home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

Маршруа не имел привычки отступать перед объяснениями хотя бы самого щекотливого свойства, как человек далеко не щепетильный. Поэтому он поспешил передать сестре поручение госпожи Леглиз.

— Будь поумней, не доверяйся твоей приятельнице Жаклине, — сказал он. — Она отлично подмечает твое кокетство с Превенкьером. Это были бы пустяки, потому что я не считаю ее способной сыграть с тобою шутку, предупредив Леглиза, если б тут не был замешан личный интерес, если б она не пронюхала также о планах Томье относительно мнимой модистки.

Госпожа де Ретиф, полировавшая ногти у себя в уборной во время этого разговора, покраснела с досады и тотчас возразила:

— Я нахожу совершенно непристойным с твоей стороны отзываться в таких выражениях о прелестной девушке, и вдобавок моей знакомой. Предоставь лучше эти идиотские шутки Берштейнам и Варгасам. Достойно ли тебя делать вид, будто бы ты презираешь мадемуазель Превенкьер за то, что она работала иглой?

— Та-та-та, — перебил Маршруа, — не горячись, пожалуйста! Прими поближе к сердцу лучше твои собственные дела. Ведь я неспроста затеял с тобой весь этот разговор.

— Тогда говори толком.

— Я узнал из слов госпожи Леглиз, что она поняла, какую роль играешь ты в сближении мадемуазель Превенкьер с Томье; затеянное тобой сватовство возмутило ее как нельзя более. Берегись, Валентина. Впрочем, жена Этьена не думает хитрить; она прямо попросила меня передать тебе, что поступит сообразно тому, как ты будешь действовать относительно ее.

— Как, формальное объявление войны?

— Нет, только ультиматум, но решительный.

— Хорошо, я с ней повидаюсь.

— Неужели ты прямо заговоришь с ней о таком скабрезном предмете?

— Разумеется, и нимало не колеблясь. Это единственный способ вести дела. Гораздо лучше действовать смело.

— Да, я знаю, это твой любимый прием. Но ведь ты всегда имела столкновения с мужчинами, а мужчины несравненно глупее женщин.

— Ты меня удивляешь.

— И не думаю.

— Ну, тогда ты хитер… Так это все, что ты хотел мне сказать?

— Кажется, довольно и этого.

— Скажи мне, не стал Этьен Леглиз прилежнее заниматься делами с тех пор, как реже видит меня?

— Нет, он чаще ходит в клуб, вот и все.

— А деньги Превенкьера?

— Они тают.

— Несчастный человек; он кончит плохо!

— Сам виноват. Богу известно, что мы не жалели для него добрых советов. Но это безумец! Прощай.

Маршруа поцеловал сестру в лоб и ушел. Часов в пять госпожа де Ретиф приехала к Жаклине. Молодая женщина сидела в саду под навесом беседки среди благоуханий цветочных клумб; плещущая струя фонтана, дробясь в мельчайшие брызги, освежала воздух. Хозяйка дома увидела свою приятельницу, спускавшуюся с террасы в сопровождении лакея; гостья вступила в извилистую аллею и пошла по ней эластичным, бодрым шагом без малейшего колебания. Жаклина всматривалась в ее улыбающееся лицо, в ее светлый туалет, наблюдала за ее смелой походкой. Вид этой женщины ничем не бросался в глаза. Она и сегодня была такою, как всегда. Между тем Маршруа, наверно, исполнил свое поручение, и если госпожа де Ретиф явилась сегодня сюда, то, значит, угроза подействовала. А между тем — никаких следов беспокойства!

— Здравствуй. Как поживаешь? — посетительница как ни в чем не бывало взяла дрожащую руку Жаклины и твердо пожала ее по-мужски.

— У меня слегка болит голова, — ответила госпожа Леглиз, — Потому-то я и сижу здесь. Кроме того, в саду удобнее разговаривать: никто не застанет врасплох.

— Это как нельзя более кстати, потому что я намерена поговорить с тобою серьезно, — сказала госпожа де Ретиф, — и поговорить о вещах, близко касающихся тебя, если только ты не пожелаешь отложить этот разговор из-за твоей головной боли.

— Ничуть не бывало. Говори. Я слушаю.

Гостья подсела к Жаклине и пристально взглянула ей в лицо.

— Дело в том, что брат передал мне от тебя поручение; оно требует некоторых добавочных разъяснений, потому что я не совсем поняла его смысл. Ты, по-видимому, обвиняешь меня в измене нашей дружбы из-за того, что я поддерживаю перед Превенкьером кандидатуру Томье, который метит в женихи его дочери, Верно ли это?

— Совершенно верно.

— По какому поводу вздумала ты меня подозревать? Значит, тебе известно что-нибудь насчет намерений Томье? Ведь для того, чтоб я поддерживала его кандидатуру, надо прежде всего, чтоб он просился в кандидаты.

— Я уверена, что Жан изменяет мне и хочет жениться.

— Он сказал тебе о том?

— Нет! Напротив, отперся. Но я замечаю по всему, что он лукавит.

— Ну, а какой же интерес для меня содействовать его измене?

— Твоя цель — заручиться содействием Жана в деле покорения Превенкьера, как его цель — заручиться твоим содействием в деле сватовства Розы. Между вами такой уговор: он женится на дочери, ты выйдешь за отца.

Госпожа де Ретиф на минуту задумалась, по губам у нее скользнула улыбка. Она тряхнула головой и заметила:

— Во всяком случае, ты говоришь напрямик, и тебя нельзя упрекнуть в скрытности. Значит, ты вообразила, что Томье хочет тебя бросить. Ты действительно должна сильно страдать при этой мысли, потому что любишь его беззаветно. Но, если он решил порвать вашу связь, как можешь ты надеяться помешать ему в этом? Мужчины не удержишь против воли, а любовь не терпит насилия.

— Я уверена, что если Жан намерен покинуть меня, то лишь по расчету.

— Однако ты судишь о нем слишком сурово.

— О, мне легче предположить в нем корыстолюбие, чем охлаждение.

