home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Отправляясь к Томье, Жаклина не принимала почти никаких предосторожностей. Она входила к нему среди бела дня, спрашивала слугу, отворившего дверь, дома ли его господин, и, даже не дожидаясь ответа, шла через гостиную в кабинет Жана, великолепную, высокую комнату в виде мастерской, обставленную прекрасной и драгоценной старинной мебелью, убранную драпировками мягких и нежных оттенков, украшенную редкими безделушками и чудными картинами. Томье ожидал свою гостью за чтением новой книги у стола или лежа на диване с папироской и тотчас протягивал руку с приветливой улыбкой, как только госпожа Леглиз показывалась у порога.

И Жаклина любила сидеть в этом кабинете с полным спокойствием свободной женщины, точно у себя дома. Здесь проходили лучшие часы ее жизни. Она являлась сюда не иначе как со счастливыми глазами, веселой речью и зачастую с букетом цветов.

Однако сегодня госпожа Леглиз поднялась на лестницу поспешным и неровным шагом, а ее лицо, прикрытое вуалеткой, было немного бледно. Она вошла быстро, спросила ради порядка, у себя ли Томье, так как знала, что он ее ждет, и прошла в кабинет. Еще с порога она увидала Жана, стоявшего у громадного полукруглого окна, откуда падал смягченный свет на его фигуру. Он держал в руке эмалированную вещицу, рассматривая ее со всех сторон. Томье был красив, молод, изящен; ни одной морщинки, ни одной складки не показывалось на его лице, ни единого седого волоса в густых черных волосах.

Услыхав стук затворяемой двери, он повернул голову и, улыбаясь, сказал:

— Ах, это вы, Жаклина?.. Вы вошли так тихо, что я не заметил.

— И были, вдобавок, так поглощены: рассматриванием этой безделушки…

— Дивная штучка! Взгляните!

— Да, очень красива.

— Это для Превенкьера.

Жаклина вспыхнула, и ее взгляд омрачился.

— Кажется, вы очень много занимаетесь Превенкьером?

— Я откапываю ему редкости. У этого человека ничего нет, да он и не знает толку в подобных вещах… Его непременно бы надули. Вот он и попросил меня похлопотать. А ведь вы знаете, как меня это интересует. Что может быть приятнее, как делать покупки для очень богатого человека? Тут крупная цена не останавливает вас, вы обращаете внимание только на красоту и редкость товара. Для меня это величайшее наслаждение.

— Похожее немного на удовольствие охотничьей собаки: вы отыскиваете…

— И приношу. Это правда!.. Но я стреляю, и вот что интересно. Видеть перед собой купца, которому хочется вас надуть, знать не хуже его стоимость товара и торговаться, спорить, наконец, торжествовать над ним… Ах, это восхитительно!

Жаклина медленно сняла перчатки, вуалетку, шляпу и сказала:

— Вы так занялись своей покупкой, что даже не поцеловали меня.

Жан поставил драгоценность на стол, обнял молодую женщину за талию, прижал к груди, не противореча, не извиняясь, и припал губами к ее шее таким долгим поцелуем, что она вздрогнула и стала еще чуточку бледнее. Потом, когда он посмотрел на нее, желая убедиться, довольна ли она, Жаклина продолжала спокойным голосом:

— Предупреждаю вас, вам приписывают намерение жениться на мадемуазель Превенкьер.

Томье не моргнул глазом. Он сделал гримасу, сморщив губы под черными усиками, и отвечал:

— На свете так много дураков, которые не знают, что выдумать.

— О, так говорят вовсе не дураки, а ловкие люди, которым хочется меня огорчить.

— Ну, скажем тогда: много злых людей. Неужели их сплетни вас тревожат? Мало ли про нас обоих судили и рядили раньше? Ведь вы не обращали на это внимания.

— Правда. Но прежде я питала непоколебимое доверие…

— А теперь оно у вас пропало? Вот это мило, никак не ожидал!

Молодая женщина не оправдывалась. Усевшись на широкий диван с шелковыми подушками, она облокотилась на колени, подперла белой рукой подбородок и грустно задумалась. Жан тихонько подошел к ней, встал на колени и повернул ее лицо к себе.

— Что это значит, Жаклина? Чем подал я вам повод подозревать меня? Можно ли ставить мне в вину испорченность окружающих вас личностей? Благоразумно ли слушать их наветы? Если вы огорчены, значит, что-нибудь да есть, какая-нибудь интрига, Расскажите мне все. Я хочу знать, в чем заключаются ваши подозрения, чтобы тем легче рассеять их.

По лицу госпожи Леглиз потекли слезы, ее губы дрожали от сдержанного волнения, Однако она молчала. Жану было действительно больно видеть ее плачущей и расстроенной. Он все еще слишком любил ее, чтобы оставаться равнодушным. Ему было искренне жаль эту добрую, хорошенькую и нежную подругу, которой он был обязан одними радостями и которая в первый раз из-за него страдала.

— Жаклина, — заговорил он с чувством, — мне, право, горько встречать ваше недоверие, вы серьезно беспокоите меня. Что вам такое рассказали? Я хочу знать: я имею на это право.

— Да ведь вы уже слышали.

— Как, эта глупейшая басня? Только-то?

— Разве этого мало?

— Но если я утверждаю, что этого нет!

Она покачала головой с унылым видом.

