home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

С тех пор как Роза Превенкьер вернулась в Париж и поселилась в прекрасном отеле на улице Буа, ее жизнь потекла по-прежнему и вошла в обычную колею. Если бы молодая девушка захотела, ей было бы нетрудно уверить себя, что четырехлетний период, когда ее отец наживал в Африке золото, а сама она шила шляпы в Блуа, существовал только в ее воображении. Между тем все это было на самом деле. В своих теперешних знакомых Роза узнавала своих прежних друзей, которые так быстро покинули ее, когда она лишилась средств к жизни.

Ах, как быстро совершилась эта перемена фронта! Не дальше как вчера они обменивались визитами, обедали друг у друга, пожимали руки при встрече и целовались, дочь банкира называли «моя милая Роза». И вдруг, в одну минуту, точно стая спугнутых птиц, добрые друзья рассеялись даже без дружеских объятий, без улыбки, без прощального привета разоренной молодой девушке, отец которой покидал родину, предварительно раздав кредиторам все, что имел. Но зато сколько сплетен и пересудов!

— О, эта бедная маленькая Превенкьер! Знаете, та, которая так мила, так любит посмеяться, восхищается музыкой и у которой была еще такая славная ложа в опере, где мы бывали каждую неделю? Ведь отец ее разорился на золотых приисках, и разорился дотла! Вчера я видела, как она садилась в омнибус. На ней был ватерпруф, а в руках дождевой зонтик. Разумеется, я сделала вид, будто бы не узнала ее, чтобы не сконфузить бедняжки. Всегда так щекотливо встречать старых знакомых в несчастном положении! Если обойдешься с ними церемонно, прослывешь бессердечной, а если дружески, то рискуешь, что они попросят у тебя взаймы. Лучше уклониться совсем. Это удобнее. Бедная девушка! Что-то с ней будет?.. А?.. Пойдет в гувернантки, если способна обречь себя на домоседство, или в кокотки, если не сумеет отказаться от светских развлечений. Вот каково иметь детей, выросших в шелку. Это ужасно! Но, к сожалению, мы не можем ничем помочь. Постараемся же не встречаться больше с этой несчастной да поищем новую ложу оперы, новый дом, где можно вкусно пообедать и поплясать. Ведь жизнь человеческая не особенно долга.

А теперь вторичная перемена декораций:

— Ах, дорогая моя! Как вы поживаете? Как мы счастливы, что видим вас! Вы совершили маленькое путешествие? Наконец-то вы возвратились.

Роза не могла утерпеть, чтобы не расхохотаться: четыре года в Блуа — хорошо маленькое путешествие! Но что значило время для этих праздношатающихся? Имело ли оно для них продолжительность и цену? Маленькое путешествие — это долгое отсутствие, когда молодая девушка была принуждена жить своими трудами, как быстро промелькнул этот срок для них! Через неделю старые знакомые стали уже обедать у Превенкьеров и посещать их ложу в опере, уступленную им одним семейством по случаю траура. Дамы принялись надоедать Розе изъявлениями любви, в то время как их мужья шныряли вокруг папенькиной кассы.

Умудренная опытом, Роза видела их насквозь и часто вспоминала своих друзей в Блуа: старика Компаньона, Сесиль и Проспера.

Но хотя привязанность, которую питала к ним девушка, не остывала, в ее сердце зародилась, однако, новая симпатия к красивому брюнету, задумчивый взгляд которого так мало соответствовал его скептической речи и который носил имя Жана де Томье. Из всех мужчин, знакомых до настоящего времени Розе, он один сумел серьезно заинтересовать ее собою, За нею, как за всеми богатыми невестами, ухаживали когда-то молодые люди, торопившиеся обзавестись собственным домом с помощью женитьбы на симпатичной особе с внушительным приданым, Однако ни один не сумел ей понравиться. Она с отвращением убеждалась, что все их искательства основаны на денежных расчетах, и это оттолкнуло ее от замужества, представлявшегося в виде сделки.

