home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



X

Лакей вышел в маленькую гостиную, где госпожа де Ретиф сидела с Превенкьером, и доложил, понизив голос:

— Господин Леглиз спрашивает, можете ли вы, сударыня, их принять?

Валентина повела плечами и нахмурилась, очевидно не расположенная принимать этого гостя.

— Скажите, что я нездорова, — сухо ответила она.

Превенкьер с беспокойством подвинулся в кресле и по уходе слуги заметил, озабоченно посматривая на молодую женщину:

— Вы забыли, что мой экипаж у вашего подъезда…

— Ну, так что же?

— Он его узнает.

— Пускай! Разве я не вольна принимать, кого хочу, и отказывать тем, кто мне не нравится? Неужели вы упрекнете меня в том?

— Конечно, нет.

— Вы боитесь господина Леглиза?

— Я?

На губах Превенкьера появилась великолепная улыбка человека, защищенного броней богатства. С какой стати бояться ему Этьена? Отвергнутому любовнику, напротив, приходилось бояться его самого.

— Со вчерашнего дня он приезжал три раза, и моя дверь оставалась для него запертой. Я полагаю, что если он сколько-нибудь усвоил уменье жить, то избавит меня от неприятности прогнать его прямо.

— Он любит вас, — вздохнул Превенкьер, — и страдает.

— Он причинил мне много зла, — возразила Валентина. — Я на него не сержусь, но несогласна больше подчиняться его капризам. Вся эта окружающая меня роскошь мне противна; это он навязал мне ее. Я родилась с простыми вкусами; это Леглиз заставил меня насильно жить какою-то мотовкою. Я была воспитана бедной матерью, которая приучила меня довольствоваться малым. Муж мой запер меня в наследственном замке в Морване, в лесной глуши, где я проводила круглый год одна за чтением или работой. Встреться мне человек скромный вместо этого бесшабашного кутилы Этьена, я жила бы без всякой пышности и пользовалась уважением. Но тот, кого я полюбила, увлек меня в вихрь безумной и расточительной жизни. Бог свидетель, что мне она совсем не нравилась! Лучше всего я доказываю это, решаясь покинуть без сожаления и навсегда опостылевший мне мир беспутных кутежей.

Превенкьер выслушал монолог Валентины, оттененный с искусством великой актрисы, не прерывая его даже возгласом удивления, хотя метаморфоза, происходившая на его глазах, не могла быть полнее. Но уста, произносившие эти слова, были так убедительны, а взор, подтверждавший их, обладал магической силой. Когда Валентина умолкла, гость осмелился спросить:

— Что такое произошло между вами?

— Ничего.

— Значит, вы без всякой причины не хотите больше принимать Леглиза?

Она приподняла свои белокурые ресницы; ее взгляд блеснул лукавством, и молодая женщина проговорила с улыбкой, от которой можно было потерять голову:

— Он перестал мне нравиться.

Тон, жест, выражение глаз — все говорило так ясно: «Теперь мне нравится другой, и этот другой — вы». Превенкьер почувствовал трепет по всему телу. Сердце у него билось до того, что стесняло дыхание, в глазах потемнело, но он осмелился, однако, взять руку Валентины, мягкую и свежую, и безмолвно пожать ее, не будучи в состоянии вымолвить ни слова. Позволяя ему гладить свои белые пальцы, она продолжала с наивностью пансионерки:

— Все, что у меня тут есть и что я получила от него, внушает мне отвращение. Я все продам; я не оставлю ничего из этой обстановки, чересчур роскошной для той жизни, которую я поведу с этих пор. В конце этой недели я намерена уехать в Швейцарию, где буду гостить у своих друзей, а по возвращении стану искать себе квартиру по своим средствам и вкусам. Я не бедна: у меня тридцать тысяч франков дохода. Этого вполне достаточно, чтобы жить прилично. По крайней мере, тогда я буду свободно принимать у себя людей, которых люблю и уважаю. Я уверена, что Роза приедет ко мне с большим удовольствием в скромную квартиру, чем в это жилище, обставленное с княжеской роскошью. Да и вы сами…

— Ах, если б я мог думать, что вы сколько-нибудь принимали меня в соображение в ваших планах, — пылко перебил Превенкьер, — если б мог надеяться, что моя привязанность к вам, которую я решусь высказать в данном случае, сколько-нибудь повлияла на ваше решение, я был бы слишком счастлив!