— Этого нет сегодня, охотно верю. Но это будет завтра. У меня явилось жестокое предчувствие в первый же раз, когда я увидала вас возле этой молодой девушки. Мы, женщины, руководствуемся безошибочным инстинктом. Вы шли по садовой аллее рядом, разговаривая между собой, а госпожа де Ретиф сопровождала вас. Я тотчас угадала, что с этих пор вы перестали, быть моим. С какой стати мелькнула у меня эта мысль? Как часто видала я вас возле молодых девушек, в гостях, на морских купаньях, на скачках, везде, и никогда не являлось у меня подозрения, что я могу быть покинута вами ради другой. Но тут горькая уверенность вонзилась мне в сердце. Я поняла, что вы отдаетесь мадемуазель Превенкьер под покровительством Валентины, а мне предстоит быть покинутой навек после того, как я отдала вам свою жизнь, которую вы презрительно возвращаете мне за ненадобностью. Какую роль играет во всем этом госпожа де Ретиф? Я уверена, что она замешана в интригу. Голос у нее переменился, и она с некоторых пор не смотрит на меня прямо. Отнимая у меня мужа, эта женщина нисколько не стыдилась; она болтала, смеялась, целовалась со мной. Ее обращение было свободно и естественно, она знала, что не делает мне никакого зла, не причиняет никакого горя. А теперь она хитрит, наблюдает за мной исподтишка, точно подготовляя какое-то вероломство. Явно, что она будет содействовать той, которая отнимет у меня любимого человека.

— Милая Жаклина, вы сочинили целый роман.

— Нет, это истинная правда. Валентина любит только деньги, она никогда не искала и не будет искать ничего, кроме денег. Она неспособна на истинную страсть. Эта красивая и соблазнительная женщина внушает чувства, которых не может испытать сама. Появление Превенкьера в нашем кругу перевернуло все. Держу пари, что Валентина мечтает подобрать к рукам этого миллионера. Готовясь покинуть Этьена, она, может быть, задумала разбить и паши отношения, чтобы ее разрыв с моим мужем наделал меньше скандала.

Жан побледнел и с досадой махнул рукой, видя, что Жаклина с ясновидением любви угадала почти всю истину. Она подумала, что оскорбила его, и стала поспешно оправдываться.

— О, не заходите дальше моей мысли! Я хочу сказать, что она, пожалуй, распустила на ваш счет те слухи, которые меня так огорчили, именно с целью отвлечь от себя внимание… Я не подозреваю вашей деликатности, мой друг. Мне известно ваше великодушие. Кроме того, вы не искатель приключений и не спекулятор. Вы независимы и руководствуетесь только своим вкусом и симпатиями. Она же, эта дрянная женщина, не что иное, как содержанка, и самого худшего разбора, потому что обманывает свет, сохраняя внешнее достоинство и приличие. Она стоила Этьену безумных денег, но я не жалуюсь: деньги для меня ничто. Однако, если он так щедр, зачем она собирается променять его на другого? Ведь помните, тогда в театре Фоли-Бержер она буквально похитила Превенкьера у всех на виду, как могла бы сделать одна из кокоток, бродивших по театральному коридору. А что-то скажет Этьен? Что будет со мною, когда он лишится своей любовницы? Как же мне не убиваться, когда приходят в голову такие мысли? Для этого надо быть глупой, как госпожа Варгас, или беззастенчивой, как госпожа Тонелэ и госпожа де Рово, которые, потеряв одного любовника, заменяют его первым встречным. Нет, Жан, от меня нельзя ожидать ни покорности бессловесного животного, ни распущенного бесстыдства. Для этого я слишком уважаю и себя, и вас. После вас, знайте это, никто не будет обладать мною, Я имела слабость уступить вам, потому что полюбила и не захотела вас мучить, Та, которая вам принадлежит, не будет принадлежать никому больше, и ее любовь не угасит ни отчаяние, ни разлука, ни сама смерть.

Томье потерял свое самообладание и разгорячился.

— Вы сумасшедшая, Жаклина! Скажите на милость, что значат ваши угрозы? Теперь вы мне толкуете о самоубийстве, только этого недоставало. И при чем тут я? Из-за того, что госпожа де Ретиф замышляет что-то против Этьена, вы приписываете мне скверные планы относительно вас. Если вы долго не делали мне сцен, то теперь наверстываете потерянное с избытком! Берете если не количеством, то качеством!

Он шагал по мастерской, взволнованный с виду, но спокойный внутренне, и спрашивал себя: не воспользоваться ли этим поводом для первых шагов к разрыву? Ведь если ловко повести дело, то можно вызвать госпожу Леглиз на ссору, которая послужила бы первым шагом к разладу и постепенному охлаждению. В эту критическую минуту, когда несчастная женщина дрожала за свое личное счастие, за нравственность, у Томье хватало чудовищного хладнокровия обдумывать свои дальнейшие планы, взвешивать результаты, соображать, что для него выгоднее: отпереться от всего или допустить некоторые признания?

Впрочем, он испугался искренности Жаклины. Ему показалось, что она говорит правду и что он рискует убить ее, отняв у ней всякую надежду. И вот, думая о другой, он был принужден обманывать свою любовницу ложными обещаниями, успокаивать ее сладкими уверениями. Им овладело жестокое отвращение. Его натура возмущалась против лжи, и его губы кривились от притворных улыбок. Он уселся на маленький пуф против Жаклины, почти у ее ног, и пустился философствовать.

