на его лице заставило сжаться ее сердце. Он действительно страдал и ничем не заслуживал своего горя. Молодая девушка с горечью подумала о несправедливости жизни, которая устраивала так, что одни, недостойные счастья, получали его без всякого труда, тогда как другие, вполне заслуживавшие его своей добротой, мужеством, бескорыстием, были безжалостно обречены на неисходное горе. Внутренний голос нашептывал ей: «От тебя зависит водворить здесь нормальный порядок вещей. Привлекательный порок, готовый восторжествовать, может быть побежден, а погибающая откровенная добродетель может взять над ним верх через тебя. Произнеси же решительное слово, прикажи этому честному малому, который тебя любит, не уезжать, этого блестящего виртуоза ухаживания за женщинами, который женится на тебе ради твоих денег, предоставь опять его светским капризам. Ты колеблешься? Разве ты его любишь?» Молодая девушка не хотела ответить себе на этот вопрос, не хотела сознаться, что Томье обворожил ее до такой степени. Но она не сказала Просперу того, что следовало сказать, чтобы заставить его остаться.

— Любезный друг, — продолжал Превенкьер, — допустим, что я снабжу вас всевозможными рекомендациями, каких вы только пожелаете, к моим корреспондентам в Трансваале. У меня есть там компаньон, человек умнейший, который примет вас с распростертыми объятиями, если вы осуществите свое намерение туда отправиться. Но нет никаких данных отрицать, что вы не извлечете пользы из своих открытий здесь с неменьшим успехом. Если вам нужны деньги, я их дам.

Проспер покраснел и отвечал с протестующим жестом:

— Я искренно благодарен вам, сударь, но ясно вижу, что мне никогда не удастся применить своего способа в Европе в широких размерах. Если б я решил поехать в Испанию на медные рудники, то, без сомнения, достиг бы хороших результатов. Однако максимум действия можно достичь лишь при обработке золота. Я могу изменить в один день способ обработки руд, сократить на восемь-десять процентов задельную плату рабочим и удвоить количество добытого золота. Если я буду производить опыты в широких размерах, производительность рудника будет громадна, а выгода до того поразительна, что в горнозаводской промышленности, без сомнения, произойдет совершенный переворот. Вот почему я хочу уехать. Большую роль в моем решении играет самолюбие. Я буду гордиться своим успехом, буду гордиться тем, что сумею доказать достоинство моей комбинации, важность моего открытия. Но прежде всего мне лестно убедить других, что я не пустой фантазер, каким меня считали, относясь ко мне свысока.

Проспер поднял голову; его лицо, горевшее воодушевлением и смелостью, стало казаться красивым. Подкупленный энтузиазмом молодого изобретателя, Превенкьер ударил его по плечу и сказал:

— У меня сердце радуется за вас, милейший Проспер! Редко можно слышать такую смелую речь. Отдаю себя в ваше распоряжение. Чего вы от меня хотите?

— Дайте мне, сударь, письмо к вашему компаньону. Тогда я немедленно отправлюсь в Преторию, и, если мне будут доставлены средства применить к делу свои открытия, я рассчитываю, что вы в скором времени услышите обо мне.

— Хорошо. Придите два дня спустя. Таким образом, вы успеете обдумать те условия, на каких я должен уполномочить вас там. А в каком размере нужны вам капиталы?

— Мне их совсем не требуется, сударь. Из Европы я повезу в большом количестве нужные мне продукты, потому что, едва успеют обнаружиться первые достигнутые результаты, Правительство назначит громадную пошлину на эти вещества. Но у меня скоплено тридцать тысяч франков, которые я и употреблю на эту покупку. Не бойтесь, эти деньги не пропадут! Они мне принесут тысячу на сто, если мое предприятие удастся. А его успех для меня несомненен.

В Превенкьере тотчас проснулся делец.

— Не дать ли вам еще такой же суммы, чтобы удвоить ваши запасы?

— Если это доставит вам удовольствие, — улыбаясь, отвечал Проспер. — Я был бы счастлив, если бы вы первый получили прибыль от моего труда.

Превенкьер обменялся с Розой сконфуженным взглядом. Самоуверенное и великодушное обращение инженера так странно отличалось от внутренней сдержанности отца и дочери, что в одну минуту их взаимные отношения резко изменились в его пользу. Он явился просить услуги, а теперь точно оказывал милость.

— Итак, дело слажено! Вы придете через два дня с окончательным решением, устроив все нужное, а я распоряжусь насчет того, чтобы водворить вас на приисках.

— Мне только этого и надо. Значит, в конце недели я могу пуститься в путь.

Проспер повернулся к Розе, молчаливый и смущенный, и тихо сказал ей растроганным тоном:

— Вероятно, я долго не увижу вас теперь, сударыня. Знайте же, что я уношу с собой беспредельную благодарность за вашу доброту к моим близким. Благодаря вам, моя сестра пользуется независимостью, а мой отец доживает век в спокойствии. За это я ваш должник до конца дней. Будьте уверены, что я вас никогда не забуду и что вдали от родных меня будет поддерживать уверенность в вашей постоянной заботливости о них.

Слезы навернулись ему на глаза, он не успел смахнуть их вовремя и, видя, что Превенкьер и Роза растроганы этим, воскликнул с жестом досады:

— Простите меня! Я смешон, но мне не удалось преодолеть себя.

Его голос прервался; поклонившись отцу с дочерью, молодой человек, не рискуя больше произнести ни слова, отворил дверь библиотеки и вышел.

Оставшись вдвоем, Превенкьер и Роза стояли с минуту в раздумьи, потом банкир покачал головой и сказал:

— Этот молодой человек любит тебя, дитя мое; ты не знала этого?

— Нет, отец, я догадывалась. Но я не подозревала силы его чувства. Не скрою от тебя, что это меня порядком взволновало.