— Друг мой, — серьезным тоном остановила его госпожа де Ретиф, — не говорите со мной так в данную минуту, дайте предварительно исчезнуть блестящей женщине, заласканной и немного взбалмошной, которую вы знали. В глубине моего сердца она перестала уже существовать. Я хотела, чтобы вы любили прежнюю Валентину. Ей, пожалуй, удастся заставить вас забыть ошибки теперешней Валентины. Вот вы увидите, как она искренна, великодушна и наивна, совсем не похожа на то, чем ее сделало это ужасное Общество, одним словом, достойна сделаться подругой доброго и честного человека.

— Его женой! — воскликнул Превенкьер, бросаясь к ногам красавицы блондинки.

Однако она оттолкнула его испуганным жестом и вымолвила дрожащим голосом:

— О нет, этому никогда не бывать!

И в ответ на его удивленный, вопросительный взгляд она потупила голову, закрыла руками лицо и залилась слезами. Видя перед собою рыдающей, потрясенной обожаемую им женщину, Превенкьер потерял голову. Он опять опустился на колени, пытаясь приподнять очаровательное личико, открыть нежные глаза, из которых текли слезы, струясь между розовыми пальчиками.

— Валентина! — воскликнул он. — Умоляю вас!.. Вы мне терзаете сердце!.. Что случилось? Сжальтесь! Перестаньте плакать… Вы сводите меня с ума своим горем!.. Да что же я сделал, наконец? Я вас так люблю. Увы, я уже не красив, не молод! Неужели вы чувствуете ко мне отвращение?

Она медленно и кротко покачала головой в знак отрицания, что окончательно вывело из себя Превенкьера:

— В таком случае, если вы имеете хоть немного снисхождения ко мне, не отталкивайте меня… Примите мое имя, которое я вам предлагаю.

Она открыла лицо, показала ему свои зеленые глаза, оживленные и блестящие, свои трепещущие губы и нежный румянец лица. Эта чародейка была так прекрасна в данный решительный момент, что все глупости пятидесятилетнего мужчины невольно казались простительными. Она улыбалась, по ее щекам катились две последних слезы, которые Превенкьеру так хотелось осушить поцелуем. Валентина прижала руку к сердцу, как будто желая утишить его биение, и сказала с неподражаемой прелестью:

— Простите! Я огорчила вас нечаянно. Вы превосходный друг, и я не забуду вашего сегодняшнего поступка. Но я слишком привязана к вам, чтобы принять предложение, сделанное вами сгоряча. С этой минуты вы один будете существовать для меня. Я сделаюсь вашей приятельницей, вы будете видеть меня, когда угодно. Все в вас будет мне мило и дорого. Но вы не один на свете, у вас есть дочь. Ни за какие блага не хотела бы я подвергать вас ее порицанию. Ведь согласись я сделаться вашей женой, ей это было бы неприятно, тут нет никакого сомнения. Не оскорбляйте же это молодое сердце, которое уже много выстрадало и теперь имеет право рассчитывать, что будущее загладит для нее неудачи прошедшего. Пощадите спокойствие Розы и обеспечьте ее счастье. Я буду помогать вам в том всеми силами, потому что люблю вашу дочь, вы это знаете; я готова скорее страдать сама долгие годы, чем причинить ей страдание хотя бы на одну минуту.

— Ах, я передам ей ваши слова, и она откажется от жертвы, которую вы налагаете на меня!

— Которую я налагаю на себя, мой друг, желая, чтобы она осталась неизвестной вашей дочери, — с восхитительной улыбкой проговорила Валентина. — Довольно, однако, об этом тягостном для меня предмете, и не станем никогда больше к нему возвращаться.