— Видите ли, дорогая моя, маленькие неприятности, которые вы испытываете, служат справедливой расплатой за долгое счастие. Без этих морщин на лепестке розы не обходится никакая радость. В здешнем мире все несовершенно, и мы должны мириться с тем, что самые нежные узы имеют свои неудобства. Люди, избалованные полным спокойствием, становятся слишком требовательными. Они не допускают, чтобы на их горизонте могла появиться туча хотя бы на один час. Из того, что до сих пор все у них шло гладко, они выводят заключение, что и на будущее время судьба непременно обязана щадить их. Но и люди, и вещи, и время, и жизнь суть элементы, с которыми приходится считаться и которые могут изменять, по-видимому, самые прочные отношения. Старость, болезнь, смерть берут свое. Вы не замечаете, что я старею, В одно прекрасное утро я сделаюсь стариком, а вы будете еще очень молоденькой женщиной. Неужели же вы потребуете от меня, чтобы я вел себя, как юноша, и любезничал, обзаведясь брюшком и седыми волосами? Если вы останетесь такой же неуступчивой, как теперь, что будет со мной? В угоду вам, я буду принужден подвергаться насмешкам молодежи, которая не очень-то почтительна к старости, и любезничать с вами, когда следовало бы усвоить себе спокойное достоинство почтенных лет. Ничто не остается неподвижным, вы это знаете. И любовь меняет температуру, как природа, переходя от лета к осени и зиме. У меня уже осень, Жаклина, тогда как у вас только что кончилась весна. Мы не можем идти одним шагом по житейской дороге. Мы встретились в тот момент, когда наши годы удачно гармонировали между собою. Однако этот момент не может продолжаться в действительности, и чем дальше, тем резче будет выступать несоответствие наших сил, наших вкусов и привычек, Вот о чем я думаю нередко с бесконечной грустью, мой дорогой друг, и что, по-видимому, никогда не приходит вам в голову. Между тем здесь-то и кроется тайна нашего будущего. Если мы сумеем перейти от страстной любви к более солидной привязанности, нам еще предстоят счастливые дни. Но если вы будете настаивать на своих требованиях, не желая считаться с действительностью, тогда вы встретите серьезные преграды и будете страдать, увы, причиняя жестокие страдания другим.

Госпожа Леглиз дала Томье договорить и выслушала его с большим вниманием, после чего сказала рассудительным тоном:

— Отбросив оговорки, к которым вы прибегли, чтобы смягчить свои слова, вашу мысль можно выразить вкратце таким образом: «Любовь имеет свой срок. Наступит неизбежный час, когда я буду принужден вас покинуть. Приготовьтесь к этой случайности, пожалуй очень близкой. Надоедите ли вы мне или я влюблюсь в другую, но мы обречены на разлуку. Я не связан с вами браком. Ничто не может заставить меня состариться возле вас. Я останусь вашим другом, если вы сделаетесь рассудительны; в противном случае произойдет разрыв, и вы пострадаете. Впрочем, если вы будете видеть во мне только друга, что же вам огорчаться, если я женюсь на другой? С вашей стороны выйдет в высшей степени благопристойным отнестись к этой перемене в моей жизни с сочувствием и доброжелательством». Все сказанное вами весьма рассудительно, но в своих выгодах вы принимали во внимание только свое собственное душевное состояние, но никак не мое. А между ними большая разница: я вас люблю — и перестать вас любить не зависит от меня, как, пожалуй, и от вас. После этого какую цену могут иметь в моих глазах все ваши доказательства? Вы состаритесь, сделаетесь угрюмы, больны? Что ж за важность, если я вас люблю? Ваша мужественная красота, которой я так горжусь, исчезнет? Пускай, только бы я вас любила таким, как вы есть, и только бы для меня вы оставались вечно прелестным, как были раньше, благодаря обаянию моей любви! Время нас разлучит? Если вы не будете его сообщником и не подчинитесь его тирании, разве у вас не будет тихого приюта в моем доме, где я буду смягчать для вас моей заботливостью горечь старости? Что же вы думаете после этого о моей любви и какой пустой и чувственной любовью сами любите меня? Из-за того, что между нами прекратятся страстные ласки и наслаждение перестанет соединять нас в пылком объятии, я потеряю всякую цену в ваших глазах? Нет! Я вам не верю, вы на себя клевещете. Вы связаны со мной более прочными узами, чем думаете, и наша любовь должна быть одной из тех, которые переживают время, разлуку и смерть. В противном случае я горько ошиблась бы на ваш счет и вы не заслуживали бы ни тени сожаления.

— Заметьте, — сказал Томье, не возражая на доводы Жаклины, — как спор развивает идеи! Мы начали с пустой сплетни, о которой было достаточно сказать, что она пущена в ход одним из наших недалеких друзей, а теперь пришли к тому, что стали представлять себе, чем может кончиться связь, которую не желает сокращать ни тот, ни другой из нас. И все это оттого, что у вас, как у всех женщин, есть страсть терзать себя. Вы безумствуете, мой бедный друг, придумывая себе поводы к огорчению, когда жизнь сама готовит нам невзгоды, которых мы не можем избежать. Наслаждайтесь настоящим, не пускаясь в психологические тонкости. А потом будь, что будет. Всякое взятое у судьбы счастье есть уже несомненное приобретение, способное вознаградить нас за неизбежные неудачи. Кроме того, ваш идеал счастья кажется мне крайне буколическим. Это полнейшее воплощение Филемона и Бавкиды. Старичок и старушка, любящие друг друга под снегом старости. Бор мой, если это вас восхищает, то здесь нет ничего невозможного и вашу идиллию можно устроить, хотя она будет приличнее на провинциальной почве. Не прав ли я? Представьте себе маленький чистенький городок, где и пешеходы-то редки, а если появится экипаж, то все выбегают смотреть на крыльцо. Мы должны быть очень стары, очень утомлены, чтоб освоиться с этой тишиной. Но вот что мне пришло в голову: куда мы денем Этьена? Он ни за что не согласится сделаться таким же добродетельным, как мы, и, наверно, возьмет на содержание почтмейстершу. Ведь этот славный малый не обойдется без содержанки до последнего дня своей жизни. И когда мы уже давно обречем себя на семейный бостон, бедняга все еще будет испытывать потребность платить деньги лицам другого пола, хотя бы с тем, чтобы его трепали по щекам.