— Ты права, я взволнован не меньше тебя. Знаешь, этот Проспер вполне заслуживает название мужчины, и, может быть, он создаст еще нечто великое. Он наделен умом, смелостью… И это, в сущности, ради тебя берется он за труд. Он хочет составить себе репутацию и состояние, чтобы искупить в твоих глазах свои общественные недочеты и скромность своего положения.

— Да так ли это? — с живостью воскликнула Роза. — Говоря по правде, чем он хуже нас? Он сын нашего бывшего кассира. Хорошо, а кто был ваш отец?

Превенкьер равнодушно махнул рукой.

— О, мой отец был комиссионером в торговом деле, что не дает мне права презирать людей его звания. Я сам пять лет тому назад, по изящному выражению Бернштейна, «сидел в каше» по уши. Тем не менее теперь я ворочаю миллионами. А это что-нибудь да значит!

— Проспер также может сделаться миллионером.

— Черт возьми, он способен на это!

— Сестра его — модистка. Она продает шляпы всем нашим знакомым. Что ж за беда? Разве я не сшила для госпожи Леглиз шляпу, за которую вдобавок заплатил Томье? Вот и выходит, что в наши времена неравенство состояний не больше как светский предрассудок. На самом деле ничего не существует.

— Тем не менее, чтоб быть принятым в обществе, нужно удовлетворять известным требованиям, хотя пустым, но строгим. Вот, например, попробуй завтра баллотировать Проспера в клуб. Леглизу или Маршруа достаточно сказать: «Это мой служащий», или какому-нибудь недоброжелателю шепнуть: «Отец его живет в маленьком домишке в Булони и сам возделывает свой сад», а формалисту заявить: «Сестра его шьет шляпки моей жене», чтобы его наверняка провалили на баллотировке. Следовательно, несомненно существуют черты социального разграничения, хотя произвольные, но тем не менее непереходимые. Проспер — наидостойнейший молодой человек, но он не светский кавалер. Томье не стоит ничего, но это очаровательный и изысканный собеседник. Перед одним захлопнутся все двери, а другого станут тащить к себе нарасхват. Такова жизнь!

— Она глупа и постыдна.

— Согласен с тобой, но ты ее не переменишь. Самое важное — это знать, чего мы хотим. Ничего нет легче, как удалиться от света. Но, когда в нем вращаешься, надо соблюдать известные правила, сообразоваться с привычками, даже с предрассудками светских людей.

Роза вздохнула, однако не отвечала ничего. Целый день она была взволнована, отказалась ехать кататься с отцом и просидела, мечтая, в садике, окаймлявшем аллею Буа, до самого вечера. Когда же время подошло к пяти часам, молодая девушка вернулась в гостиную. Она взяла книгу, но не дочитала в ней и одной страницы: мечтательная задумчивость снова одолела ее в тишине. Вдруг отворилась дверь, и шаги лакея заставили Розу очнуться. Она выпрямилась и спросила:

— Что там такое?

— Господин Томье спрашивает, можно ли ему видеть вас, сударыня?

— Просите.

Она села спиной к свету, чтобы скрыть от посетителя перемену в своем лице. Между тем он уже входил, гибкий, улыбающийся, с проницательным и ясным взором. Роза протянула ему руку, он взял ее с почтительной грацией кончиками пальцев и поднес к губам. Это вышло изящно, без фамильярности и вполне корректно. Молодой человек сел против мадемуазель Превенкьер и сказал:

— Я пришел повидаться с вами и повидаться наедине, по совету госпожи де Ретиф. Без этого я приехал бы только в такие часы, когда мог рассчитывать наверно застать вашего батюшку. Но я полагаю, что он знает о моем сегодняшнем визите.

— Вероятно, я знаю, что он говорил о вас с госпожою де Ретиф.

— Неужели это по вашей просьбе господин Превенкьер имел с нашей приятельницей разговор, который она передала мне отчасти?

Томье говорил с огорченным видом, а его взгляд был полон упрека.

— Не знаю, на что вы намекаете, — осторожно отвечала Роза. — Потрудитесь объясниться.

Он озабоченно покачал головой.

— Это неудобно. Я надеялся, что вы облегчите мою задачу, а вы, кажется, и не думаете! Неужели я не ошибся в том, что вы составили обо мне очень нелестное мнение и что мне понадобится пустить в ход свое красноречие, чтобы оправдаться перед вами?

— Красноречие мне не нужно, но искренность — да.

— О, если вы только требуете откровенности, — весело подхватил Томье, — то я не теряю надежды. Для меня это легче всего, и сознайтесь, я был бы безумцем, если б пытался вас обмануть, тогда как вам ничего не значит уличить меня на каждом шагу. Но позвольте, однако, в чем я должен оправдаться?

— Разве вы не знаете? Неужели мне объяснять вам самой?

Жан опустил голову с усталым видом.

— Как, вечно одно и то же? Неужели я никогда не избавлюсь от этого гнета, не сброшу его со своих плеч? Судите, насколько мне трудно объясниться, по тому, насколько вам трудно меня допросить. Вдобавок все мои оправдания, какие я мог бы привести, ничтожны, потому что я оправдываюсь сам, кроме одного, но этого одного я не могу привести, если не буду уполномочен вами. Назвать вам эту причину моих действий было бы мне бесконечно приятно, и, поверьте, я сделал бы это от всего сердца, потому что чувства, руководящего мною в данном случае, ничто не в силах победить. Оно всевластно распоряжается людьми, и, когда овладевает нами, нам остается одно из двух: или обречь себя на страдания, или быть счастливыми. Между этими двумя крайностями я выбираю последнюю, не сомневайтесь в том!

Томье говорил свою речь с веселой улыбкой, и этот юмористический оттенок придал его сентиментальному излиянию современный и насмешливый характер, которым постоянно отличалось обращение молодого человека.

— Говоря короче, вы намекаете на то, что любите меня, — сказала без обиняков Роза Превенкьер.