— Значит, по-твоему, если б его не прельщало богатство мадемуазель Превенкьер, он не подумал бы расставаться с тобою?

— Я в этом уверена.

— А если ты в этом уверена, так что ж для тебя за важность, если он женится на ней?

При этом смелом вопросе Жаклина побледнела и встала с места. Она сделала несколько шагов, как будто озадаченная, и, вернувшись назад, села опять возле госпожи де Ретиф.

— Неужели ты считаешь меня такой дрянью, если думаешь, что я соглашусь делиться любимым человеком с другой женщиной? Неужели ты полагаешь, что я примирюсь даже с тенью измены? Мои приятельницы лицемерно обсуждают уже всю важность предстоящей мне обиды, а ты хочешь, чтоб я приняла ее с покорностью! Но что ты такое сама, если считаешь возможным подобное поведение?

— Э, перестань, пожалуйста, Разве ты первая примиришься для виду с женитьбой любимого человека, чтобы не потерять его окончательно? Мало ли видела ты матерей, которые выдают за любовника дочь, только чтоб он не ушел от них безвозвратно? Разве чувства женщины не могут перерождаться относительно легко, что делает ее способной посвятить себя всю счастью любимого человека и думать только о его пользе? Неужели женщина должна непременно возненавидеть мужчину, который ее разлюбил? Разве ты дошла до того, что желаешь зла Томье при мысли, что он не прочь жениться на Розе Превенкьер? Не скрою от тебя, что это было бы проявлением дрянного эгоизма с твоей стороны. Если ты любишь этого молодого человека, то должна желать, чтоб он был счастлив, а если его счастье зависит от выгодной женитьбы, твой интерес, а также и долг заключаются в том, чтоб облегчить ему достижение этой цели. Самый серьезный упрек, который ты имеешь право сделать Томье, в том, что он не признался тебе в своих намерениях, если они действительно существуют. Он недостаточно верил в твою любовь, а такое недоверие заслуживает порицания. Ну, а ты сама что забрала себе в голову? Вместо того чтоб быть благодарной Жану за то, что он выбрал девушку некрасивую, которую, очевидно, не может любить, ты входишь в азарт, ревнуешь, делаешь сцены сначала ему, потом мне. Да ведь это чистое безрассудство! Стоит тебе прямо взглянуть на жизнь с ее неумолимыми законами действительности, чтобы понять, как непрочны те узы, которые привязывают к тебе Томье. Тогда ты лучше оценила бы деликатность и доброту этого человека, который столько лет оставался верен вашей связи. Ведь это почти единственный пример в свете, где мы вращаемся. Между тем ты обвиняешь бедного малого, опираясь именно на эту верность, и во имя этого безупречного прошлого ты ставишь ему в преступление, что он хочет обеспечить свое будущее. Но ведь он не муж твой, а только любовник! Относительно тебя у него нет иных обязательств, кроме добровольных. Твой муж — это Этьен. А Этьен… Однако, моя малютка Жаклина, не станем заходить далеко, чтоб нам, как двум авгурам, не было трудно смотреть друг на друга без смеха!

Госпожа Леглиз, дрожа от сдержанного волнения, подняла на Валентину лихорадочно горевшие глаза и вымолвила тихим голосом:

— Да, Жан только мой любовник, но любовник, который клялся принадлежать мне безраздельно, без чего я не сошлась бы с ним, любовник, который должен был принадлежать мне душой и телом; теперь же он изменяет мне нравственно, прежде чем изменить физически! Не правда ли, ведь это феномен в том свете, в котором мы вращаемся, как ты сказала сию минуту, — женщина, желающая, чтоб ей оставались верны, и не изменяющая сама! После одного любовника другой, а если сегодняшний не понравился и оказался хуже вчерашнего, можно утешиться с завтрашним… Я знаю, что так делается и что дамы моего круга презреннее продажных женщин, потому что они больше лицемерят, но совершенно равны кокоткам по своей распущенности и порокам. Только я не хочу походить на них. Я полюбила чужого человека, изменив мужу, и он связан со мною обетом. Он мой, и я не уступлю его никому.

Госпожа де Ретиф с сожалением посмотрела на молодую женщину и, взяв ее за руку, заставила снова сесть возле себя.

— Неужели дошло до этого? Неужели дело так серьезно? Но ты не подумала хорошенько… Ты убиваешься, ты поддаешься горю, а оно дает тебе плохие советы. Надо опомниться, встряхнуться, серьезно вникнуть в свое положение и не кидаться ни на что сгоряча, Бедняжка Жаклина, мне искренно жаль тебя. Ты знаешь, что я нелицемерно привязана к тебе. Никогда не видала ты от меня неприятностей, огорчений. Ты несправедлива ко мне, я тебе докажу. Но, если б даже я намеревалась помочь Томье в тех планах, которые ты ему приписываешь, прими мой добрый совет и будь уверена, что я не научу тебя дурному.

— Отстань, ты лицемерка! Ты также изменяешь Этьену. Берегись, однако! Ведь тебе известно, что он не такой безобидный, как я. И стоит его предупредить…

— Я нисколько не считаю тебя безобидной, — заметила Валентина, не отвечая на намек госпожи Леглиз. — Напротив, ты угрожаешь. Как, неужели у тебя такие недобрые замыслы относительно меня?

— Я защищаю свою жизнь, пойми же это наконец! Я не хочу быть такой, как вы все, я не хочу принадлежать всем мужчинам, которые меня пожелают. Я люблю Жана, я никого не любила, кроме него, и не буду любить.

— Но, моя милочка, я нахожу твою верность вполне естественной и чрезвычайно похвальной, только меня удивляет, что ты навязываешь мне какую-то вину в измене Томье. Чем могу я здесь помочь? Посмотрим, будь рассудительна в продолжение пяти минут и объясни, чего ты от меня хочешь. Клянусь, что если это что-нибудь возможное, я, не колеблясь, исполню твое желание.

— Я хочу, чтоб ты расстроила женитьбу Жана на мадемуазель Превенкьер.

— По какому праву?