Жаклине так хотелось помириться с Томье, что она постаралась разогнать свои тревоги и отвечала улыбкой на его шутки. Он был благодарен ей за это и сделался вкрадчиво нежен. Оттягивать время, устранять непосредственную опасность, предоставляя самой жизни устраивать обстоятельства, — такова была тактика Жана. А главное — избегать сцен. Если горизонт прояснился, и слава Богу. Томье не имел никакой причины его омрачать и до самого ухода госпожи Леглиз оставался предупредительным и веселым.

Для него было важно известить свою союзницу о том, что произошло между ним и Жаклиной. Вдобавок его интриговал вопрос, откуда молодая женщина могла узнать об их планах, скрываемых так тщательно. Томье оделся и ровно в пять часов был у госпожи де Ретиф.

В очень простом платье из черного атласа Валентина сидела в своей маленькой гостиной, восхитительной комнате в стиле Людовика XV, стены которой были обиты материей с пастушками Ватто в резных рамках светлого дерева. Необыкновенно красивая старинная мебель была отделана медальонами, на креслах и диванах пестрели сцены из басен Лафонтена по рисункам Одри. При виде Жана красавица-блондинка слегка приподнялась с маркизы, обитой мягкими подушками, и спросила, протягивая ему руку:

— Что случилось? Вы не балуете меня своими визитами. Должно быть, у вас есть какая-нибудь новость.

— Вы угадали. Сейчас у меня была Жаклина. Ей сообщили словесно или письменно, не знаю хорошенько, что я мечу в женихи мадемуазель Превенкьер.

— Ну, и как же это на нее подействовало?

— Ужасно! Она приняла это известие в трагическую сторону. «Если вы меня покинете, я умру!»

— Все женщины говорят так… исключая меня!

— Верно. Никогда не видал я дамы, которая расходилась бы с мужчиной так прилично, как вы. После разрыва остаешься вашим другом, что восхитительно. Бывают даже дни, когда готов ошибиться и хоть сейчас вернуться к старому.

Говоря таким образом, Томье обнаружил большую предприимчивость, и Валентина была должна остановить его.

— Сидите смирно, сделайте одолжение. Должно быть, в самом деле, у вас нет сердца, если в ту минуту, когда Жаклина убивается, вы можете думать о чем-нибудь другом, кроме того, чтоб рассеять ее подозрения.

— Вы источник мудрости. При взгляде на вас невольно чувствуешь жажду.

— Молчите, безумец! Вы никогда ничего не достигнете; вы недостаточно размышляете.

— Это так утомительно! Будьте умны за меня, а я буду глуп за вас.

— Я начинаю думать, что ошиблась на ваш счет. Вы не более как красивый мужчина.

— Что ж, ведь и это встречается не часто, но вместе с тем я и серьезен. Говорите: конгресс открыт. Станем решать судьбы народов.

— Знаете ли, что меня беспокоит в данном случае? Весьма вероятно, что люди, предупредившие Жаклину насчет мадемуазель Превенкьер, предупредили или собираются предупредить и мадемуазель Превенкьер насчет Жаклины. Одной сказали: «Томье имеет в виду жениться на мадемуазель Розе», а другой скажут: «Томье — любовник госпожи Леглиз».

— Мужчина всегда чей-нибудь любовник. Дочь вашего друга едва ли считает меня только что конфирмованным[9] мальчиком. Она не так несведуща в жизни. Да наконец, бросить Жаклину, чтоб жениться на ней, чего-нибудь да стоит, и, по-моему, это должно скорее польстить мадемуазель Розе.

— Вопрос характера. Жаклина молода, красива, соблазнительна. Мадемуазель Роза может опасаться, чтобы привычка не привела вас обратно в одно прекрасное утро к госпоже Леглиз и чтоб покинутая женщина не сделала из своей соперницы жену только по имени. На этот счет можно сказать многое, и дело выходит гораздо сложнее, чем вы полагаете.

— Вот я и пришел, с вами посоветоваться. Придумайте что-нибудь.

— Зная хорошо Розу Превенкьер, я думаю, что с ней лучше действовать начистоту. Эта девушка — сама искренность. Вы знаете, как она поступила со своим отцом. Такая же будет она и с мужем. Впрочем, вы к ней не подходите.

— Благодарю покорно.

— Говорю это мимоходом, чтобы меня не обвинили в недальновидности. Мое решение тем не менее остается неизменным. Я заключила с вами союз и не отступлю ни перед чем ради успеха нашего предприятия. Однако, сделавшись вашей союзницей, я не была внезапно поражена тупостью. У меня ещё осталось здравое суждение. А эта маленькая мещаночка Роза со своими идеями пятидесятых годов совсем вам не пара. Она плывет еще под парусами, тогда как вы… о, вы пользуетесь паровой машиной высокого давления! Недолго вам проплавать благополучно вместе.