— Я и не пытался скрывать от вас этого долее, — отвечал он, взволнованный больше, чем хотел показать.

— В таком случае, милостивый государь, так как сердце не может вместить двух привязанностей, как бы оно ни было обширно, вам надо выбрать что-нибудь одно. Я очень горда и не допущу, чтобы мужчина, который интересуется мною, оставался близким с другой женщиной. Чтобы сделать шаг, сделанный вами сегодня, и чтобы говорить мне то, что я слышала от вас, вы, по моим соображениям, должны были предварительно решиться на то или другое. Я желаю, чтобы вы подтвердили это вполне определенно.

Томье хотел отвечать, но она остановила его.

— Позвольте мне сказать еще одно, Раз я уже заговорила, будет лучше высказаться до конца. После того мне станет легче выслушать вас. Вам может показаться странным, что я затрагиваю такой деликатный предмет. Этому я привожу два извинения: во-первых, у меня нет больше матери, и мне не на кого рассчитывать, кроме себя; во-вторых, я уже не девочка, мне двадцать семь лет, и знакомые, не стесняясь, называют меня старой девой. То, что может быть недостатком в некоторых случаях, в данном случае является преимуществом. Старая дева может все сказать и все услышать. Вот почему я устраиваю сегодня сама свою судьбу и без стеснения обсуждаю с вами вопросы, которые представляют громадную важность для моей будущности.

Он почтительно поклонился:

— Я знал, что вы особа в высшей степени рассудительная, и, позвольте мне признаться, именно эта уверенность, что я могу видеть в вас подругу жизни с широкими взглядами, со здравым пониманием вещей, более всего соблазнила меня. Прелесть лица, прелесть внешности не трудно встретить в нашем кругу. Много раз сталкивался я с обворожительными молодыми девушками, из которых вышли бы жены, достойные любви. Но ясность ума, обширность кругозора, создающие женщин высшего порядка, вот чего не встретишь никогда в сочетании с физическими преимуществами. Я не удивлю вас, сказав, что вы пленили меня своей прелестной улыбкой и чудным взором. Но я хочу выставить на вид то, что вы проникли в мое сердце через мой ум и что я особенно ценю в вас ваши нравственные достоинства.

Говоря таким образом, Томье очень искусно касался самых чувствительных струн самолюбия Розы, превращая в преимущество для нее тот печальный опыт жизни, который она приобрела в труде и бедности. Сказать ей: «Вы мне нравитесь, потому что не похожи ни на одну из моих знакомых молодых девушек» — значило выказать любезность высшей марки. В немногих словах это значило объяснить, что он имеет в виду брак, заключаемый больше из благоразумия, чем по любви, Но утверждать, что в ней жениху нравилась ее рассудительность, было бы ловким приемом, который подавал Розе мысль, что Томье был одновременно и влюблен, и благоразумен. Единственный упрек, который можно было бы ему сделать в настоящем случае, касался его несколько излишнего резонерства.

Роза чувствовала, что Томье чуточку пересаливает в своей ловкости, но он говорил с такой кажущейся откровенностью, он сумел внести в свою защиту столько ласкающей, гордой грации, что она поддалась обаянию его чар и, даже сознавая, что увлечена больше, чем следует, искусным актером, молодая девушка не возмущалась против этого обольщения, до такой степени оно ей было приятно. Однако она объявила напрямик:

— Я принимаю только половину сказанного вами, но и этого достаточно, чтоб удовлетворить мою скромность; я никогда не рассчитывала внушить мужчине пылкую страсть, однако тем не менее сознаю, что заслуживаю некоторого уважения. Итак, я принимаю ваши уверения и верю вашим словам.

Мадемуазель Превенкьер протянула руку Томье. Он взял ее, но не поцеловал и, заглядывая ей в глаза, как будто для того, чтоб глубже запечатлеть в ее сердце свое признание, произнес:

— С этой минуты я принадлежу вам, сударыня, и, кроме вас, ничто более не существует для меня на свете!

Она улыбнулась, закрывая глаза, как будто с тем, чтобы полностью упиться счастьем этого мгновения. Затем, переменив тон, Роза сказала со своей прежней непринужденностью, которой она держалась в своих беседах с Томье:

— Вот это хорошо! С сегодняшнего дня мы будем оказывать друг другу полное доверие. Не желаете ли воспользоваться им, чтобы устранить ненужных посредников? В числе их у нас были довольно сомнительные личности. От них надо избавиться.

— На кого вы намекаете? — спросил Жан со смущением, видя, что здесь готово явиться стеснительное осложнение.

— На госпожу де Ретиф, — прямо отвечала Роза.

— А разве она не была чрезвычайно мила с вами? Вообще это надежный друг.

— Согласна с тем, и я не стала бы придираться к ней, — хотя узнала об этой особе вещи, которые мне не нравятся, — если б была уверена, что она ограничится только ролью приятельницы.

— Чего же опасаетесь вы с ее стороны?

Они с минуту смотрели друг на друга, затем Роза спросила:

— А разве вы-то сами не догадываетесь о том?

— Честное слово, нет!