Но Томье действовал совершенно иначе. Во-первых, он не сказал ни слова, в котором было бы можно заподозрить намек на сватовство. Он был любезен, как будто прямо из удовольствия нравиться. При том же, обладая юмористической жилкой, придававшей его обращению пикантную развязность, этот молодой человек не походил ни на одного из своих приятелей. Рядом с Бернштейном, Буасси и Рово он казался знатным аристократом, попавшим на час в неподходящее общество, а его насмешливый тон достаточно обнаруживал меру презрения, которое он питал к своим собутыльникам. На губах у него играла снисходительная улыбка, когда они говорили. Очевидно, Томье находил их глупыми и пошлыми, но терпел недостатки своих товарищей.

Между тем, разговаривая с Розой, он с самого начала стал придавать своим речам весьма заметный оттенок почтительности, точно желая дать понять молодой девушке, что ему известны пережитые ею испытания, которые заставляют его уважать ее еще больше. И девушка оценила эту тонкую деликатность, так резко отличавшуюся от неуклюжей и грубой откровенности окружавших ее людей. Мало того, Роза была тронута ею. Томье со своей стороны заметил, что нравится мадемуазель Превенкьер. Сначала он удивился, но потом, поразмыслив, нашел, что ему не следует пренебрегать ее симпатией. Богатство Превенкьера было несомненным фактом. В девственных странах, подобных Трансваалю, золото било ключом, как вода, да не одно золото, но также и бриллианты. Одаренный смелым чутьем и стойкой энергией, Превенкьер не терял напрасно времени, и ему повезло слепое счастье, как бывает с авантюристами высшей марки. Такое сказочное обогащение делало его дочь одной из самых завидных невест. Ходили слухи, что, предоставив отцу после его краха все свое личное состояние на уплату его долгов, Роза считалась теперь настоящим компаньоном в отцовских делах и получала ровно половину его барышей.

Все эти данные заставили задуматься молодого человека. Дожив до тридцати лет без больших ресурсов, которых ему хватало лишь на то, чтобы прилично жить в обществе, красавец Жан, благодаря своему положению в доме Леглизов, не стоял на линии хорошего жениха. Его связь с Жаклиной считалась нерасторжимой. Это был один из тех любовников, которые, перевалив за сорок, при первой проглянувшейся седине незаметно превращаются в друзей и стареют в доме любовницы, жалуясь на свои недуги и заставляя утешать себя в своей немощи. Такие «почетные» любовники играют с мужем в карты, исполняют поручения жены, а за эти маленькие услуги им предоставляется прибор за столом и местечко у камина.

Томье часто философствовал над участью подобных развенчанных владык, имена которых слыхал в детстве, точно имена великих завоевателей, и которых видел теперь, в злосчастную пору упадка, нарумяненными, затянутыми в корсет, выпрямлявшими старые спины, с гримасой вместо былых неотразимых улыбок на лице. Эти молодящиеся развалины служили предметом насмешек для молодежи и предметом жалости для сверстников, постаревших в достойном супружестве, жирных и довольных теми благами, которые могут доставить деньги. И вот теперь нежный друг Жаклины взглянул на себя беспристрастно, вникнул в свое положение, подверг анализу свою личность, перебрал свои преимущества, высчитал шансы и сознался себе в том, что он будет еще «красавцем Томье» лет десять, но позже этого срока обратится в «бывшего молодого человека», годного на очень немногое и без матримониальной[6] ценности.

Благоразумие советовало ему не терять благоприятного случая, и Жан весьма хладнокровно решил, что ему необходимо жениться на Розе Превенкьер. А так как молодой кутила под оболочкой очаровательной беспечности скрывал сухую расчетливость, то и выработал план кампании со всею проницательностью несомненного стратега.

Прежде всего он нашел нужным не сближаться с Розой. Его сдержанность с нею приносила ему слишком много выгод, чтоб изменять однажды принятой тактике. Томье, напротив, счел за лучшее действовать на отца и с этой целью воспользоваться, между прочим, поддержкой госпожи де Ретиф, которая так скоро и явно променяла Леглиза на Превенкьера.