— Как, — подхватил встревоженный Превенкьер, — неужели вы отнимете всякую надежду на то, что согласитесь быть моей женой? Неужели моя безграничная любовь к вам будет для меня только источником терзаний? Неужели вы пожертвуете мною ради моей дочери? Да, наконец, пожалуй, вы приписываете ей чувства, каких она никогда не питала. Что наводит вас на мысль, будто бы Роза отнесется враждебно к моему намерению?

— Я знаю это наверно.

— Вам говорили?

— Да, И велика, значит, искренна моя привязанность к вам, если я не решилась после того навсегда прервать наше знакомство.

— Вероятно, вас оклеветали перед Розой? Что такое могли выдумать, чтобы повредить вам?

— Что рассказывают о всякой женщине, несколько на виду и потому внушающей зависть. Но я на нее не сержусь; я ее понимаю и прощаю. На ее месте я, вероятно, действовала бы точно так же. Ею руководит избыток уважения к отцу. Но наступит день, когда мадемуазель Превенкьер отнесется ко мне благосклоннее.

— Ну, а если бы она добровольно сошлась с вами опять на дружескую ногу… отнеслись бы вы к ней, по крайней мере, снисходительно?

— К вашей дочери?.. К вашему ребенку! Боже мой, да будь она во сто раз более жестокой, мое сердце и мои объятия будут ей неизменно открыты.

— Как вы добры!

— Тут нет никакой заслуги; я ее люблю.

Это было сказано таким многообещающим тоном, сопровождалось таким чудным взглядом, что Превенкьер мог принять на свой счет признание, относившееся к Розе. Он был потрясен. Оно открывало перед ним рай. Эта обворожительная женщина принадлежала уже ему. Влюбленному оставалось только ее взять. Он почувствовал прилив нежданной гордости. Он увидал себя царем вселенной.

— Ах, я не буду вполне счастлив до тех пор, пока обе вы не будете возле меня. Валентина, я рассчитываю на привязанность Розы, а вы рассчитывайте на мою любовь!

Банкир встал, не будучи в состоянии долее оставаться на месте. Он испытывал потребность двигаться, дышать, найти в чем-нибудь исход своему волнению. Госпожа де Ретиф томно взяла под руку человека, которого только что околдовала так искусно, и, слегка прижимаясь к нему, проводила его до прихожей. Здесь она остановилась и, расставаясь с ним, как будто против воли, целомудренно подставила ему лицо для поцелуя. Весь дрожа от этой первой ласки, Превенкьер прикоснулся губами к бархатистой щеке и ощутил нежный, опьяняющий аромат женского тела. У него вырвался глубокий вздох, заставивший Валентину слегка повернуться; и тут, как бы невзначай, края свежих восхитительных губ подвернулись под его поцелуй. Банкир почувствовал, что госпожа де Ретиф вздрогнула. Он схватил ее в объятия.

— Умоляю вас, пустите меня, уходите, — пролепетала она задыхающимся голосом.

И, упоенный радостью, но покорный этой воле, которая отныне стала для него законом, банкир отворил дверь и вышел. Он спускался с лестницы, точно его несли крылья. Сердцу счастливого влюбленного было всего шестнадцать лет. Выйдя на улицу, он, однако, был неприятно поражен, увидав в дверях купе, стоявшего у подъезда, лицо Этьена Леглиза. Заметив его, фабрикант выскочил на тротуар и бросился к нему, спрашивая раздраженным тоном:

— Вы сейчас от госпожи де Ретиф?

— Как видите, — несколько неуверенно отвечал Превенкьер. Он еще не решил, как ему держаться в новом положении, и не нашелся сразу, озадаченный вмешательством Леглиза.

— Так это из-за вас она не хочет меня принимать? А, мне давно следовало догадаться! Но вы увидите, чего это вам будет стоить!