— Ну, так я просвещу вас на этот счет. С тех пор как мы познакомились с кружком Леглизов, мой отец сильно интересуется госпожою де Ретиф. Я закрывала на это глаза. Отец мой свободен; он нежно любит меня, и ни за что на свете не хотела бы я причинить ему неприятности или горя. Однако я не допустила бы его, по увлечению или по слабости, зайти дальше, чем это позволяет его нравственная безопасность. Госпожа де Ретиф, женщина прелестная, любезная и добрая, до последнего времени отвечала на чувства моего отца таким образом, что это не внушало мне ни малейшей тревоги. Но мне представился случай вникнуть ближе в ее поведение, и я пришла к тому выводу, что на это дело надо взглянуть серьезнее. Благодаря одному неожиданному открытию, госпожа де Ретиф много потеряла в моих глазах; я вижу в ней очень опасную особу. Однако вчера мне пришлось обедать в ее доме в большой компании. Ничто в действиях и словах этой женщины не подает повода к резкому разрыву с нею. Это язва светского общества, где мы вращаемся, что скрытые пороки, которые так многочисленны, не бесчестят людей, предающихся им. С безнравственными личностями продолжают вести знакомство, приглашают их к себе, не вникая в их настоящее поведение, лишь бы они соблюдали приличия. Таким образом, люди порядочные преспокойно проводят время, как сделала я вчера, с женщинами, из которых у каждой есть любовник, причем в числе этих дам находятся и пользующиеся роскошью на средства своих обожателей. Эта вопиющая безнравственность встречает настолько широкую терпимость, что на нее не обращают даже внимания, лишь бы все было прилично и прикрыто внешней порядочностью. Но стоит позволить себе восстать против подобного падения нравов, забвения принципов, чтобы на тебя стали смотреть как на допотопное чудовище, указывать пальцами и, по всем вероятиям, осуждать тебя без милосердия.

— Все сказанное вами совершенно верно и справедливо. Но что тут поделаешь?

— Вы отвечаете слово в слово так, как ответил недавно отец, когда в разговоре с ним я затронула этот предмет. Все, что можно сделать, это… тщательно избегать самому такой испорченности и оградить от нее своих близких. Вот по какой причине заговорила я с вами о госпоже де Ретиф. И, как приятельницу, я, пожалуй, еще готова ее терпеть, скрепя сердце, но как мачеху…

Тут Роза взглянула на Томье, который понял, что наступила решительная минута. Защищать ли ему Валентину, рискуя оттолкнуть от себя этим Розу? Надо было в одну секунду остановиться на чем-нибудь. От его теперешнего ответа — он это ясно сознавал — зависело мнение мадемуазель Превенкьер о его искренности, деликатности, честности. Мог ли он изменить молодой девушке как раз в ту минуту, когда она только что протянула ему руку? Следовало ли ему отшатнуться от Валентины, которая была для него такой полезной союзницей и угрожала обратиться в такого опасного врага? Он счел за лучшее действовать осторожно и прежде всего польстить Розе, подтвердив ее мнение. Томье оберегал будущность госпожи де Ретиф, защищая ее интимность с Превенкьером.

— В качестве мачехи, — сказал он, — госпожа де Ретиф нетерпима, вы совершенно правы. Я не могу представить себе ее за столом вашего отца, с вами по левую, со мною по правую руку. Нет, это совсем не годится. В качестве приятельницы ее еще можно допустить, скрепя сердце, как выразились вы очень метко. Но при всем том, видите ли, в жизни не обойдешься без огня. Если госпожа де Ретиф имеет большую власть над вашим отцом, вы не можете помешать ей с ним видеться. А вам несравненно полезнее быть в ладах с женщиной, способной причинить бесчисленные неприятности, если вы восстановите ее против себя. Не будь вы с ней знакомы, я не посоветовал бы вам сходиться с подобной личностью. Но она запросто принята у вас в доме, Разойтись с ней совсем было бы и слишком большим ригоризмом[11], и чересчур слабой политикой. Чем рискует ваш отец, оставаясь ее другом?

— Громадной тратой денег, — спокойно отвечала Роза. — Но это еще куда ни шло, у него их довольно.

Томье улыбнулся.

— В самом деле, вы чрезвычайно рассудительная особа, замечательно умная и в то же время снисходительная, как я и угадал. Вдобавок вам все хорошо известно. Валентина, бесспорно, способна поглощать массу денег; это своего рода бездна. Но кто доставил вам, однако, все эти сведения?

— Случай.

— В каком виде представился он вам?

— В виде модистки, которой вы заказали когда-то дамскую шляпу в Блуа. Эта девушка состояла тогда моей компаньонкой в торговом деле, теперь же я состою ее вкладчицей.

Томье пропустил мимо ушей намек на прошлое и воскликнул с жестом испуга:

— Вы заглянули в счетные книги? Черт возьми! Вот где вам должны были попасться на глаза курьезные расписки.

— Действительно! Так я узнала, что господин Леглиз заплатил по счетам несколько тысяч франков за шляпы в 1897 году.

— То ли еще приходилось ему платить потом! Но его счастливые деньки миновали. Кажется, он перестал уже нравиться. Ветер дует теперь в другую сторону.

— Утешится ли он?

— Люди всегда утешаются.

— Неужели он не сделает ни малейшей попытки удержать госпожу де Ретиф?

— Без сомнения. Но к чему это приведет? Насильно мил не будешь. Можно ли представить себе такого могущественного деспота, который был бы в состоянии приковать любовь женщины или разжечь вновь потухшую страсть мужчины? Всякое словесное убеждение здесь напрасно, насилие бесполезно, а отчаяние смешно. Бартоло не в силах восторжествовать над Альмавивой, как и Альмавива над Керубино. И если б каприз заставил Розину полюбить Бартоло, неужели вы думаете, что все серенады пылкого сеньора, все измены дона Базилио и все хитрости Фигаро заставили бы прелестную девушку пойти наперекор прихоти своего сердечка? Ни за что! Когда человек любит, этим все сказано. Когда любовь угасла, тут ничем не поможешь. Люди рассудительные, заметив охлаждение к себе со стороны любимого существа, мирятся с этим и стараются сделать так, чтобы прежняя страсть перешла в дружбу, которая может оказаться прочной. Они доказывают этим свою сдержанность, хороший тон и подают превосходный пример. Сознайтесь, что гораздо корректнее удалиться незаметно, a l'anglaise, чем выйти, хлопая дверьми.

— И вы думаете, что господин Леглиз выкажет такое же благоразумие?