Сближению Жана Томье с Превенкьером много способствовало одно обстоятельство. Вернувшись в Париж и купив отель, банкир хлопотал о том, чтобы в короткое время обставить свое жилище с подобающей роскошью и вкусом. По этой части Томье был незаменим. Он знал все. В Париже не было ни одного торговца художественными предметами, мебельными принадлежностями и самой мебелью, которого не знал бы этот изысканный любитель. Кроме того, он умел покупать. Он не сыпал деньгами по-пустому и не платил по сто тысяч франков за то, что стоило двадцать тысяч. Сами торговцы ценили в нем знатока и не пытались его обмануть. Он слыл за человека со вкусом и достаточно щедрого покупателя, но слишком хитрого, чтобы попасть в ловушку.

Томье водил Превенкьера и Розу по магазинам, где отец с дочерью приобретали, к своему удовольствию, прекрасные вещи по сходным ценам. При этом молодой человек весело торговался, помогая купцам сбыть товар и в то же время не давая обижать покупателя. Это невольно сблизило его с Превенкьерами, причем Томье с большим тактом выказывал свое расположение к отцу, не изменяя, однако, своей прежней сдержанности с Розой.

Тем не менее, он по-прежнему оставался постоянным гостем Леглизов. Верхом его дипломатии было навести Превенкьера на мысль, что для его дочери было не совсем прилично сближаться на короткую ногу с кутящей ватагой. Этим одновременно Томье устранял встречи Жаклины с мадемуазель Превенкьер и давал возможность госпоже де Ретиф заниматься банкиром, не стесняясь присутствием Розы. Однажды он с самым невинным видом заметил красавице Валентине:

— Не знаю, имел ли в виду Превенкьер постоянно бывать с дочерью у Леглизов, но на всякий случай я ему открыл глаза на бесцеремонность Рово, Варгаса, Бернштейна и других, которые позволяют себе порой немножко забываться…

— Вы поступили очень хорошо. Эта молодая особа, хотя уже и давно совершеннолетняя, не подходит к компании Леглизов, которую я нахожу зачастую несколько рискованной даже для себя.

— Что вы понимаете под словом «давно совершеннолетняя»? — наивно полюбопытствовал Томье.

— Девический возраст за двадцать пять лет, не прогневайтесь за откровенность!

— Для меня тут нет ничего неприятного.

— А скорей приятное? Это я заметила.

— Не будем преувеличивать!

Они потихоньку рассмеялись, многозначительно поглядывая друг на друга.

— Мы всегда были добрыми друзьями, Томье…

— И даже несколько более, — вкрадчиво заметил он.

— Я не сожалела о том.

— А я сожалел иногда, потому что теперь этого нет.

— Не говорите глупостей. Потолкуем серьезно. Я желаю быть вам полезной.

— Как и я вам.

— Вы меня знаете, я не злая женщина. Я никогда никому не делала зла понапрасну и не способна никого обидеть даже словом, если меня не вызовут на это.

— Совершенная правда, и вас можно поздравить. Скоро такие люди сделаются редкостью. Когда человек не зол, как черт, он рискует показаться глупцом. Но вам при вашем уме следует поставить в двойную заслугу, что вы добры. Для вас было бы так легко делать зло.

— Я хотела сказать, что, решаясь помочь вам в ваших планах, я могу причинить жестокое горе бедной Жаклине, и это меня огорчает. Как бы смягчить грозящий ей удар?

— Ах, уж не говорите! Я сам не могу подумать об этом равнодушно. Моя привязанность к этой дорогой подруге очень сильна, но она понемногу переходит в целомудренную нежность. Послезавтра, пожалуй, от нее останется одна неизменная симпатия. Но, говоря между нами, симпатия слишком холодное чувство, чтоб согреваться им в сорок лет. Не мешает иногда вспомнить о старости, чтобы остепениться. Боюсь, что Жаклина упускает это из виду. Она молода, очаровательна, у ней совсем не было семейных привязанностей, она бездетна, а Этьен через каких-нибудь полгода после свадьбы обратился для нее просто в добродушного, покладистого товарища. На ком же сосредоточить ей, бедняжке, свою любовь?

— А как вы думаете, она способна заменить вас другим?

— Подозреваю, что нет.

— Но в ее годы у нее еще многое впереди.

— Это я и сам себе повторяю для очистки совести. К сожалению, Жаклина сентиментальна, как немка, и помешана на постоянстве. Что тут делать? Как не стыдно мужьям не запастись наследником в первое пылкое время супружества! Они не понимают, как может впоследствии пригодиться ребенок, чтобы занять женщину.