Угроза, подразумевавшаяся в его словах, победила колебание Превенкьера. Он не был трусом, а возбужденное состояние нервов придало ему отчаянную храбрость. Банкир смерил своего противника взглядом и произнес суровым тоном, который ободрил его самого:

— Что вы желаете этим сказать? Не думаете ли вы запретить мне бывать, где я хочу? Уж если один из нас зависит от другого, то во всяком случае никак не я.

При этом грубом намеке на денежные услуги, оказанные ему Превенкьером, Этьен побледнел.

— Я и не помышляю мешать вам, — сказал он с презрительным жестом. — Вдобавок какой бы из этого вышел прок? Если кто виноват передо мною, так это не вы. — И Леглиз продолжал, переменив тон: — Куда вы теперь? Нельзя же нам разговаривать тут у подъезда. Пожалуй, эта негодяйка еще подсматривает за нами из-за оконных занавесей!

Он с живостью поднял голову, чтобы взглянуть в окно первого этажа, однако не заметил там насмешливого лица Валентины.

— Я возвращаюсь к себе, — отвечал банкир. — Если вы желаете объясниться со мною, то проводите меня. Я отпущу свой экипаж. Мы поговорим дорогой.

— Поезжайте за нами, — приказал Этьен своему кучеру.

Медленно, точно прогуливаясь, направились они к Елисейским полям.

— Если госпожа де Ретиф удалила меня, чтобы удобнее принимать у себя вас, — снова начал Леглиз, — значит, она решила разойтись со мною. Я знаю ее приемы. Когда я отбил ее у Селима Нуньо, вышло то же самое…

— Я вас покорнейше прошу, — яростно перебил Превенкьер, — не порочить в моем присутствии женщины, к которой я питаю полнейшее уважение… В противном случае прекратим наш разговор.

— Так вот уж вы до чего дошли! — иронически процедил Этьен. — Черт побери, госпожа де Ретиф обратила вас в маленький образец дрессировки на свободе довольно редкого сорта! Вы ее уважаете? Это должно сильно ее изменить! А удивить и еще того более! Держу пари, что вы только что возвратились не из Трансвааля, но откуда-нибудь подальше, милостивый государь, если способны верить респектабельности Валентины! Любите ее, черт побери, если она вам разрешает, только не преклоняйтесь перед нею!

— Милостивый государь, — возразил Превенкьер, — я принимаю в соображение, что ваши речи подсказаны вам отчасти оскорбленной гордостью и обманутой любовью, но не могу, однако, забыть, что познакомился с госпожою де Ретиф в вашей собственной гостиной, в обществе вашей супруги и всех ваших друзей. Если она — особа, не заслуживающая уважения, к чему же вы принимали ее у себя так любезно? А если она была достойна подобного приема, каким же именем назвать ваш отзыв о ней в данную минуту? Госпожа де Ретиф удостоила вас своей благосклонностью, позволяя вам заботиться о ней. Разумеется, я не утверждаю, что она действовала правильно, уступая вашим настояниям, но могу засвидетельствовать, что относительно вас она держалась с полным достоинством, относительно же госпожи Леглиз — с удивительным тактом. Я знаю, что свет, где вы вращаетесь, не есть школа добрых нравов, что в нем терпимы многие слабости, которые не унижают в вашей среде женщин, предающихся им. Но что не может быть терпимо, так это — чтобы мужчина, воспользовавшись женскими слабостями, был настолько мало щепетилен, чтобы унижать за них особу, которая была с ним близка. Во всех странах, даже в Трансваале, запомните это, господин Леглиз, подобный поступок называется подлостью…

— В Париже, — хладнокровно возразил Этьен, — мы называем это «судаченьем». Да еще вопрос, стоит ли женщина, чтоб о ней так много толковать!

— Женщина, какова бы она ни была, может требовать от нас уважения. Вдобавок с вашей стороны тем менее простительно злословить о госпоже де Ретиф, что вы сами в отчаянии от ее потери и ваше негодование всё еще внушено вам любовью!

При этих словах лицо Этьена передернуло; он побледнел, сделал попытку рассмеяться, но у него из горла вырвалось что-то вроде свиста, а глаза наполнились слезами.