— Я надеюсь на это ради него. Какой прок был бы ему действовать иначе? Он сделался бы предметом отвращения для госпожи де Ретиф, выказал бы дурное воспитание, смутил бы спокойствие своего кружка и лишился бы всякого доверия у женщин, которых ему вздумалось бы отличить впоследствии своим вниманием. Что же касается вашего отца, чего можете вы опасаться за него?

— Какой-нибудь резкости со стороны господина Леглиза.

— Да, Этьену недостает философии. Это баловень, не знавший никогда преград. Но мы всегда будем настороже, чтобы своевременно обуздать его запальчивость. Кроме того, отец ваш одолжил ему очень крупную сумму, а всякий кредитор внушает невольное почтение к себе. Нельзя поступить, как с вором, с человеком, которому вы должны миллионы. Ничего нет внушительнее толстого кармана, не говоря уже о том, что может явиться надобность увеличить свой долг… Тут поневоле сделаешься уступчивым.

— Как все это ужасно! — сказала Роза с неподдельной грустью. — И как фальшивы условия жизни в нашем свете! Бесчестные поступки вменяются в доблесть, компромисс принимает вид долга, самая скверная податливость совести служит доказательством такта и приличия, которым стоит удивляться. Думаете ли вы, что общество, нравственно опустившееся так низко, может долго защищаться против полного распадения? Испорченность царит всюду, она должна роковым образом привести к гнилости и разложению.

— Ба! Философы пугают нас этим уже целые столетия. Неужели вы думаете, что нарисованная вами картина, которая, впрочем, совершенно верна, представляет собою нечто новое? Так было всегда. Все моралисты одинаково бичевали современное им общество, однако оно от этого не умирает. Посмотрите, удалось ли изменить ход человечества самым жестоким переворотам? Не мир надо переделывать, а его обитателей. Пока человек существует с его недостатками и достоинствами, то есть таким, каков он есть, начиная с Адама и Евы, он будет обречен на те же самые порывы, на те же страсти, на те же преступления. И это просто потому, что он человек. Простите, сударыня, я кажусь немного педантом, что совсем мне несвойственно, но мне показалось, что часть ваших обвинений падает на меня: я захотел защищаться. И моя защита других послужила мне самому. Впрочем, будьте уверены, что я разделяю ваше презрение к тому обществу, которое обратило наслаждение жизнью в свой единственный культ, и что, если я не считаю себя в силах очистить его нравственно, то постараюсь как можно меньше пачкаться от соприкосновения с ним.

Роза одобрила его слова наклонением головы. В ту же минуту дверь гостиной отворилась, и Превенкьер появился на пороге с улыбающимся лицом.

— А! Вы беседуете вдвоем, — сказал он, пожимая руку Томье.

— Действительно, мы просидели вместе часа два.

— И пришли к соглашению?

— Да, отец, — просто сказала Роза.

— Ну, вот и прекрасно. Оставайтесь у нас обедать, Томье!

— Премного вам благодарен, но я не предвидел такого любезного приглашения и дал слово в другом месте. Завтра вы не предложите мне безнаказанно остаться у вас.

— Отлично! Значит, завтра мы вас ждем.

Жан приблизился к Розе, любезно поцеловал ей руку и вышел в сопровождении Превенкьера. В сенях банкир спросил:

— Вы объяснились между собой вполне? — Как нельзя более.

— И моя дочь дала вам слово?

— Дала.

— Превосходно! Теперь, милый друг, ликвидируйте леглизовскую историю. Это самое важное. Я знаю Розу. Она мирится с прошедшим и не будет о нем толковать. От вас зависит упрочить будущее, потому что малейшее сомнение в верности взятых вами на себя обязательств, и все пойдет прахом!

— Будьте покойны.

— Я не настолько спокоен, как бы желал.

— Почему?

— Я боюсь какого-нибудь отчаянного поступка со стороны госпожи Леглиз.

— В конце недели она уезжает в Трувиль. Это сильно упростит дело. Расстояние притупляет чувства.

— Одним словом, будьте решительны, осторожны и устройте все.

— Положитесь на меня!

Томье вышел. Он направился пешком к Триумфальной арке. Ему нужно было поразмыслить после такого решительного разговора, Положение выяснилось. Все препятствия со стороны Превенкьера были удалены. Оставалось победить противодействие со стороны госпожи Леглиз. Кроме того, было важно сообщить госпоже де Ретиф, на что она может надеяться и чего должна опасаться. То была единственная услуга, которую Томье мог ей оказать. Но зато он хотел оказать ее вполне.

Было без четверти семь; Жану как раз оставалось настолько времени, чтобы переодеться к обеду у госпожи Леглиз. Там он был уверен встретить Валентину, по крайней мере, вечером. Молодой человек подумал с неожиданным волнением о том, что, вероятно, в последний раз он будет сегодня в доме очаровательной подруги, которую прежде обожал. Она представилась ему стройная, смеющаяся, белокурая, со своими черными глазами, умными и нежными, какою Томье знавал ее в начале их знакомства и безумно полюбил. В чем же она переменилась, если он собирался теперь ее покинуть и какой-нибудь час тому назад дал слово не видеться больше с нею?

Да почти ни в чем! Жаклина, правда, сделалась старше на пять лет. Однако эти пять лет только придали ее красоте, созревшей в атмосфере любви, бархатную мягкость, томность, грацию, которые делали эту женщину еще пленительнее. Было ли тут виновато пресыщение? Не избаловала ли она его чересчур, не слишком ли любила? Нет, Жану совсем не наскучила ее деликатная и предупредительная любовь. Но тогда какой же был у него повод изменить этой верной подруге, которая думала только о том, чтобы ему нравиться, и заботилась единственно о его счастии?