— Самое важное — отвалить от берега. Пустившись в море, я предприму кое-какие мелкие улучшения и преобразования, которые изменят ход моей спутнице, Вдобавок, смотря по надобности, можно и уменьшить свою скорость.

— Вы говорите серьезно? Это решено?

— Клянусь честью, жизнь, которую я веду, опротивела мне вконец! Беспрерывные увеселения с разными Рово, Варгасами, Тузарами! Любовные интрижки с женщинами, дающими вам понять, что они делают какое-то одолжение, уступая вашим ласкам, потому что это смертельно им надоело, но надо же чем-нибудь вознаградить ваши труды и заботы! Нечто вроде жетона за присутствие на заседании, право! А мужья этих дамочек, которых нужно выносить, когда они не в духе, утешать, если они проигрались перед обедом в «бридж»), и развлекать, когда им нечего делать! Все это очень мило до тридцати лет, но по прошествии этой счастливой эпохи зрелости подобное препровождение времени становится отвратительным, мерзким, и, чем продолжать его, лучше пойти в клубные крупье или наложить на себя руки!

— Я начинаю думать, что вы не шутя созрели для того, чтобы сделаться хорошим мужем. Я и не подозревала в вас такого нравственного сознания. Вы сильно стареете!

— Ведь, кроме вас, я не заикнулся бы о таких вещах ни единой женщине! Но мне хорошо известно, что вы меня поймете, так как наша участь одинакова, и вы также жаждете спокойствия на лоне общественного уважения, отдыха в регулярной жизни. С вас довольно зависимости от мужчины, способного увлечься модисточкой с улицы Мира, или прогореть на глупейших спекуляциях, или скончаться некстати — вообще по той или иной причине оставить вас ни с чем, Вам надоели гостиницы, хотя бы и в модных местах, не так ли? Хоть скромный дом, если уж нельзя иначе, да свой. Долой временное, подавайте нам постоянное! Одним словом, приличный брак с идеальным пятидесятилетним господином, который наделен толстым карманом, иллюзиями, жаждет любви и позволит водить себя за нос: с Превенкьером, чтобы не называть его по имени!

Валентина не отвечала. Она задумалась. В нескольких словах Томье резюмировал с беспощадной точностью ту жизнь, которую она вела в продолжение десяти лет. И горечь, отвращение подступали ей к горлу. Он говорил правду. Ее истомило блестящее, но непрочное существование и тоска по мирному счастью. То, в чем так смело сознавался ее союзник, она скрывала, но чувствовала так же, как и он. Оба они подошли к решительному часу. Надо было свернуть с дороги, чтобы не пришлось тащиться до могилы по утомительному пути.

— Вам что, вы богаты, Жан! — сказала наконец госпожа де Ретиф. — Вы можете оставаться независимым, если пожелаете.

— Я живу остатками отцовского наследства. У меня прекрасная обстановка и тридцать тысяч годового дохода. Если ограничиться клубной кухней, игрой по маленькой, посредственными сигарами, наемным экипажем, можно как-нибудь пробиться, но достаточно ли этого? Прибавьте сюда одиночество, отсутствие семьи, экономка для ухода за мной и комнатный лакей, который будет беситься, если не станешь отпускать его по вечерам, и исполнять свое дело спустя рукава. Дорогая моя, молодость красит все. Когда же начнешь спускаться под гору, надо к чему-нибудь пристроиться, а с этой целью пока еще ничего не придумано лучше брака. Жаклина говорит мне: «Мы состаримся вместе; вы всегда найдете у меня уютный уголок». Черт возьми! Разумеется! Но ведь мне придется туда ходить. В этом все! Приятно иметь этот уютный уголок у себя в доме, а не у чужих.

Молодая вдова улыбнулась.

— Вы мне напомнили Наполеона в 1815 году. Вы подступаете к границе, чтобы поставить на карту все, что у вас есть. Вам нужно выиграть сражение под Ватерлоо. Это означает; или трон Франции, или остров Святой Елены. Составим же наш план кампании и выполним его без колебаний. Великого человека, с которым я вас сравнила, погубило то, что он перестал верить в свою счастливую звезду. А у вас, несомненно, есть частичка такой счастливой звезды.

— Частичка? Да у меня их много целых, только все они или певицы, или танцовщицы!

— Не дурачьтесь. Верите ли вы во что-нибудь?

— Я? Да у меня гибель предрассудков! Но я особенно верю в женское влияние.

— Тогда мы постараемся, чтобы вы не разочаровались. Поговорим, как практичные люди. Несомненно, что Жаклину предупредила одна из этих вредных тварей в нашем кружке, госпожа Варгас или госпожа Тонелэ…

— Это очень гадко с их стороны. Я никогда им ни в чем не отказывал…

Она погрозила ему своей прекрасной белой рукой.

— Томье, Томье! Мне передавали, что вы были страшным злодеем!..

— А вы не хотели верить? Напрасно! Могу поручиться, что это правда.

— Бес!

— Потому-то я и мечтаю сделаться отшельником.