— По праву приятельницы молодой девушки, а пожалуй, и по праву любовницы отца.

Госпожа де Ретиф сделала резкое движение. Ее лицо изменилось, а зеленые глаза потемнели.

— Вот видишь, как ты меня третируешь, — спокойно произнесла она. — Кто другой на моем месте перенес бы хладнокровно такие обидные предположения? Я не имею ни одного из тех прав, которые ты мне приписываешь, ни на Превенкьера, ни на его дочь. Они принимают меня сердечно, вот и все.

Жаклина язвительно усмехнулась.

— До сегодняшнего дня, да. Но завтра?

— Кто может знать, что готовит нам завтрашний день? — холодно вымолвила госпожа де Ретиф.

— Он готовит нам то, что мы подготовили себе накануне. Вот почему я говорю тебе сегодня все эти вещи, которые ты находишь для виду удивительными; но тебе не мешает принять их к сведению в интересах всех нас.

— Неужели в угоду тебе я должна заговорить с господином Превенкьером и Розою о твоих отношениях к Томье?

— Это необходимо.

— Так ты серьезно думаешь, что они ничего не знают?

— А разве они говорили с тобой о том?

— Никогда. Между тем ваша связь слишком на виду у всех, чтоб Превенкьеры могли не подозревать о ней.

— Однако они не могут знать обстоятельств, взятых на себя Жаном; вот о чем необходимо им сказать.

— Дорогая моя, ничто не указывает на то, чтоб они приняли это к сердцу. Если Томье так же щедр на общение с ними, как был с тобою, с какой стати они ему не поверят? Холостяки ежедневно бросают своих любовниц, чтобы жениться. К этому все привыкли, и здесь важно только одно: чтобы молодой человек после свадьбы не вернулся к прежней возлюбленной. Это, конечно, риск. Но ведь брак влечет за собой так много других рисков. Если наш друг сумел доказать Превенкьеру и его дочери, что ты ему надоела, станут ли они обращать внимание на россказни посторонних людей?

Валентина процедила яд этих слов так искусно, чтоб в одну минуту отомстить госпоже Леглиз за все оскорбления, полученные во время их разговора. Это было слащаво и ужасно, как отравленный мед.

— Неужели они будут настолько жестоки, что не пощадят меня, узнав всю правду?

— Но, если Роза любит Томье, пощадишь ли ты ее сама? Ведь тебе также хочется отнять у нее жениха.

— Но она крадет у меня Жана!

— По ее мнению, он тебе не принадлежит!

При этом ответе, который так верно и ясно определял положение дел, Жаклина в унынии опустила руки.

— Меня доведут до какого-нибудь безумного поступка, — произнесла она глухим голосом.

— Но, прежде чем выходить из себя, подожди, по крайней мере, пока ты узнаешь, что тебе угрожает. До сих пор ведь это все одни предположения.

— Я вижу по всему, что они справедливы! И мои личные наблюдения, и наветы окружающих, и твоя собственная уклончивость… Ты не хочешь связывать себя словом, скрытничаешь, а для тех, кто тебя знает, это явная улика, что ты интригуешь в противоположном лагере, чтобы заручиться известными выгодами. О, ты практична и положительна! В мужчине для тебя олицетворяется любовь или деньги, не так ли? А если возможно, так то и другое вместе! Ведь ты способна попытаться удержать зараз возле себя и Этьена, и Превенкьера. Но берегись! Я раскрою твои махинации. А если ты меня предашь, как я думаю, то я тебе отплачу.

— Послушай, Жаклина, — серьезно возразила госпожа де Ретиф, вставая с места, — не злоупотребляй моим терпением. Я добра, ты знаешь, и я доказываю тебе в данную минуту свою доброту. Я не хочу придавать особенного значения твоим словам, сказанным в пылу гнева. Ты страдаешь, я тебя извиняю. Мало того, я обещаю тебе свою поддержку в пределах возможного, Но, если твои преувеличения и резкость возобновятся, наше доброе согласие будет нарушено непоправимо. Подумай хорошенько. Я желаю тебе только одного добра. Не старайся мне вредить. Кроме того, что это было бы недостойно женщины, которая так любит выставлять себя нравственнее других, это вдобавок неосторожно. Ведь если на вас нападают, то поневоле станешь защищаться.

Жаклина взглянула на свою приятельницу с беспредельной грустью и сказала почти разбитым голосом:

— В тот день, когда я решусь исполнить свои намерения, для меня все будет кончено и мне уже нечего будет больше бояться.

Она не взяла руки, протянутой ей Валентиной, простившись с той лишь легким кивком головы, и, даже не ожидая ухода гостьи, села на прежнее место с мрачным взглядом и потупленной головой.

В тот же день Роза вышла из экипажа на улице Мира у дверей магазина, на вывеске которого красовалась надпись золотыми буквами: «Г-жа Паро, моды». Она поднялась по лестнице и, встреченная в прихожей мальчиком в ливрее, спросила мадемуазель Компаньон.

— Мадемуазель Гортензия, потрудитесь проводить эту даму в кабинет мадемуазель Компаньон.

— Пожалуйте, сударыня!

Они миновали два зала для приема публики, где стояли столы, покрытые моделями шляп из бархата, атласа, перьев и разноцветных бус, надетых на подставки черного дерева и похожих на роскошных бабочек. Приотворив дверь третьей комнаты, мастерица доложила тихим голосом:

— Сударыня, одна дама желает вас видеть.

Роза вошла в мастерскую, где у стола, заваленного обрезками материй, кружев и лент, Сесиль сочиняла шляпы в тишине этого уединенного уголка. При виде своей прежней товарки она покраснела от радости, бросила форму, которую отделывала своими ловкими пальцами, и воскликнула, вставая:

— О, Роза, это вы! Какой приятный сюрприз!

Мастерица ушла, подруги остались вдвоем, растроганные, улыбавшиеся и счастливые, как в то время, когда они работали сообща в маленьком провинциальном магазинчике.

— Я проезжала поблизости, и мне пришло в голову заглянуть к тебе.