На лбу Томье появилась морщина. Что-то скажут о его поступке? Свет, которым он дорожил до того, что уважал его предрассудки и заблуждения, какую-то оценку этого несправедливого разрыва сделает свет? Он, терпевший связь, одобрит ли разлуку? Взглянут ли на это подобие развода, который должен положить конец неправильным, но всеми признанным отношениям, как на возврат к благоразумию или как на дань трусости? Вменят ли ему в вину фарисейство, руководившее всеми действиями Томье целую жизнь, то, что он покидает любовницу, чтобы взять симпатичную, умную и богатую жену? О, самое главное, богатую! Ироническая улыбка мелькнула по губам Жана. Когда он будет мужем Розы и зятем Превенкьера, имея в своем распоряжении все вывезенные из Африки миллионы, не считая тех, которые будут ежегодно извлекаться из недр земли, кто осмелится осуждать его? Что же касается тех, которые позволили бы себе непочтительные взгляды или улыбки, то он знал, как их образумить. Впрочем, кто станет презирать или избегать его, когда он примется задавать обеды, устраивать охоты и праздники? У кого найдется такая строгая совесть, чтобы сурово осудить любезного хозяина дома, который будет широко пользоваться своим богатством? Разве триумф человека почтенного и богатого не был заранее обеспечен у светских людей?

Томье ускорил шаг и осмотрелся вокруг с самоуверенным видом. Он убедился внутренне, что общее сочувствие будет стоять на страже его частных интересов. И, сильный той опорой, которую он рассчитывал найти у людей, дорожащих корректной выдержкой больше, чем благородством чувств, молодой человек заглушил в себе последние отголоски возмущенной совести. Он зашел на свою квартиру, переоделся и с твердой решимостью исполнить обещание, данное Розе, отправился на обед, который называл уже в душе «обедом разрыва».

Было восемь часов, когда Жан явился в аллею Вилье. Жаклина встретила его тревожной улыбкой. Она думала одну минуту, что он не придет. Томье пожал руку Леглизу, убедился, что госпожа де Ретиф находится тут, и сейчас почувствовал себя в приятном настроении. «Ватага» была в полном сборе, и Буасси с ледяною холодностью принимал комплименты, расточаемые ему Бернштейном и Тузаром по поводу романа, который он печатал в «Revue Blanche». Писатель как будто хотел сказать этим двум светским людям, что они безнадежно неспособны оценить его, а потому он не придает никакого значения их похвалам. Тонелэ рассказывал со множеством подробностей о том, как он снял двадцать клише с нового обозрения театра Скала. Никогда еще не выставлялось напоказ столько хорошеньких и так сильно обнаженных женщин. Эти фотографии, наверно, заставят сбежаться публику к витринам на Итальянском бульваре; это будет реклама и для театра, и для фотографа-любителя.

— Послушайте, старина, — сказал ему Рово, — вы дойдете до того с вашими фотографиями, что вас привлекут к ответу в исправительную полицию за оскорбление общественной благопристойности. Вы не имеете извинения даже в том, что это дает вам средства к жизни, потому что ваши любительские упражнения прямо разоряют вас.

— Кому вы это говорите? — воскликнула госпожа Тонелэ.

Кретьен с Тузаром переглянулись, точно спрашивая, не смеются ли над ними. Потом подрядчик сорвал сердце на Тонелэ, проворчав:

— Рово говорит правду: этот глупец кончит садизмом. Мы увидим, как он станет фабриковать прозрачные карты.

Произошло движение, двери распахнулись, гости прошли в столовую. Обед, по обыкновению, был сервирован роскошно, с обилием цветов и хрусталя. Главные принадлежности столового прибора соединялись вместе гирляндами, которые обвивали также и канделябры. Посредине стола ледяная глыба, окруженная цветами, освещалась в центре электрической лампочкой и отливала радугой, подобно колоссальному бриллианту. Госпожа Леглиз казалась озабоченной и отвечала неопределенными улыбками на неловкие объяснения Лермилье, который пустился толковать о начатом им портрете мадемуазель Превенкьер. Валентина, необыкновенно красивая, сидела с левой руки Этьена и с милым увлечением вторила Буасси и госпоже Варгас, заражавшей веселостью всех окружающих. Немного спустя Буасси заговорил о недавнем приключении красавицы госпожи де Сезарье, которая похитила баритона из театра Буфф и приводила в ужас купальщиков Территэ, выставляя напоказ свою любовь к торжествующему певцу. Госпожа де Рово объявила:

— Кажется, теперь только одни актеры умеют любить.

Мужчины, жившие лишь для наслаждений, громко восстали против этого, а Томье сказал своим насмешливым тоном:

— Только одни актеры действительно способны распалять воображение испорченной женщины. В самом деле, если актрисы увлекают пресыщенных мужчин, почему бы светским женщинам не увлекаться красивыми кавалерами в трико, с нарумяненным лицом, подведенными глазами и заученными жестами? Ведь тут нужно что? Пряность, которая возбуждает притупившийся вкус. Если женщины теряют голову от воркования опереточных певцов, так это потому, что мужчины их круга разучились им нравиться. Это не служит к славе мужчин, как не делает чести и женщинам. Вот еще одно из доказательств страшной деморализации, до которой дошел веселящийся свет, составляющий нашу стихию! И в приключении госпожи де Сезарье собственно мало смешного. Это один из симптомов печального положения дел, о котором лучше не думать много, потому что оно потребовало бы важных реформ в нашем существовании.

При этом выводе, высказанном с внезапной серьезностью, Жаклина побледнела и обратила тревожный взгляд на любимого человека. Но тот, из притворства или неосторожности, отвернулся в сторону, и она не могла встретиться с ним глазами. Молодая женщина вздохнула и задумалась.