— Ведь вот и я также бездетна.

— О, вы другое дело! Для вас, напротив, это большое счастье; по крайней мере, вы ничем не связаны и тем свободнее располагаете собой. Представьте себе, если б у вас был маленький мужчина в коллеже[7] или маленькая девица в монастыре, какая обуза в вашем положении! Нет, вы поступили хитро, а вот Леглиз был скотиной.

— Уж каков есть!

— Вам ли его не знать!

— Не думайте, он свиреп, когда дело идет о его наслаждении.

— Значит, он свирепое животное? Ничего, вы его приручите.

— Конечно. Симпатичный Ретиф был не ему чета, да я и того прибрала к рукам. Он было сделался весьма приличным господином, но тут его постигла смерть. Есть люди, которым не везет.

— А ведь он, право, заслуживал того, чтобы жена водила его за нос.

— Вы страшно ошибаетесь, я никогда не обманывала мужа. Да это было бы, вдобавок, крайне опасно, он был способен меня убить, не моргнув глазом.

— И этот страх останавливал вас?

— Нет, в двадцать лет я была честна, я не знала жизни, да и не успела испортиться, овдовев через два года после свадьбы.

— С вашими-то глазами, зеленоватыми, как морская волна, с некрашенными белокурыми волосами и плечами, каких не отыщешь ни в Париже и нигде в другом месте! Какая были вы красавица!

— А разве я подурнела?

— Нисколько, но это уж не то. В настоящее время я нахожу вас более неотразимой, потому что с красотой вы соединяете искусство пользоваться ею.

— Томье, вы мне льстите. Значит, я вам нужна?

— Да, хотя бы для того, чтоб я мог рассказывать вам свои неприятности и получать от вас утешение.

После этих слов молодые люди заключили между собою дружеский союз.

Между тем Роза Превенкьер, не подозревая того, что она служит предметом ловких интриг, проводила самое мирное существование. Однажды у ней завтракали старик Компаньон и Сесиль, которые окончательно покидали Блуа и поселялись в Булони, в маленьком домике на берегу Сены. На следующий день Сесиль поступала к одной из известных модисток на улице Мира в качестве соучастницы торгового предприятия, в которое мадемуазель Превенкьер вкладывала сто тысяч франков на имя своей приятельницы. Отец молодой девушки мог на досуге разводить розы у себя в саду.

Проспер не давал о себе знать целых две недели. Он побывал у Превенкьера в первый же день приезда в Париж, приходил еще несколько раз и потом внезапно скрылся. Сестра напрасно звала его с собою к Розе, он холодно отказывался под разными предлогами. Его настроение также изменилось. Вначале молодой инженер был очень весел, а потом сделался мрачен. Сесиль приписывала эту мрачность неудаче его химических опытов. Между тем в доме Леглизов утверждали, что он нашел тот способ, который искал, и что его открытие невероятной простоты и обещало громадные результаты. Что же такое происходило в уме странного малого?

Сестра скоро проникла в его тайну и глубоко огорчилась. Все мечты, которые лелеял Проспер в Блуа, внезапно разбились. В былое время он говорил Сесили: «Я сделаюсь достойным Розы. Мои работы поставят меня, с ней на равную ногу, и тогда я буду иметь счастье видеть ее, обожать, а потом, кто знает, может быть, сама она со временем полюбит меня». Но ему было достаточно увидать молодую девушку в новой обстановке, чтобы убедиться, какая бездна лежит между Проспером Компаньоном и мадемуазель Превенкьер.

Изысканная роскошь, художественный стиль отеля, светское общество, которое встречал там Проспер, роскошные туалеты Розы, известность, в короткое время приобретенная ее отцом, до такой степени увеличивали расстояние между богатой молодой девушкой и бедным служащим, что инженер впал в отчаяние и решил удалиться. Он боялся, что в этой среде на него будут смотреть как на непрошеного гостя и поднимут на смех его врожденную неловкость. Он не подходил к этой компании ни по чувствам, ни по тону, ни по манерам, ни по платью. Как было далеко Просперу Компаньону в его сюртуке школьного учителя до жакетов безукоризненного покроя, которые носил Бернштейн.