— Значит, вам нечего делать сегодня? — робко спросила мадемуазель Компаньон.

— Да разве я теперь когда-нибудь бываю занята? Я убиваю время, что далеко не так приятно, как работать. Постой, однако, покажи, что ты мастеришь…

— Это шляпы для скачек. Не успеешь оглянуться, как наступит неделя скачек; тут понадобится что-нибудь новое, оригинальное… Вот я и ломаю голову… Взгляните, там три оконченных модели.

Она показала на три шляпы из соломы и тюля, отделанные цветами и птицами, стоявшие на столе.

— Недурно, в особенности та большая, цвета мальвы с гортензиями. Ну, а эта, над которой ты теперь работаешь?

— Ах, у меня ничего не выходит… Мне недостает вашей изобретательности! Шью я недурно, но мне не хватает фантазии, я сама знаю.

— Нет, твои шляпы очень удачны. Все мои знакомые заказывают у тебя и остаются довольны.

— Да, мои дела идут успешно, не могу пожаловаться. Но надо поддержать славу магазина… Госпожа Паро избаловала заказчиц своим изящным вкусом.

— Она любила все роскошное и массивное… Можно придумать что-нибудь и получше… воздушное, легкое идет гораздо больше молодым женщинам… Не думай об одних богатых вдовах.

— Зато они платят всех дороже и аккуратнее, — со смехом подхватила Сесиль.

— А у тебя есть и плохие плательщицы среди покупательниц?

— Конечно, не без того. Собирать деньги иногда трудненько… Но хорошие заказчицы вознаграждают меня за плохих.

— А как обращаешься ты с плохими?

— Одинаково, как и с хорошими, потому что чаще всего это очень красивые женщины и в большой моде, которые выставляют с выгодной стороны мой товар и тем приносят мне новые заказы… Только все они записаны в отдельную книгу, чтобы не путать отчетности…

— А, так они у тебя отмечены? — задумчиво сказала Роза.

— Да, для моего собственного сведения. Вы понимаете, конечно, что я прячу книгу этих записей, чтобы она не попала кому-нибудь на глаза.

Роза машинально сняла перчатки; взяв форму, она принялась складывать петлями ленты, располагать цветы, точно для забавы, и в одну минуту в ее ловких руках шляпа приняла изящный и кокетливый вид. Сесиль, смотревшая на работу своей бывшей товарки, сказала минуту спустя:

— Какая вы искусница! Ах, это чудный талант, которого никак не переймешь! На это нужен особый дар.

— «Поваром делаются, а жарильщиком надо родиться», знаешь пословицу? — заметила, смеясь, мадемуазель Превенкьер.

Она продолжала мастерить шляпу и, немного помолчав, спросила:

— А она у тебя здесь, та книга тугих платежей?

— Да, в шкафу с обрезками.

— Покажи мне ее, можно? Это не будет нескромностью, потому что ведь я также имею пай в твоем деле.

— О, да разве это профессиональная тайна! — весело подхватила мадемуазель Компаньон.

Она выдвинула ящик и вынула оттуда записную книгу, которую положила на стол.

— Это было придумано госпожой Паро и так велось с основания магазина, а я потом продолжала… Есть счета, которые совсем не будут уплачены… А другие уплачены зараз кавалерами… Ах, в нашем ремесле бывают большие курьезы… Чего только не насмотришься и не наслушаешься!

Роза рассеянно перелистывала страницы счетной книги. Она осторожно приподняла ногтем вырезку на букве «Р», и между многими фамилиями ей бросилась в глаза одна, хорошо знакомая, которую она, вероятно, искала: «Г-жа де Ретиф, улица Камбасерес, 23, счета 95, 96, 97 гг. (семь тысяч триста франков) уплачены 11 апреля 1897 г. (чек Леглиза)». Краска бросилась в лицо мадемуазель Превенкьер. Она поспешно отодвинула в сторону счетную книгу и на минуту замерла в задумчивости. Сесиль по-прежнему рылась в лентах, птицах, цветах, стараясь составить из них гармоническое целое, равнодушная к тому, что не касалось ее работы, всецело поглощенная своей задачей. С озабоченным видом спрашивала она совета Розы насчет комбинации оттенков и других тонкостей гарнировки. Гостья отвечала рассеянно, не зная, как высказать вопрос, вертевшийся у нее на языке. Наконец она решилась:

— А что, эта госпожа де Ретиф, которая записана в книге, бывает она у тебя в магазине и теперь?

— Это одна из наших лучших покупательниц. Вы видите, как важно быть терпеливым в торговле. Она заплатила госпоже Паро зараз весь свой долг, накопившийся в продолжение трех лет, и теперь приводит к нам всех своих приятельниц.

— Ведь она очень хорошенькая, не правда ли? — спросила Роза.

— И очень элегантная. Вот уж кто умет пустить в ход товар… Когда у нас не находит сбыта какая-нибудь слишком оригинальная шляпа, мы отсылаем ее к госпоже де Ретиф, и, благодаря чудным белокурым волосам этой дамы и ее нежному цвету лица, модель производит фурор… Шляпу расхваливают; госпожа де Ретиф говорит, где она ее покупала, и новый фасон входит в моду. Конечно, мы продаем ей этот товар с уступкой, но если б мы отдавали его даже совсем даром, то и тогда он окупился бы нам… Впрочем, она отличная плательщица и средним числом покупает по четыре шляпы в месяц, каждую неделю что-нибудь новенькое.

— И всегда расплачивается чеками Леглиза?

— О нет, это случилось всего один раз, в самом начале… У ней были перед тем трудные времена… Впрочем, господин Леглиз продолжает содержать ее и, должно быть, просаживает на эту дамочку бешеные деньги, потому что одета она всегда восхитительно. Госпожа Леглиз также наша заказчица… Но она куда проще, ей далеко до щегольства госпожи де Ретиф. У ней нет таких средств. Муж не может давать жене столько, сколько любовнице.

Роза порывисто захлопнула книгу и сказала:

— Значит, всем известно, что она содержанка Леглиза?