— Хорошо; на вашем месте я повела бы открытую игру с Превенкьером. Вы не воображаете, конечно, что ему неизвестно ваше положение в доме Леглиза. Он не настолько наивен, чтобы прийти в ужас от этого, Однако он может опасаться, что расторгнуть эту связь будет труднее, чем простую близость молодого человека с замужней женщиной. Ищите случая открыть банкиру ваше сердце и тогда опишите ему все без утайки: ваше охлаждение к Жаклине, мечты о новом счастье, наклонность к регулярной жизни и многое другое, что может внушить вам ваше блестящее воображение относительно предмета, который вам так близок. Допустим классическую гипотезу: Роза была предупреждена относительно ваших планов одновременно с Жаклиной. Надо же устроить так, чтобы Превенкьер при первых опасениях, высказанных его дочерью, был в состоянии отвечать ей вашей исповедью. В конце концов молодая девушка, неглупая от природы, поймет, что под этими разоблачениями кроются происки зависти и ревности. Мадемуазель Розу не особенно огорчат попытки остановить ее триумфальную колесницу. «Если у меня оспаривают Томье, значит, он стоит этого. Если на него клевещут, значит, он лучше многих». Вот рассуждение, доступное и пятилетнему ребенку. Несомненно, что оно придет ей на ум, а с того момента будет задето и ее самолюбие, так что если вы сумеете взяться за дело, то все шансы будут на вашей стороне. Нечего и говорить, что я, пользуясь своим выгодным положением в доме, окажу вам немедленную поддержку. Услуга за услугу. Ведь я не скрываю, что если сравнительно легко привести вас с мадемуазель Превенкьер к алтарю, то гораздо хлопотливее будет привлечь туда ее отца под руку со мною. Но вы поможете мне в знак благодарности. Этого потребуют от вас ваша собственная польза и ваша дружба. Впрочем, будьте покойны, я не сделаюсь скучной тещей.

— Скорее надо опасаться, чтобы вы не сделались слишком веселой!

— Даю вам слово, что я буду строга и останусь бездетной.

— Благодарю за это милое обещание и обязуюсь со своей стороны похлопотать о вашем обеспечении.

Этот легкомысленный с виду разговор, но важный по своим последствиям, был прерван появлением Розы, которая заехала за госпожою де Ретиф, чтобы отправиться вместе с ней в Булонский лес. Молодая девушка высказала Жану свою обычную приветливость, из чего оба союзника заключили, что к ней еще не имели доступа наветы их врагов. Томье со своим величественным видом проводил обеих дам до экипажа.

Запряженная двумя чудными лошадьми коляска покатилась по аллее Елисейских полей, миновала площадь Звезды и выехала на Лесную аллею. Под жарким солнцем, освежаемые прохладой политых газонов, среди экипажей, стремившихся взад и вперед по этому триумфальному пути роскоши и богатства, Валентина с Розой отдавались мерной качке эластичных рессор, Не доезжая ворот, на шоссе они встретили гулявшего пешком Превенкьера, с тросточкой в руке и беззаботным видом настоящего фланера[10].

— Ваш батюшка! — воскликнула госпожа де Ретиф.

Роза велела кучеру остановиться.

Коляска подъехала к тротуару. Улыбающийся Превенкьер подошел к ней.

— Что ты тут делаешь один? — спросила дочь.

— Хочу подышать чистым воздухом. Я проработал взаперти до пяти часов; голова у меня отяжелела; тогда я оставил свои письма и пошел гулять. Ну, а вы куда собрались вдвоем?

— Не желаешь ли продолжать прогулку вместе с нами?

— Пешком?

— Нет. Садись к нам в экипаж.

Превенкьер открыл дверцу и, видя, что дочь хочет уступить ему свое место, остановил не с улыбкой.

— Не пересаживайся, дитя мое, не обращайся со мной, как с дедушкой… Кроме того, сидя напротив, я буду лучше видеть вас обеих.

— Куда ты хочешь поехать?

Банкир бросил вопросительный взгляд на госпожу де Ретиф.

— О, не надо в аллею Акаций, — сказала она, — поищем тихих уголков.

— Хорошо, поезжайте тогда к полю Отейльских скачек.

Они покатились по тенистым, прохладным аллеям леса, вдоль Катланского луга, по берегу восхитительной речки, шумной и бурливой, стремнины в миниатюре, между искусственных скал. Тишина едва нарушалась отдаленным громыханьем экипажей и через правильные промежутки треском ружейных выстрелов в голубином тире. Чувство неизъяснимого довольства убаюкивало Превенкьера; откинувшись на подушки экипажа, он смотрел с неведомым восхищением на два прелестных существа, которые уже соединял в одно в своей почти одинаковой любви. На перекрестке аллеи. Маргариты раздался звон бубенчиков и показалась целая ватага быстро несущихся велосипедистов. Раздались возгласы:

— О, да это Валентина!

Последовала общая остановка. На край тротуара соскочили со своих стальных коней женщины в шароварах, черных чулках и желтых башмаках, в разноцветных блузочках и матросских шляпах с белым вуалем. Разрумяненные ездой, госпожи де Рово, Тонелэ и Варгас подошли к экипажу. Толстый Бернштейн с Тонелэ сторожили велосипеды.

— Куда это вы едете, изменники? — напали на сидевших в коляске молодые женщины. — Вот уж целая неделя, как мы вас не видали, и вдобавок вы отнимаете у нас Валентину! Леглиз из себя выходит! А эта прелестная малютка разве не ездит на велосипеде?

Роза взяла на себя отвечать, заметив по смущенному лицу Превенкьера и по недовольному виду госпожи де Ретиф, что эта неожиданная встреча пришлась им не по нутру.

— Нет, mesdames! Я не умею ездить на велосипеде и, говоря откровенно, не имею желания выучиться. Ваш костюм очень мил, но кажется мне довольно скудным. Кроме того, я подвержена головокружению, и у меня тонкие ноги.

— Ну да, толкуйте! — подхватила госпожа де Рово. — А Валентина, которая может похвастаться своими икрами… и вдруг в коляске! Вы потолстеете, моя милочка, и утратите свою живость.