Однажды он пришел к Превенкьерам вместе с Томье; изящная учтивость молодого человека с ловкими жестами и непринужденным обращением привела его одновременно в восторг и в отчаяние. Роза и Жан несколько минут обменивались, смеясь, ничего не значащими, но забавными фразами, причем Проспер должен был оставаться в стороне от их разговора, не понимая, о чем идет речь. Потом с утонченным тактом Томье, должно быть, заметил, что застенчивый гость обречен на молчание, и постарался завести разговор, доступный Просперу, который после того принял участие в общей беседе. С этого вечера он не появлялся более.

Своим внезапным и решительным удалением молодой Компаньон рассчитывал обмануть проницательность мадемуазель Превенкьер. Мысль о том, что любимая женщина догадается о его страсти, была ему невыносима. Он предпочел бы саму смерть ее насмешкам. А могла ли она не смеяться, видя его неповоротливым, застенчивым, не умеющим связать в обществе двух слов?

Но он плохо рассчитал: его безмолвная и скромная покорность судьбе как раз открыла Розе глаза. Видя его у себя, принимая с тем же радушием, как в Блуа, она не подумала бы допытываться, что такое влечет его теперь сюда, что восхищает и удерживает этого ученого молодого человека среди легкомысленных светских людей. Но его удаление тотчас навело молодую девушку на мысль, что это неспроста, и она доискалась истины, которая удивила и растрогала ее.

С той минуты для Розы все стало ясно, и она вполне поняла поведение Проспера за последние четыре года. Его постоянная и безмолвная любовь тронула дочь банкира. Но окружающая атмосфера уже оказывала на нее свое влияние: Роза во многом переменилась. Инстинктивное презрение отдалило ее от Проспера. Она нашла, что брат Сесили поступает благоразумно и делает себе правильную оценку. Если он не показывается, то, значит, хочет заглушить свою любовь, понимая, что бедный инженер без имени не пара мадемуазель Превенкьер. Положим, Проспера нельзя было назвать некрасивым, но он принадлежал к слишком скромному кругу, тогда как Роза еще накануне обедала с цветом элегантного Парижа. Ее благосклонности добивались даже принцы.

Маршруа не замедлил привезти Этьена к любезному кредитору, который обещал ссудить такой солидный куш расточительному фабриканту. Но если Превенкьер возвращался к детской наивности в делах сердца, то не изменял своей проницательности в финансовых вопросах. Леглиз встретил у него радушный прием, тем не менее с первых же слов хозяин встал на строго деловую почву. Поработав в Трансваале с напряжением всех сил, банкир лучше прежнего узнал цену деньгам и не мог легкомысленно расточать их. При такой осторожности заимодавца оказалось нужным пуститься в подробные объяснения, Леглизу это пришлось не по нутру. Разумеется, дела его фирмы процветали и ничто не заставляло его искать ресурсов у посторонних лиц. Но он ударился в спекуляции, которые не приносили ему ожидаемых выгод. Одним словом, ему нужны деньги… Сколько усилий, чтобы дойти до такого сознания! Тщеславный Этьен бледнел с досады. Превенькьер сделал вид, что не замечает этого.

— Я весьма сочувствую вам, — сказал он гостю, — и с удовольствием исполню ваше желание… Позвольте, однако, вам сказать, что вы были очень опрометчивы. У вас превосходный завод, который идет отлично, а вы позволяете сбивать себя с толку и принимаетесь искать барышей на стороне. Между тем барыши-то у вас дома, а не в другом месте, и всякая деятельность, которую вы отвлекаете от своего предприятия, всякие капиталы, вынимаемые вами из оборота, расшатывают ваше положение, ослабляют ваши ресурсы и уменьшают ваш кредит. Я говорю с вами, как друг. То, что вы делаете, меня не касается. Но, право, жаль наносить ущерб своим интересам, когда ничто не принуждает вас к тому. Сколько прибыли дала фабрика в прошлом году?

Леглиз и Маршруа переглянулись. Ни тот, ни другой из них не ответил на вопрос. Превенкьер удивился:

— Неужели вы скрываете от меня положение дел? Если вы не имеете доверия ко мне, как же я буду доверять вам?

— Это совершенно верно, — сказал Маршруа.