Он остановился на минуту, сжал локоть Превенкьера, с которым шел под руку, и произнес:

— Вы правы! Да, я обожаю эту негодяйку! Приколдовала она меня, что ли? Я не могу без нее обойтись и прихожу в бешенство при одной мысли, что она меня бросит… Если б она согласилась меня принять, я готов подняться к Ней на лестницу на коленях, ползком. Вот целые четверть часа, как я браню ее перед вами, а между тем со вчерашнего дня я ей пишу письмо за письмом, чтобы добиться свидания с нею. Она дала мне отставку с невероятной суровостью. Накануне была так ласкова, мила, а на другой день — неумолима, Сейчас вы меня упрекнули за то, что я говорил на ее счет… но сама-то она не во сто ли раз более несправедлива и жестока ко мне? Ну, заслужил ли я, чтоб меня прогнали, как проворовавшегося лакея? В чем я виноват перед ней? Ведь я ради нее разорился…

— Мужчина не разоряется ради женщины, — сурово перебил Превенкьер. — Он разоряется ради собственного тщеславия. Разве госпожа де Ретиф требовала тех безумств, которые вы творили? Ведь вы сами хотели, чтобы она затмила всех соперниц, чтобы она была всех изысканнее, блестящее. Вам надо было, чтобы люди говорили при виде ее обстановки, лошадей, бриллиантов, туалетов: «Это Леглиз доставляет всю эту роскошь, это ему принадлежит та восхитительная красавица. Она живое доказательство его расточительности, яркая вывеска его богатства». А вы воображаете, что госпожа де Ретиф обязана вам чем-нибудь за то, что вы так безумно проматывали на нее деньги, проматывали до подрыва собственного кредита? Нет, милостивый государь, ничуть не бывало! Не из любви к ней разорили вы свой завод, а из любви к самому себе! Вдобавок ей противно это пусканье пыли в глаза; у нее простые вкусы.

— Она вам это говорила? — насмешливо спросил Этьен.

— Она мне это доказала. Госпожа де Ретиф хочет продать всю свою обстановку, лошадей, бросить квартиру, чтобы жить на собственные доходы.

— И вы поймались на эту удочку? Ну, вы гораздо моложе, чем я думал!.. Значит, она прикинулась перед вами простой и скромной? А вы так и поверили на слово ее добродетели? Постойте, бесхитростный человек, мы с вами когда-нибудь возобновим еще наш разговор. Но ведь какая она умная бестия! Чего ей от вас надо?

Вдруг он остановился и топнул ногой.

— Ах, черт возьми, брака! Вы на ней женитесь?

— Я предлагал ей свою руку, она отказала.

Леглиз молча шагал возле Превенкьера. Он размышлял. Они шли по аллее Буа. Судя по их спокойному виду, этих соперников можно было принять за двух Друзей, прогуливающихся ради гигиенических целей. После минутной паузы Этьен сказал:

— Эта женщина способна на все! Пожалуй, она и в самом деле хочет остепениться. Если Валентина избрала вас, чтобы помочь ей сделаться порядочной особой, вы можете похвастаться, что выиграли квинтерну в лотерею. Умная, ловкая, энергичная, насколько я ее знаю, она будет несравненной подругой жизни, если раз забрала себе в голову свернуть на честный путь. В Париже через несколько месяцев все забывается. И вдобавок общество никогда не судило строго таких хозяек, в число которых сумеет вступить госпожа де Ретиф. При вашем богатстве она так поставит ваш дом, что все станут считать за честь в нем побывать, и действительно у вас будет весело. Теперь я понимаю ее недомолвки, тревоги. Сотни подробностей, которым я не придавал в то время значения, всплывают теперь передо мной. Ей надоело непрочное положение, в котором она находилась. Она мечтала о чем-нибудь солидном и чувствовала, что я никогда не буду в состоянии доставить ей то, чего она хочет. Вдобавок Валентина слишком умна, чтоб не догадываться о моем разорении. Она бросила, собственно, не меня, а жизнь авантюристки.