— А куда вы девали Леглизов? — продолжала Роза, желая выручить свою приятельницу. — Разве они также подвергают себя риску утратить свою живость?

— Нет, они пробуют сногсшибательный автомобиль и захватили с собой Тузара и Кретьена. Мы должны съехаться у циклодрома. Поедемте с нами! Вот они удивятся!

— Вы очень любезны, — сказал Превенкьер, — но мы едем к Булони.

— В таком случае до свидания. Нам пора.

Молодые женщины оседлали свои велосипеды, кавалеры покатили вперед. Бернштейн тряс бубенчиком, звонким, точно коровье ботало, и веселый эскадрон помчался к каскаду, летя сломя голову под горку.

— Ого, ого! — крикнул в последний раз Тонелэ, поворачиваясь в седле. Молодые женщины махали носовыми платками, точно маленькими цветными значками, до тех пор, пока вся ватага не скрылась за поворотом аллеи.

— Шальные! — проговорил Превенкьер.

— Они веселятся или думают, что веселятся, что одно и то же, — вкрадчиво заметила Валентина. — К счастью, я поняла различие между их пустыми удовольствиями и истинным благополучием.

Она обняла одним взглядом, кротким и почти растроганным, отца и дочь. В прохладной тишине леса между зеленеющих беседок экипаж продолжал катиться плавно и спокойно. И Валентина невольно сравнила шумный, быстрый бег своих недавних друзей с этим правильным и неторопливым движением теперешних знакомых. То было символическим намеком на жизнь, от которой она хотела бежать, и на то существование, к которому стремилась теперь, напрягая все усилия. Улыбнувшись Превенкьеру и Розе, госпожа де Ретиф сказала:

— Как мало общего между их удовольствием и моим! Но стоило ли показывать им это? Ведь они все равно не поняли бы меня.

Превенкьер также не совсем хорошо понял настоящий смысл ее слов. Он недостаточно знал тайны прошлого Валентины, чтобы угадать, как сладко было для нее подниматься в сферу бесспорной порядочности. Однако он почувствовал, что Валентина счастлива через него и возле него; этого было достаточно, чтобы сердце банкира забилось от радости. Обернувшись к дочери, он сказал ей со смехом:

— Так как мы едем к Булони и нам нет охоты попадаться опять навстречу ватаге Леглизов, то не проведать ли старика Компаньона? Мы заглянем к нему на одну минуту. Это мой бывший кассир, — объяснил он Валентине, — славный человек, приютивший мою дочь, когда я ездил в Африку. Вам не покажется слишком скучным побывать у него?

— Никоим образом! А если ваш старый слуга оказал вам такую услугу, то я слишком люблю вашу дочь, чтобы не чувствовать к нему расположения.

— Ну, вот и прекрасно! Мы вернемся по берегу реки, не рискуя столкнуться опять с этими сумасбродами.

В начале Большой улицы они подъехали к маленькому домику с деревянным палисадником, обсаженным глицинией. Когда калитку отворили, задребезжал звонок; из окна кухни выглянуло любопытное лицо служанки. Ей не пришлось докладывать о посетителях. Старик Компаньон уже спешил к ним с непокрытой головой, торопливо обтирая руки, запачканные землей. Его глаза блестели от радости, и он рассыпался в извинениях.

— Ах, мадемуазель Роза!.. Мой дорогой хозяин… Что же вы не предупредили заранее? Вот я и встречаю вас грязный, как бродяга. Прошу прощения, сударыня!..

Он ввел их в маленькую гостиную, прохладную и полутемную, где быстро распахнул ставни. Тут перед посетителями открылся сад с его теснотой и роскошью. То был продолговатый четырехугольник, окруженный оградами других садов; тщательно возделанные клумбы ярко пестрели в нем цветами. Подбор сортов, распределение оттенков, группировка разновидностей обращали этот маленький уголок в очаровательное местечко, точно здесь хозяйничал гениальный садовод из Голландии. Обе молодые женщины не могли удержаться от возгласа восхищения. При свете ясного вечера свежие, только что политые цветы сверкали, как драгоценные каменья. Воздух был напоен восхитительными ароматами, которые услаждали обоняние, как чудные краски цветов ласкали взгляд.

— Вот как, Компаньон, вы занимаетесь садоводством! — сказал Превенкьер. — Вы должны быть счастливы здесь.

— Как никогда еще не был раньше, хозяин. Когда я бросил свой маленький домик в Блуа, то ужасно горевал, не зная, что меня ждет. Но здешняя местность — рай для цветов. Я познакомился с садовником Гольшейдеров, у которых такая славная дача на берегу реки… Этот добрый малый полюбил меня. Угадав мою страсть, он подарил мне черенков и цветочных семян… Все, что есть самого дорогого, сорта, купленные на вес золота… и вы видите, что вышло… Я живу среди чудес… Не могу рассказать, сколько наслаждения доставляет мне уход за цветами; они точно мои дети… Простите, однако… я заболтался… Вы ехали так далеко, Что могу я предложить вашим дамам и вам самим?

— Прогулку по вашему саду, — улыбаясь, отвечала Роза.

— Мадемуазель Роза, вы льстите моей мании. Вы всегда добры и ласковы к старому чудаку Компаньону.

Они вышли через стеклянную дверь прямо в сад и по аллеям, окаймленным гвоздиками всевозможных колеров, подошли к колодцу, у которого красовался восхитительный куст чайных роз, осыпанный цветами.