— У нас получилось шестьсот тридцать тысяч франков прибыли, — сказал наконец Этьен.

— А вам понадобилось еще шестьсот тысяч франков? — воскликнул Превенкьер. — Значит, у вас громадные убытки помимо вашего промышленного предприятия?

Леглиз слабо усмехнулся:

— Действительно, громадные.

— С которых пор?

— Вот уже четыре года.

— И вы не можете покрыть их прибылью с собственного завода?

— Я всегда тратил больше, чем выручал.

— Вот как! — процедил Превенкьер.

Он взглянул на Маршруа, который не моргнул глазом. Потом хозяин вынул папиросу из ониксовой[8] вазы, закурил ее, медленно прошелся от камина к окну, вернулся к своему письменному столу и произнес с озабоченным видом, глядя на Этьена:

— Во сколько цените вы свою фабрику?

— В шесть миллионов.

— Ну так вот, если вы не измените настоящего порядка дел, то через пять лет будете принуждены ликвидировать свои дела. Вас надо обуздать, любезнейший, для вашей собственной пользы, иначе вы пропали.

— Каким это образом меня обуздать? — спросил Леглиз, в глазах которого вспыхнул злой огонек.

— Очень просто: грозить вам опекой. Вы желаете получить шестьсот тысяч франков и получите их. Но так как с этой минуты для меня будет важно, чтоб ваши дела не пошатнулись, то я ставлю такое условие: если через год вы не уплатите мне половины долга, я выговариваю себе право, сделав новый взнос в шестьсот тысяч франков, стать компаньоном вашего предприятия и назначить директора фабрики по личному выбору.

— А кто же будет этим директором? — спросил Этьен, голос которого дрогнул.

— Да хоть вы сами, если окажетесь рассудительным, или кто-нибудь другой, если понадобится, чтобы не дать опуститься фирме. Во всяком случае, вы будете получать четыре пятых прибыли и, следовательно, не разоритесь.

Маршруа, к своему величайшему удовольствию, убеждался, что переговоры идут согласно его указаниям. Он подмечал колебания Этьена, который чуял, что рискует опуститься до звания простого компаньона фирмы, основанной его отцом и носившей его имя. Перспектива падения жестоко терзала Леглиза, в особенности больно было задето самолюбие фабриканта. Он мало думал о том, что произойдет через год, потому что привык жить спустя рукава, не заглядывая в будущее. «Только бы мне было хорошо, остальное все уладится». Такова была его всегдашняя логика. Он принадлежал к числу тех людей, которые воображают, что светопреставление наступит раньше срока платежей по их векселям, и поэтому находил излишним беспокоиться о них. При такой системе Этьен довел свое предприятие до настоящего положения, которое не казалось бы ему особенно критическим, если б не Превенкьер, потребовавший у него обстоятельного отчета.

Если б он мог по-прежнему убаюкивать себя утешительными доводами вроде следующих: «Нет такого затруднения, из которого нельзя выйти; люди помогут вам выкарабкаться для своей же пользы; никогда не следует отчаиваться, все поправимо», то Леглиз пренебрег бы угрожающей ему опасностью. С него было бы достаточно знать, что она не слишком громадна. В ту самую минуту, когда ему следовало пустить в ход — всю свою проницательность, чтобы действовать в свою пользу, он старался не думать о предстоящей беде и видел перед собой только одно: Превенкьер обязывается внести еще шестьсот тысяч франков.

Его не останавливала капитальная статья в обязательстве: право кредитора назначить директора помимо самого хозяина, Этьена Леглиза, на его собственной фабрике, хотя это условие и задевало его тщеславие. Не рассчитывая опасных последствий подобной сделки, Леглиз интересовался только деньгами. Шестьсот тысяч сейчас, шестьсот тысяч год спустя. Эти деньги обещали ему наслаждение, роскошь, веселье, обеспеченные на два года. А там будь что будет! Куда кривая не вынесет! Только этому скоту Превенкьеру не мешало бы немного сдержаться и не огорошивать его предостережением, что, пожалуй, придется заместить хозяина кем-нибудь другим во главе предприятия.

Очнувшись от своей задумчивости, Леглиз произнес:

— Хорошо, я согласен.