— Черт побери, — сказал Буасси, — Томье ударился в едкую психологию и повторяет устарелые тирады Барьера в «Парижанах»! Но, мой милый друг, вы горячитесь по-пустому; вас просто заедает беспричинная тоска, не что иное, а это не ново. В прошлом году великая Сара опять сыграла нам Далилу. Та же самая история: «Ты поешь, каналья, а долматский лебедь умирает!», Будьте покойны, баритон госпожи де Сезарье не окажется таким романтическим: он не умрет от любви, Он вернется в Париж, блестящий, в голосе и с великолепными драгоценностями… А все его маленькие товарки станут им любоваться, с восхищением повторяя: «Он был любовником графини!»

Разговор уклонился в сторону, но Жаклина осталась под впечатлением того презрения, которое выливалось через край из уст Томье, когда он говорил об их свете: свете кутежа, который он так любил, где ему только и было привольно, куда он увлек ее заодно с Этьеном и откуда хотел теперь скрыться, покинув ее там. Непреодолимая грусть овладела ею. Гул голосов отдавался в ушах молодой женщины, не пробуждая ее мысли. Она смотрела, не видя, совершенно машинально встала по окончании обеда, чтоб пройти в гостиную. Тут она преодолела себя, увидав поблизости Томье, смеявшегося и шутившего с госпожою де Рово. Госпожа Леглиз хотела уверить себя, что она ошиблась и выходка Жана не имела особой цели, а была одной из вспышек досады, свойственных ему в пылу разговора: игрой его ума, но никак не выводом рассудка. Она подошла к нему и взяла его за руку. Дверь гостиной, выходившая в оранжерею, была затворена. Жаклина тихонько повела туда Жана, заставила его сесть у мраморного бассейна, в котором мелодично журчала струя водомета, и тут заговорила с ним, печально улыбаясь.

— Как вам надоела жизнь, которую мы ведем, мой бедный Жан, и до какой степени ненавидите вы свет, который нас окружает!

— Я? — спросил он. — Что заставляет вас предполагать это?

— Все! Ваше поведение, ваш язык, горечь ваших слов и холодность вашего обращения. Жан, не будет ли благороднее и милосерднее с вашей стороны сознаться мне прямо?

— Сознаться в чем?

— Что вы хотите меня покинуть, что вы не любите меня больше, — одним словом, что все кончено между нами.

— Кончено? Жаклина, вы опять за свои безрассудства!

Он внимательно наблюдал за нею, говоря таким образом, потому что подстерегал удобный момент поразить это трепещущее сердце. Ему показалось, что она дрожит от душевной боли, может быть, и от гнева, очень мало расположенная покориться судьбе и, вероятно, готовая на какую-нибудь вспышку. И Томье счел благоразумным оттянуть время, отдалить взрыв, смягчить его ловкими приготовлениями. Он покорился необходимости лгать в ожидании более благоприятного момента ради пользы самой бедной женщины, которую он обманывал.

— Жаклина, вы становитесь ужасны с вашими воображаемыми тревогами! Что это значит? Разве мне уж нельзя говорить без того, чтоб вы не стали искать тайного смысла в произносимых мною словах? Если вы подвержены страсти себя терзать, то подождите хотя, когда тому представится действительный случай, а до тех пор не мучьте меня, потому что я не могу ничем вас образумить.

— Нет, ты можешь меня успокоить, обещать мне…

— Ах, обещания?.. Жаклина, это монета измены! Обращайтесь со мною более достойным образом. Не требуйте от меня, чтобы я убаюкивал вас банальными формулами, сделайте мне честь, не ставя меня на одну доску с первым встречным! Если бы я хотел вам изменить, неужели вы думаете, что меня удержали бы слова?

— О, если ты захочешь мне изменить, я знаю, тебя не удержит ничто! — сказала она. — Это я твердила себе много раз, потому что боялась всегда, чтоб и для меня не пробил час быть покинутой, как для стольких других, как для всех женщин, которые были любимы. Существует ли на свете верность? Была ли я сама верна Этьену? Если он покинул меня в двадцать пять лет, разве это было уважительной причиной отплатить ему тем же? Но ты любил меня, и я не сумела устоять против тебя. Вот в чем моя вина, единственная в жизни; должна ли я быть за нее наказана? Пожалуй, это справедливо, потому что я виновата, но быть наказанной тобою — это слишком жестокая кара. Ведь я только слушала тебя, повиновалась тебе, шла на твой зов, когда ты звал меня в твои объятия, на твои уста! Я отдалась тебе, желая навек остаться твоею собственностью! Значит, если ты меня оттолкнешь, то уже не в область жизни, как я сказала, потому что я без тебя не могу жить, но в царство смерти. Ты не покинешь меня, Жан, а ты меня убьешь!

Он сделал жест унылой скуки, и его лицо выразило такое недовольство, что госпожа Леглиз заключила более спокойным тоном:

— Это в последний раз говорю я таким языком. Я вижу, он тебе не нравится. Я не хочу ни огорчать тебя, ни надоедать тебе. Эти слова ты должен был услышать. Теперь они высказаны, и этого достаточно. Действуй, как тебе угодно. Что бы ты ни сделал, знай, я буду тебя любить вечно.

Томье ничего не отвечал, расстроенный, опечаленный, понимая, что прервать давнишнюю связь будет гораздо труднее, чем он думал, но вместе с тем готовый решительно осуществить свое намерение. Жаклина встала, горько улыбаясь, но сказала почти веселым тоном:

— Вернемся в гостиную. Если разговор между нами затянется дольше, наши друзья подумают, что я делаю вам сцену!

Госпожа Варгас, уступая просьбам собравшихся гостей, направлялась к роялю, чтобы пропеть репертуар новых шансонеток. После некоторых блестяще взятых аккордов Бернштейн, аккомпанировавший ей, спросил:

— С чего вы начнете?

— С «Тюрбена». Потом я пропою «Старых дозорщиков».

— Идет!

Он заиграл прелюдию. Пройдя через гостиную, Томье направился к госпоже де Ретиф и сел возле нее. Молодая женщина тотчас заметила его бледность, подергивание губ и угадала одолевавшее его жестокое волнение.