— Ах, Компаньон, ведь это не вы посадили его? — спросил Превенкьер.

— Нет, хозяин, но ради этого куста я поселился здесь. Это «Золотая мечта»; по вечерам его запах просто опьяняет, и весь прошлый месяц соловей прилетал к нему петь до утра. Я вставал по ночам, чтобы подышать запахом моих роз и послушать маленького певца, который так и заливался, так и заливался! Часто мы с Проспером просиживали тут до утренней зори, и нам было до того хорошо, что мы оба плакали.

Роза вздрогнула при внезапном напоминании о преданном ей человеке, которого она представила себе в этой поэтической рамке, Старик Компаньон увлекался своей манией, но какая тревога, какая забота или мечта влекли Проспера после усталости рабочего дня в ночную тишину сада? Ей хотелось расспросить старика.

— Разве господин Проспер также ударился в садоводство?

— Бог мой! Нет, мадемуазель Роза, мой сын не знает в нем никакого толку. Но он очень любит сад. Сядет вон тут вечерком и глядит целыми часами, как я работаю.

— Он доволен своими делами?

— Не знаю. Проспер ничего о них не говорит. Но с некоторых пор он все задумывается.

— Ваш сын совсем не бывает у нас.

— Ах, его надо извинить, сударыня, он нелюдим! Да Проспер и не любит бывать в свете. Он всегда возвращается оттуда сам не свой… Светское общество смущает бедного малого, Он, как и я, рожден для труда, а не для удовольствий.

— Ну, а Сесиль почему заглядывает к нам так редко?

— Сесиль также немножко смахивает на брата. Последний раз, когда мы у вас завтракали, она и ее брат волновались целый вечер. Я вскапывал клумбу под окном гостиной и слышал их разговор вдвоем. Я не совсем понял, что они говорили, только мои дети, по-видимому, соглашались друг с другом.

Этот безыскусственный рассказ старика произвел заметное впечатление на Розу. Она прошлась с ним несколько шагов к цветникам, оставляя в отдалении отца и госпожу де Ретиф, которые сели на скамью у колодца, где так чудно благоухали розы.

— В чем же они соглашались друг с другом? — спросила девушка.

— Да насчет того, что маленьким людям лучше сидеть дома.

— Разве им показалось, что мы дурно их принимаем?

— Нет, как это можно! И не думайте, мадемуазель Роза. А только всяк знай свое место — вот где мудрость. Так говорил Проспер, и сестра соглашалась с ним… Да и еще многое другое в том же роде, что я не совсем разобрал. Сесиль повторяла: «Выбрось это из головы. Ты прав». Что следовало Просперу выбросить из головы — не знаю. Может быть, он рассчитывал получить важную должность на заводе Леглиза, да ошибся в расчете. Все это пройдет, мадемуазель Роза.

— Да, все проходит, — подтвердила она, слегка опечаленная.

— Исключая любви и преданности, когда она укоренилась так глубоко, как в наших сердцах.

— Вы доказали это, — произнесла молодая девушка, серьезно кивнув головою. — И я никогда не забуду того, что встретила от вас.

Она вернулась к отцу и госпоже де Ретиф, которые разговаривали между собою у колодца в цветах. Великолепный день догорал; становилось свежо, и в этом пестром благоухающем цветнике приятная истома одолевала чувства, убаюкивала мысль, усыпляла заботы, которые тонули в сладком покое, близком к счастью.

— Позвольте мне, сделать вам букеты, сударыни! — сказал старый садовод.

И тут же принялся срезывать цветы, бережно разбирая стебли и щелкая садовыми ножницами.

Превенкьер с минуту осматривался кругом с растроганным видом.

— Когда я жил в Трансваале, — сказал он, — то был готов порою отдать что угодно за один только час среди такой благодати, как здесь.

— Нет надобности быть в пустыне, — заметила госпожа де Ретиф, — чтобы насладиться вполне впечатлением, которое вы испытываете… Я также его разделяю, поверьте.

Превенкьер поднял глаза на дочь с выражением тревожного вопроса. Он точно говорил: «Ну, а ты, Роза, порицаешь меня за то, что я чувствую себя счастливым с вами обеими?» Тонкая улыбка невольно появилась на губах дочери, Она окинула взглядом Валентину и отца, после чего произнесла с необычайною мягкостью:

— Дорогой отец, я всегда буду радоваться тому, что доставляет радость тебе.

Внезапная краска бросилась в лицо госпожи де Ретиф. Ей показалось, что этими словами Роза одобрила планы своего отца. Сердце забилось у нее с необыкновенной силой. Что-то вроде стыда смутило эту женщину, действовавшую с таким холодным расчетом там, где другие выказывали столько прямоты и сердечной искренности. В первый раз ясно сознала она свою испорченность, и у нее мелькнула мысль, что она недостойна того жребия, которого добивается; Однако Валентина была слишком смела и решительна, чтобы долго поддаваться подобному малодушию. Она подняла голову и показала отцу и дочери свое обворожительное, сияющее лицо. Старик Компаньон возвращался к ним, держа по целому снопу чудесных цветов в каждой руке. Он подал их Валентине и Розе:

— Букеты эти скоро увянут, но не увянет память о вашем очаровательном присутствии в моем доме.

Дамы с довольной улыбкой приняли и букеты, и комплимент. Вместе с Превенкьером, в сопровождении почтенного кассира, они вышли на улицу и сели в экипаж, с сожалением покидая мирный цветущий уголок, где на них повеяло безмятежным счастьем.


предыдущая глава | Кутящий Париж | cледующая глава