Маршруа и Превенкьер переглянулись. Легкомыслие, беспечность Этьена поразили банкира. «Что, не прав ли я был? — как будто говорили глаза Маршруа. — Совсем беспутный малый. Выгнать его из собственной фабрики значит оказать ему услугу. Он погубил бы ее своей неспособностью и безумием».

— Вот банковый чек на шестьсот тысяч франков, — сказал Превенкьер. — Для порядка мы подпишем условие.

Этьен взял магический листок, суливший ему продолжение беспечальной жизни, и воскликнул с оживлением:

— Пришлите мне условие, я приложу свою руку. Ну, вот и кончено!

— Вот и кончено! — весело подхватил Маршруа.

У Леглиза гора спала с плеч. Он развеселился и спросил, не может ли засвидетельствовать свое почтение мадемуазель Превенкьер, после чего, пожав руку Маршруа, уходившему домой, прошел в гостиную, где к нему тотчас присоединилась Роза.

— Вы останетесь у нас завтракать с папа? — спросила она.

— Нет, сударыня, я спешу. Но мне не хотелось уйти, не повидавшись с вами. Я на вас сердит… вы нас забыли… Моя жена ужасно сожалеет об этом, а наши знакомые в отчаянии…

— Я, право, боюсь вас стеснить. — Разве веселье пугает вас?

— Нет, но я все еще не могу расстаться с провинциальными привычками и ложусь рано. А ведь вы не спите по ночам.

— Правда, что все мы полуночники. Но ведь мы никого не стесняем. Никто не обязан сидеть до последнего поезда. Вот ваш батюшка недавно преспокойно покинул нас в театре и увез госпожу де Ретиф…

В этих словах Этьена не было ни малейшей иронии. Он был слишком уверен в Валентине, и ему не приходило в голову, чтобы Превенкьер мог иметь на нее виды. Тем не менее хозяина бросило в краску. Связь госпожи де Ретиф с Этьеном была известна всем и казалась прочнее всякого супружества, Поэтому банкир смотрел на Леглиза как на законного обладателя красавицы; вдобавок, Этьен отлично владел шпагой и пистолетом. Немудрено, что Превенкьера покоробило при имени госпожи де Ретиф, и он поспешил сказать смущенным тоном:

— Да, я проводил ее, нам было по дороге.

— Признайтесь, что вы ее похитили, — смеясь, приставал Этьен; он заметил замешательство Превенкьера, но не понимал его причины.

— Это прямо очаровательная женщина и чрезвычайно добрая, — уклончиво прибавил хозяин.

— Совершенная правда! Я уверен, что при ближайшем знакомстве она понравится мадемуазель Розе. У ней столько вкуса и ума. Она всегда выручит вас полезным советом. Кроме того, на такую приятельницу можно положиться.

Похвалы Леглиза восхищали Превенкьера. Со вчерашнего дня он мечтал ввести госпожу де Ретиф в свой дом и не знал, как это устроить. Теперь же Этьен сам бессознательно помогал его планам. Несмотря на свое смущение, Превенкьер почувствовал жалость к бедному малому. Как он наивен и прост! Его надувают и в деньгах, и в любви! Такие люди как будто обречены на всякие неудачи.

— Я только что собирался предложить моей дочери поехать со мной к госпоже де Ретиф, — сказал банкир, — так будет гораздо приличнее.

— Вы доставите ей большое удовольствие. Она вас очень уважает и отзывалась о мадемуазель Превенкьер с величайшей симпатией.

В эту минуту Этьен мог добиться всего, что ему было угодно, от своего кредитора, и будь он подальновиднее, то избежал бы многих бед. Превенкьер чувствовал себя молодым, счастливым, блестящим, и все окружающее представлялось ему в розовом свете. Этот бедный маленький Этьен внушал симпатию своему заимодавцу. Еще немного, и тот предостерег бы его против Маршруа, который предавал несчастного в его собственном доме. Но Этьен уже прощался, не подозревая поднятого им волнения.