— Удивляюсь, как вы до сих пор этого не знали? В светском обществе это давно не секрет ни для кого, а до нас молва доходит через болтовню торговцев и сплетни продавщиц. Но нам-то решительно все равно!..

— А давно ли продолжается эта связь с господином Леглизом?

— Книга ответила вам: чек Леглиза 1897 года.

— Ну, а раньше господина Леглиза?

— Весьма вероятно, что был другой. Период безденежья последовал за разрывом с этим другим, а потом явился новый плательщик… Эта хорошенькая женщина не может иначе: состояния у ней нет, а живет она на широкую ногу. Значит, нужен богатый любовник.

Роза не расспрашивала больше. Она думала: «Так вот какую женщину отец ввел к нам в дом, вот кому он доверился до того, что отдает в руки этой личности мое замужество и думает жениться на ней сам. Теперь я понимаю, какую интригу затеяла она с Томье. Нетрудно угадать, куда они метят оба. Он метит на дочь, она — на отца. Вероятно, они условились, что моя рука будет наградой этому молодому человеку за то, что он впоследствии устроит свадьбу между моим отцом и госпожой де Ретиф. А до тех пор она продолжает получать деньги с другого и продолжает его обманывать притворной любовью. О, как отвратителен свет, до чего гадки люди!»

Она встала и набросила на плечи накидку.

— Вы уже уходите? — спросила Сесиль тоном сожаления, оставляя свою работу.

— Как, ты еще недовольна? Но я уж чуть не два часа болтаю с тобою. Правда, что время это не пропало даром.

Модистка подумала, что Роза намекает на шляпу, отделанную ею так ловко и с таким вкусом во время их беседы.

— Ах, если б вы от времени до времени заезжали ко мне хоть на полчасика, как я была бы вам благодарна!.. У меня в магазине нет ни одной мастерицы стоящей вас. А что касается изобретательности, так я совсем пасую перед вами. — И Сесиль наивно прибавила: — Какая жалость, что вы так богаты! Какое состояние могли бы вы нажить!

Роза улыбнулась с горечью:

— Кто знает, пожалуй, придет такая минута, когда мне наскучат светские люди моего круга и я перееду к тебе, чтобы приняться опять за прежнее занятие. Ты не можешь себе представить, моя добрая Сесиль, сколько забот и неприятностей доставляет мне мое новое положение, которым я совсем не дорожу… Оставшись в Блуа, я была бы счастливее!..

— Неужели у вас есть какое-нибудь горе? — заволновалась Сесиль. — Да может ли это быть, у вас-то?

При этих словах мадемуазель Превенкьер подняла глаза на свою подругу, но та, по-видимому, уже раскаялась в своей смелости и смотрела в сторону. Роза немного помолчала, точно следя за какой-то мыслью, вызванной речами Сесили, и наконец заметила:

— Ты никогда не говоришь мне о брате. Доволен ли он своим положением?

Модистка покраснела:

— Как могла я предполагать, что вы интересуетесь бедным малым?

— Я очень интересуюсь им, — серьезно отвечала Роза.

— Что же сказать вам про него? Он работает… Однако Проспер находит, что его карьера во Франции выйдет слишком мизерной, а потому мечтает последовать примеру вашего батюшки: уехать очень далеко.

— В Африку?

— Да. Он говорил об этом на днях и собирался попросить у господина Превенкьера рекомендательных писем к его корреспонденту в Претории.

— Опять золото! — презрительным тоном произнесла Роза. — Значит, твой брат мечтает о богатстве?

— Нет, — с живостью возразила Сесиль. — В богатстве он видит только средство. Проспер пренебрегает деньгами и прекрасно обошелся бы и без них.

— Так зачем же он добивается денег? — с гневом воскликнула Роза.

— Спросите его: он, может быть, вам скажет.

Они смотрели друг на друга с минуту. Розу точно мучило желание узнать что-нибудь больше. Сесиль опять встревожилась, что зашла слишком далеко в своей откровенности и выдала секреты брата. Наконец мадемуазель Превенкьер промолвила с жестом сомнения:

— С какой стати? Можно ли верить тому, что вам говорят? Даже лучшие люди бывают ли искренни?

Сестра Проспера с сожалением покачала головой.

— Если вы дошли до того, что сомневаетесь во всем, то меня нисколько не удивляет, что вы перестали чувствовать себя счастливой; что может быть хуже того, как подозревать всех окружающих? Значит, и мне вы больше не поверите, когда я вам скажу, что вас люблю? Между тем вы знаете, у меня нет расчета вас обманывать. Когда я уверяла вас в Блуа, что очень рада жить вместе с вами, вы не могли подозревать моей искренности. Вы тревожились тогда только вопросом о здоровье своего батюшки и жили спокойная душой, спокойная сердцем, довольная трудом сегодняшнего дня и не горевали о завтрашнем. Неужели все испортило ваше богатство?

— Да, — с горечью отвечала Роза, — я чересчур богата.

Лицо Сесили просияло улыбкой.

— Ну, против этого зла найдется много средств. Однако все же это зло! Вспомните, что случилось с Пеллегреном, кузнецом в Блуа, когда он выиграл большой куш в лотерее города Парижа. Он был очень беден и работал, как вол, чтобы прокормить свою маленькую семью. Когда прошел слух о его удаче, все повалили к нему в лавочку и давай его поздравлять: «Ай да Пеллегрен! Теперь вы станете существовать доходами с капитала, заживете небось как настоящий буржуа: можете завести собственный дом, взять служанку на помощь жене, купить экипаж для катанья… Этакое счастье вам привалило!» Он не отвечал ничего и тряс головою. Но его жена совсем рехнулась от такой перемены судьбы и заставила-таки мужа бросить лавочку, отказаться от своего звания и жить без работы, И что же? Спустя полгода бедняга Пеллегрен до того переменился, что его нельзя было узнать; он точно перенес тяжкую болезнь. Когда его спрашивали, не болен ли он, кузнец угрюмо отвечал: «Да, болен тем, что ничего не делаю!» К концу года он пришел к тому заключению, что умрет, если не перестанет лентяйничать. Богач продал свой дом, экипаж и все остальное, вернулся в свою лавчонку и давай ковать железо, как делал раньше. А когда ему говорили: «Эх, дядюшка Пеллегрен, не стыдно ли вам надрываться над работой, как бедняку? Ведь вы, слава Богу, обеспечены». — «Подите, добрые люди, — отвечал он. — Нам хорошо тогда, когда мы делаем то, к чему привыкли. А я, видите ли, так люблю работу, что, если б надо было платить деньги за право работать, кажется, я заплатил бы».