— Сцена? — шепнула она чуть слышно.

— Да, отвратительная!

— Она цепляется?

— Ужасно.

— Вы не поддаетесь?

— Не поддаюсь.

Госпожа Варгас исполняла скабрезную уличную песню своим очаровательным и свежим голосом, подчеркивая особенно пикантные места. Томье сделал брезгливую гримасу:

— Как мне надоели светские женщины, распевающие песни Сен-Лазара! Клянусь вам, если б я не женился на мадемуазель Превенкьер, то поехал бы на дальний Восток. Я не могу больше дышать атмосферой этих салонов… Я в них задыхаюсь.

— Будем осторожны, Жан. Не станем никого трогать; пускай наш разрыв с ними произойдет незаметно…

— Ах, мне уж надоели эти отсрочки! Ведь я свободен, черт возьми! Будь я женат, то обратился бы к разводу… Между тем, когда меня удерживает какая-то фантастическая нить, я должен считать себя связанным туже всякого легального обязательства. Нет, благодарю покорно!

— Молчите! Ваше волнение подметят…

— Я не могу больше сдерживаться. Уедемте. Вдобавок мне нужно с вами поговорить.

— Тогда я вас довезу. Госпожа Варгас, кстати, кончает свою маленькую мерзость среди всеобщего восхищения. Я скажу Этьену с Жаклиной, что у меня разболелась голова, а что вас я подвезу до дому, так как нам по дороге.

Они поднялись под гул громких восклицаний, простились с хозяевами и уехали. В экипаже возле Валентины Жан тотчас приступил к своим признаниям.

— Мои дела идут не совсем гладко у Леглизов, а ваши также не особенно ладятся у Превенкьеров.

Красавица-блондинка закусила губы и сухо промолвила:

— Что там случилось?

— О, просто о вас дошли неблагоприятные сведения, подкрепленные фактами, и мадемуазель Роза страшно возмущается при мысли, что ее отец может вздумать на вас жениться.

— Что ей рассказали? Что я была любовницей Этьена?

— Я думаю, она догадывалась о том.

— Ну, тогда что же?

— Это очень неловко высказать.

— Даже для вас?

— Даже для меня.

— Значит, надо задавать вам вопросы. Ей говорили о деньгах?

— Да.

— Короче, ей сообщили, что я содержанка?

— Приблизительно так.

— И она вам это передала?

— Да, сегодня. Я должен сказать, что симпатия мадемуазель Превенкьер к вам не особенно пострадала от ее открытия. Должно быть, вы сумели привязать ее к себе, потому что она была скорее расстроена, чем возмущена. Я, пожалуй, могу положительно утверждать, что, слыша нелестные отзывы о вас, Роза была искренно огорчена, и первою ее мыслью было: «Какое горе быть поставленной в необходимость прервать знакомство с нею!»

— Оставим в стороне чувства и займемся фактами, — прямо заявила госпожа де Ретиф. — По-видимому, мои расчеты разлетелись вдребезги. Возможно ли склеить разбитые куски и каким образом?

Томье обернулся к Валентине с неподдельным восторгом:

— Что вы за женщина! — воскликнул он.

— Неужели вы думаете, что я стану хныкать, как дура! Я боялась, что так случится, и приготовилась к этому заранее. Превенкьера я держу крепко. Он не касался края моего платья. А с человеком его лет и его характера никогда не останешься внакладе, если обладаешь такими данными, как я. Весь вопрос был в том, можно ли женить его на себе тотчас или предварительно сделаться его любовницей, а потом женой. Роза взяла на себя труд разрешить мое недоумение. Она не хочет, чтоб я вышла за ее отца в настоящее время. А я слишком горда, слишком деликатна и слишком расположена к этой малютке, чтобы доставить ей даже тень неприятности. Она сама со временем придет просить меня придать легальную форму моей близости с ее отцом. Уж я за это берусь. И я буду относиться к ней превосходно, слышите, Томье? С вами я не играю комедии. Да и к чему бы это повело? Вы слишком хорошо меня знаете, чтобы я могла вас обмануть. Я очень люблю Розу и сделаю все в угоду ей. Я не буду стараться выйти за Превенкьера до тех пор, пока она сама не найдет смешным, что отец ее не пользуется всеми удобствами, всем спокойствием и всею респектабельностью, на которые имеет право, Превенкьер, видите ли, мой друг, будет моим последним предприятием, с ним я выхожу в отставку. Мне тридцать два года. Я очень пресыщена всем. Я хочу ложиться спать в десять часов вечера, когда мне вздумается, и не быть обязанной больше мотаться с кутящей ватагой до зари по мелким театрикам и ночным ресторанам, в силу профессиональной обязанности. Довольно игривых фантазий! Пора заняться домашним хозяйством. Заживем на свои доходы, как добрые буржуа, и прощай компания кутил!

— Дорогая моя, — сказал Томье, — мы с вами люди одного закала и оба мечтаем поступить в разряд отставных жуиров. Мы закончим наше существование весьма достойным образом.

— И ничто не доказывает, что порядочность умных людей скучна!

— Это и мое мнение.

— Ну, вот подъезд вашей квартиры. Прощайте, Томье. Вы открыли мне глаза, я не забуду этого. Ошибочный маневр в моем положении мог все испортить.

— Что вы хотите сделать?

— Порвать с Этьеном немедленно.

— Он поднимет страшный гвалт.

— Я на это и рассчитываю. Превенкьер услышит его крик.

— А, вот вы как! — заметил Томье. — Значит, пускаете в ход сильные средства.

— Не колеблясь. Ну, выходите, что ли! Карета давно остановилась. Мой кучер удивится наконец, чего мы так медлим.

Они пожали друг другу руки, смеясь. Томье отворил дверцу и скрылся.


предыдущая глава | Кутящий Париж | cледующая глава