Госпожа де Ретиф сумела незаметно сблизиться — с Розой. Для Превенкьера ничего не могло быть желаннее согласия, водворившегося между его дочерью и женщиной, к которой он был неравнодушен. Показная порядочность госпожи де Ретиф, обходительность и ум делали ее отличной товаркой для Розы. При своей тонкой проницательности Валентина поняла с первого раза, что ей нужно расположить к себе дочь, чтобы восторжествовать над отцом, и с этой целью она пустила в ход весь свой ум и все сердечные свойства. Эта молодая женщина, действительно, была добра и по справедливости хвалилась своей добротой. Услужливость и великодушие были ее неоспоримыми качествами. Когда она хотела понравиться, то становилась восхитительной. Будучи старше Розы, Валентина выказывала ей материнскую ласковость, скромно давала советы, выезжала с ней, отступая при этом на второй план и стараясь поставить девушку на первое место. Чтобы понравиться Розе, она развернула все свое кокетство, точно здесь дело шло о том, чтобы привязать к себе любимого человека, обладающего всеми редкими качествами, и ей удалось влезть в душу Розы с легкостью и быстротой, которые удивили ее саму. Но она делала вид, будто бы не замечает этого, и не думала злоупотреблять своим влиянием. Превенкьер очень скоро влюбился в Валентину до безумия, И неудивительно, эта сирена кружила головы несравненно более опытным мужчинам. А тут была настоящая детская игра, которая потешала ее, не говоря уже о выгодах, связанных с ее успехом. Отец Розы стал бывать на улице Бассано каждый день около пяти часов. Часто он заставал там свою дочь и увозил ее домой. Но иногда они оставались вдвоем с прелестной хозяйкой, и тогда он переживал восхитительные минуты. Она искусно действовала на его ум. Как по волшебству, под влиянием любимой женщины в мозгу Превенкьера открывались новые области. Ему приходили совершенно небывалые идеи, и он должен был сознаться, что обаяние Валентины заставляло бить ключом его умственную жизнь.

Таким образом, постепенно, с деликатной настойчивостью, она переделывала воззрения банкира на свой лад. Госпожа де Ретиф умела управлять мужчинами и уже за один свой талант по этой части заслуживала триумфа. Ни одно ее слово не пропадало даром, ни одно действие не совершалось наобум, а было приноровлено к тому, чтобы утвердить свой авторитет в глазах человека, которого она желала поработить. С помощью самых простых средств, но придерживаясь поразительной логики и последовательности, она овладевала Превенкьером, стремясь отнять у него всякую волю, сделать свою добычу неспособной возмутиться против ее власти, И банкир полюбил госпожу де Ретиф так сильно, что, как говорится, жил и дышал только ею.

Она в особенности предостерегала его против каждого неосторожного слова или поступка, которые могли бы обнаружить перед Розой его увлечение. Молодая женщина говорила, что это поставит ее перед мадемуазель Превенкьер в неловкое положение, которого она не вынесет. Влюбленный банкир принял предложенную ему программу, не думая уклоняться от нее ни на йоту. Он был буквально околдован и нигде не чувствовал себя таким счастливым, как в присутствии Валентины. Без нее его пожирала ревность. Она не скрывала от своего обожателя уз, которые привязывали ее к Этьену. Но это признание было сделано с большим искусством. Она была бесконечно обязана Леглизу, который выручал ее из самых трудных обстоятельств. В немногих словах она сумела дать понять, что не любит более Этьена, а только безгранично благодарна ему за его преданность. Таким образом, госпожа де Ретиф успокоила Превенкьера относительно своего сердца и дала ему высокое понятие о своем благородстве.

Тем не менее она не стала утверждать, что не принадлежит более своему любовнику, и мысль, что это восхитительное создание находится еще во власти соперника, доводила Превенкьера до бешенства. Хитрая женщина не думала разуверять его на этот счет, замечая, как точит жало ревности этого человека, жившего так мало сердцем. Валентина рассчитывала, что его страстные порывы и нравственные страдания приведут к самым важным последствиям. С видом девственницы она говорила Превенкьеру, когда тот задыхался в бессильном отчаянии:

— Ведь для меня Этьен все равно что муж. Что подумали бы вы обо мне, если б я изменила ему после всех оказанных мне услуг и моей привязанности к нему? Подобная связь, как наша, прочнее законной.

В присутствии Валентины Превенкьер находил такую верность восхитительной, но, возвратившись к себе, он искал средства разлучить любовников.


предыдущая глава | Кутящий Париж | cледующая глава