Тут Роза сказала:

— Нравоучение твоего рассказа таково, что мадемуазель Превенкьер родилась на свете, чтоб делать шляпы, а не для того, чтоб парадировать в модном свете. Это, пожалуй, справедливо. Однако, моя бедная малютка, если б ты рассказывала подобные истории моим знакомым, то немало смешила бы их. Да и отец мой едва ли понял бы тебя. Между тем бывают минуты, когда он готов подумать, что легче заработать деньги, чем сделать из них разумное употребление. Однако до свидания, моя добрая Сесиль! Да не печалься особенно о моей судьбе, это было бы слишком наивно!

Она вышла из кабинета, прошла по залам для публики, где пожилые покупательницы с восторгом любовались хорошенькими примеряльщицами в шляпах для очень молодых особ, и снова очутилась на улице Мира.

Сегодня Розе Превенкьер предстояло обедать у госпожи де Ретиф с «кутящей ватагой». Валентина сочла необходимым опять несколько сблизиться с бывшими друзьями. Она была слишком умна, чтобы не понять опасности чересчур внезапного разрыва с кружком Леглизов. Выжидая благоприятного момента, когда можно будет отстать от прочих и войти в тихую пристань, эта женщина лавировала с большим Искусством. Томье, знавший от нее о тревогах Жаклины, которые угрожали ему большими осложнениями, со своей стороны производил тот же маневр. Теперь он почти безотлучно находился со своими друзьями, и никогда его беззаботная веселость не была так заразительна. Человек, не посвященный в тайну его планов, мог видеть в нем лишь беспечного жуира, который доволен своим жребием и хочет только, чтобы всем окружающим было так же весело, как ему. Он даже начал снова поддразнивать госпожу Варгас и ухаживать за нею в шутку, а госпоже Тонелэ представил одного очень богатого и очень милого молодого человека, по фамилии Фурнериль, сына строителя железных дорог в Алжире, который, по его словам, изнывал от страсти к ней. Тонелэ немедленно сделал фотографический снимок с этого нового претендента на благосклонность своей супруги. Томье называл это «переходом на галантометрическую службу». Потом вновь завербованный получил дозволение вступить в ряды влюбленных. Тузар ворчал про себя. Кретьен рассчитывал в уме, что тут можно нагнать кой-какую экономию. Согласие быстро водворилось вновь, а молодая женщина удвоила свою бойкость. Таким образом, положение нисколько не изменилось, и каждый из противников оставался на своих позициях, наблюдая за неприятелем и не рискуя вступать в бой, но выжидая чужого промаха, чтоб тотчас обратить его в свою пользу.

Обед у госпожи де Ретиф только что кончился. Гости разбрелись и, смотря по своим симпатиям, разместились группами в обеих гостиных, которые соединялись между собою широкими арками. Госпожа Варгас помогала Валентине разливать кофе, а толстяк Бернштейн, подстрекаемый насмешливым задором романиста Буасси, желая ослепить своих слушателей, принялся строить теории поразительной глупости. Лермилье был подведен Превенкьером к Розе — сговориться насчет ее портрета, который он соглашался написать. Томье, стоя у камина с чашкой в руке, улыбаясь, разговаривал с госпожой Леглиз и полковником Тузаром. Этьен слушал госпожу Тонелэ, которая угощала глупостями Маршруа, настаивая на необходимости запретить в Париже движение экипажей, запряженных лошадьми, чтобы не мешать ходу автомобилей. Молодой Фурнериль, усевшись на пуф в трех шагах от этой хорошенькой женщины, смотрел на нее, не говоря ни слова, с пристальностью охотничьей собаки, делающей стойку перед куропаткой. Маршруа, считая, что он в достаточной мере отдал дань светской любезности, слушая болтовню госпожи Тонелэ, встал с места с угрюмым видом и присоединился к Превенкьеру, который, оставив свою дочь вдвоем с живописцем, производил стратегическое движение в сторону госпожи де Ретиф. Брат хозяйки, взяв его под руку, отвел подальше от прочих и сказал:

— Сегодня мне говорили, что вы знаете коротко молодого инженера, служащего на заводе Леглиза, по имени Проспер Компаньон.

— Да, это сын моего бывшего кассира.

— Этот господин Компаньон, который кажется мне очень смышленым и приносит большую пользу в нашем производстве, пришел вчера ко мне заявить, что он уезжает.

— Куда?

— За пределы Европы. Да не в том дело. Куда бы он ни ехал, для завода это будет большая потеря. В наших бюро к нему относятся несколько свысока, называя его утопистом. Но он серьезный изобретатель. Помимо своей работы, он предпринял ряд опытов над способом обработки золотоносного кварца посредством новых реактивов. И я уверен, что это молодой инженер сделал драгоценное открытие в данном направлении.

— Вот как, — заметил Превенкьер, — я очень доволен за него… Если для успеха его опытов Компаньону нужна поддержка, я готов ему помочь.

Маршруа посмотрел на Превенкьера с нескрываемым удивлением.

— Мы не понимаем друг друга, — холодно сказал он. — Дело совсем не в том, чтобы помочь господину Компаньону воспользоваться своими изобретениями, а в том, чтоб обратить их в нашу пользу. Этот малый должен прийти к вам с просьбой дать ему рекомендательные письма к вашим корреспондентам в Африке. Не делайте такого промаха, а, напротив, привяжите его к заводу ловко составленным контрактом. Когда же завод Леглизов будет в наших руках, вы увидите, каких результатов добьемся мы посредством изобретенных им способов.

— Но как я могу подействовать на него?

— О, самым убедительным образом, поверьте мне! — с улыбкой отвечал Маршруа. — Сестра подала мне эту идею, которая бесспорно очень удачна.

— Каким образом госпожа де Ретиф может знать так коротко дела Проспера Компаньона? — спросил банкир с оттенком беспокойства.

— Госпожа де Ретиф постоянно разговаривает с мадемуазель Розой. А ей немного нужно, чтобы понять отношения между людьми. Не ездили ли вы с ними обеими несколько времени назад в Булон навестить старика Компаньона?

— Совершенно верно.

— Ну так вот, Валентина там смотрела, слушала и соображала, Может быть даже, она ловко выспросила кой о чем вашу дочь. Во всяком случае, она утверждает, что Проспер Компаньон безумно влюблен в мадемуазель Розу. Понимаете?

Превенкьер прекрасно понял, и в одну минуту отдаление Проспера, образ действий старика Компаньона, сдержанность Сесили получили в его глазах самое точное значение, В то же время у него в душе проснулось неудовольствие против Маршруа. «Да что же такое этот человек? — подумал про себя банкир. — Предложенный им способ привязать к заводу этого славного малого Проспера так же недобросовестен, как и план отобрать завод у Леглиза. По-моему, он преестественная каналья со своей американской грубостью. Неужели этот нахал воображает, что я так же мало щепетилен, как и он сам?» Превенкьер не мог вынести унижения, которому его подвергала бесцеремонность Маршруа; а тот, видя, что гость угрюмо задумался, уже начал беспокоиться.

— Между моим расположением к Просперу Компаньону и выгодами для нас, которые вы мне указали, я не делаю ни малейшего сравнения, — проговорил банкир.

— Не правда ли? — перебил Маршруа, усмехаясь. — Благоразумная благотворительность начинается с самого себя. Разве вы не подозревали чувств этого молодого человека к мадемуазель Розе? Его страсть началась в Блуа. Вероятно, мадемуазель Превенкьер ничего не знает о ней.

— Это вернее всего. Проспер Компаньон — сама деликатность, и весьма возможно, что он не произнес ни слова, которое могло бы заронить подозрение в душу моей дочери… Теперь я знаю, по какой причине мы его никогда не видим, а также, почему он хочет уехать… Да, это славный человек!

— Довольно вульгарный, — пробормотал Маршруа.

— В чем? Правда, у него нет развязности светских мужчин, с которыми мы ежедневно встречаемся. Он одевается без вкуса и плохо подстригает бороду. Он совсем не умеет парадировать в гостиной и говорить женщинам милые пустячки. Не думаю, чтобы он хоть раз в жизни брал в руки карты, разве играя с отцом в пикет, а лаун-теннис для него полон загадок. Неужели вы думаете, однако, что это может унизить Проспера Компаньона? Будь он Бернштейном или Фурнерилем, разве вы хлопотали бы о том, чтобы связать ему руки ловко составленным контрактом? Эх, все ваши клубисты в подметки не годятся дельному человеку!.. Впрочем, так как он собирается ко мне прийти, я с ним потолкую.

Маршруа бросил хитрый взгляд на Превенкьера.

— Неужели вы предпочли бы его Томье?

— Если б дело шло только обо мне, то я подумал бы. Но дело идет о моей дочери, и она одна должна решить.

Банкир оставил Маршруа и снова направился в сторону госпожи де Ретиф. Хозяйка дома составляла центр группы, в которой шел оживленный спор между Буасси, Тузаром и Этьеном.

— Мы далеко ушли со времен президента Гарлея. Магистратура подверглась всем социальным испытаниям, как и прочие корпоративные учреждения, и она не вышла из них нетронутой, Одним словом, нам рассказывают сказки насчет неподкупности магистратуры, Ведь она состоит не из ангелов, а потому в ней позволительно сомневаться, как во всех иных отраслях администрации. Почему магистратуру, взятую огулом, ставить выше армии или духовенства?

Советник Равиньян ощетинился, как дог, и принялся возражать резким тоном:

— Очистка, произведенная республиканцами, потопила прежнюю магистратуру в потоке присяжных поверенных и адвокатов больших городов, которые не обладали ни компетентностью, ни авторитетом, что разом нанесло удар всему составу судебного ведомства и самым плачевным образом пошатнуло его строй… Честь магистратуры, наследница прекрасных и благородных парламентских традиций, побуждала к непокорности распоряжениям властей.

— Хе, хе, — подхватил Этьен, — слыхал я про некоего Людовика XIV, который вошел в парламент с охотничьей нагайкой в руке… Еще в эту эпоху независимость магистратуры была поколеблена.

— А затем, — вступился Буасси, — разве не было еще некоего Лафонтена, который сказал:

И по тому смотря, могуч ты или жалок,

Ты будешь прав иль обвинен в суде.

Значит, нам не стоит особенно горячиться ради прекрасных глаз этой важной дамы — магистратуры. Неоспоримо то, что хорошие люди и благородные умы встречаются повсюду. Но несносно то, когда обществу навязывают благоговение перед какой-нибудь корпорацией огульно. Неподкупность судей не может быть возведена в догмат, как и непогрешимость врачей, целомудрие священников или неустрашимость солдат… Вот в чем суть!

— Ну, уж извините! — воскликнул полковник Тузар. — Я протестую!.. Военные, черт побери, не моргнув глазом, рискуют жизнью во всех частях света под знаменем Франции, и было бы смешно отказывать им в чести!..

— Позвольте, они преспокойно покидают службу, когда находят ее невыгодной!

— Вы оскорбляете армию!

— Вот тебе раз! Я так и знал.

— Господа, пожалуйста!.. — вмешалась госпожа де Ретиф, с беспокойством видя, что ее гостиной грозят ужасы полемики.

— Уважайте военных, — весело сказала госпожа Тонелэ, — перед вами, довольно невежливыми штатскими, у них есть одно громадное преимущество…

— А какое именно?

— Их мундир!

— Вот отличное заключение спора, — подхватил, смеясь, Буасси. — Известно, что женщины всегда будут на стороне армии!

— Послушайте, — сказал Этьен, — справедливость прежде всего. Военные — славный народ, получающий сравнительно жалкие гроши за работу, часто опасную и всегда трудную и тяжелую. Если не вознаграждать их за это известным почетом, уважением, даже славой, военное ремесло сделается чересчур неблагодарным!

— Вот еще, стоит их жалеть! — перебил Бернштейн. — Все военные делают отличные партии. Молодые девушки стремятся замуж непременно за офицеров.

— А когда выйдут, то не перестают пилить своих мужей до тех пор, пока они не подадут в отставку.

— Полноте, — презрительно произнес Тузар, — дамским идеалом была национальная гвардия, которая носила мундир, не зная тягости военной службы.

Во время этого спора Томье подсел к Жаклине на диванчик для двух персон, стоявший в углу гостиной, и ласкающим голосом убаюкивал беспокойство молодой женщины.

— Вы здесь красивее всех сегодня вечером, Жаклина; другим далеко до вас. Ваше платье восхитительно к вам идет, а цвет лица у вас несравненной нежности.

Она наклонилась к нему, как будто для того, чтобы лучше слышать, а он коснулся слегка ее уха своими губами. Томье в то же время украдкой наблюдал за Розой, которая заканчивала свои переговоры с Лермилье.

— Так, значит, я вам нравлюсь немного? — спросила Жаклина, обрадованная похвалой.

— Гадкая, вы сами отлично это знаете! — и он переменил разговор: — Этьен говорил сию минуту, что вы собираетесь в конце этой недели в Трувиль, если жара будет продолжаться… Вы сговорились с ним насчет этого переселения?

— Да ведь мы всегда покидали Париж к концу июня! Впрочем, все наши знакомые собираются уезжать… Варгасы и Тонелэ наняли дачу в Вилье; мы поселимся близко друг от друга. А не знаете ли вы, Превенкьеры будут жить летом в той же стороне?

Томье ожидал этого вопроса и ответил без малейшего смущения:

— Право, мне неизвестны их планы… Валентина их, пожалуй, знает… Куда она собирается? Говорила ли она вам?

— Она, вероятно, приедет погостить на несколько дней к Варгасам… А затем намерена поехать в Швейцарию на Женевское озеро.

— Вот смешная мысль! А что говорит на это Этьен?

— Да ничего, Если Валентина отправится в Швейцарию, он поедет на некоторое время к ней, а потом опять вернется в Трувиль… Если она соскучится, он привезет ее, пожалуй, с собой… Ну, а вы что намерены делать?

— Я? По обыкновению стану рыскать из Трувиля в Париж и обратно. Вы знаете, что я не могу выдержать морского воздуха.

— Вы скучаете по атмосфере Парижа, вот в чем дело.

— Это правда. Я нахожу, что в Париже нет такой жары, как во всех других местах. По крайней мере, дома дают тень. Но ваш морской берег с его белым песком, со сверкающим морем и раскаленным небом, — да это вечное повторение солнечного удара… если только вы не перестанете всею компанией кататься в экипаже, скакать верхом или задыхаться в автомобиле! О, это еще не поражение! Я все-таки поеду туда, — заключил молодой человек, заметив встревоженный, протестующий жест Жаклины. — Я привык переносить все виды этих удовольствий, но когда слишком устану, то вернусь отдохнуть в Париж.

— Жан, не изощряйтесь в искусстве прикидываться стариком, — сказала, улыбаясь, госпожа Леглиз.

— Да мне и не нужно никакого притворства. Факты налицо: у меня есть метрическое свидетельство, которое нельзя заподозрить в подлоге. В нем указан мой возраст: тридцать пять лет. Не могу же я молодиться.

— А Этьену сорок.

— О, но Этьен человек с прочным положением: он женат. Какая разница! Впрочем, попробуйте-ка сказать ему, что он не молод, да Этьен подпрыгнет! А я-то уж очень старый холостяк.

— Из которого вышел бы молодой муж?

Томье пропустил мимо ушей это замечание. Жаклина встала с места при виде Леглиза, подходившего к ней с усталой миной, ясно говорившей о намерении отправиться домой.

— Уж одиннадцать часов, — сказал он. — А завтра поутру у меня много дела…

Госпожа Леглиз бросила озабоченный взгляд на Превенкьера и Розу, понимая, что после ее отъезда у Томье будут развязаны руки. Но как будто с тем, чтобы успокоить ее ревнивые подозрения, отец с дочерью также начали собираться. Жаклина просияла: к ней тотчас вернулись улыбка и веселое оживление. Она протянула руку Валентине, осыпая любезностями Розу и, воспользовавшись тем, что Превенкьер очутился возле нее, приветливо обратилась к нему:

— Пожалуй, теперь мы долго будем лишены удовольствия видеть вас у себя. Мы отправляемся на морской берег, но всего на два месяца, и, может быть, вы сами поселитесь где-нибудь поблизости нас?

— Мы не строим никаких планов, ни я, ни моя дочь, — отвечал банкир. — Нам обоим так хорошо в нашем отеле в аллее Буа, что мы не думаем переселяться на дачу. Однако, может быть, нас соблазнит путешествие. Все будет зависеть от обстоятельств.

Последние слова снова омрачили Жаклину. Сияющая улыбка у ней исчезла, взгляд потух. Обстоятельства? Что это могло значить, если не замужество Розы? Молодая женщина стала искать глазами Томье и увидела его разговаривающим с госпожою де Ретиф на другом конце гостиной. У ней опять явилась уверенность, что он обманывал ее и сегодня вечером своими протестами, своими нежностями и ласками. Она почувствовала себя одураченной еще раз и со стесненным сердцем дрожащими губами пробормотала несколько прощальных слов, после чего поспешно вышла, угадывая за своей спиной заговор против ее спокойствия и счастья, заговор, становившийся все грознее.


предыдущая глава | Кутящий Париж | cледующая глава