Эта мысль, по-видимому, успокоила раздражение Леглиза. Он кончил тем, что стал подыскивать смягчающие обстоятельства для Валентины. Их подсказывало ему самолюбие, что он принимал с истинным облегчением. Превенкьер поощрял в нем эти проявления благоразумия, имея в виду прежде всего оградить от неприятностей Валентину. Способствовать благополучной и незаметной развязке такого щекотливого дела было выгодно банкиру во всех отношениях: ради любимой женщины, ради Розы и ради самого себя. Он был готов жалеть Этьена, утешать его, защищать. Вообще он отнимал у этого человека его собственность, стараясь расплатиться за нее как можно щедрее. Превенкьер не чувствовал себя вполне чистым перед ним. Если легко утверждать, что нельзя заставить женщину любить того, кто ей не нравится, то гораздо труднее убедить другого в том, будто бы со стороны мужчины честно сделаться сообщником измены.

Банкир начинал находить в душе, что Леглиз не особенно ревнует к нему Валентину; мало того, Этьен как будто совсем не считал его серьезным соперником. Покинутый любовник винил только одну госпожу де Ретиф, не делая Превенкьеру ни малейшего упрека, так что тот наконец невольно спросил:

— Во всяком случае, вы на меня не сердитесь?

— С какой стати? Вы тут ни при чем. Это все штуки Валентины, я отлично вижу. Вы или другой, ее измена все равно была неминуема. Вы еще лучше всякого другого, и это предпочтение мне не так обидно. Если б она выбрала, что совершенно зависело от ее каприза, какого-нибудь модного франта, вроде маленького Фурнериля, или богатого кутилу, как Бернштейн, мне было бы стыдно, что меня променяли на товарища. Но вы, вы человек серьезный, это дело другое! Я ужасно обижен, огорчен, потому что потерять такую женщину, как Валентина, слишком больно; тем не менее я уверен, что ее счастье будет упрочено, и это служит мне утешением.

— Вы, кажется, сейчас дадите мне свое согласие! — с досадой воскликнул Превенкьер. — Черт побери, я не просил его у вас, помните это и не высказывайте столько уступчивости! Если так пойдет дальше, завтра вы станете уверять, что это дело сладилось с вашего согласия.

— Ай-ай, теперь заговорило ваше собственное самолюбие! — подхватил Этьен. — Мы не останемся друг у друга в долгу, надо полагать! Успокойтесь, однако, мое горе слишком действительно, чтобы вы могли обижаться; но, помогая сыграть со мною скверную штуку, вы, может быть, оказали мне настоящую услугу. Я губил себя из-за этой чертовки, а теперь, пожалуй, приложив побольше старания к делу, еще как-нибудь и выкарабкаюсь.

— Я помогу вам в этом! — с жаром воскликнул Превенкьер.

— Нет, — возразил ледяным тоном Этьен, — мне ничего от вас не надо. Я должен вам деньги; вы довольно грубо напомнили мне о том сейчас. Итак, останемся при условиях нашей финансовой сделки. Если я не заплачу в срок, пользуйтесь своим правом.

— Никогда, милейший Леглиз, не подам я на вас ко взысканию! Вы свободны ничего не принять, но и я свободен предложить вам, что угодно.

Они подошли к воротам отеля и остановились. Превенкьер нерешительно спрашивал себя, следует ли ему протянуть руку Этьену. Но тот церемонно поклонился чему издали со словами:

— До свидания в день срока моему векселю!

— До свидания, — сказал в свою очередь Превенкьер и вошел в отель.

Этьен велел везти себя на завод, совершенно против обыкновения, потому что он приходил в контору только поутру, предоставляя Маршруа хозяйничать там целый день. Его приезд вызвал некоторое удивление. Проспер Компаньон разговаривал с братом госпожи де Ретиф, которому он только что сообщил о своем отъезде. Маршруа пустился в пространные рассуждения, пытаясь удержать инженера и доказывая ему всю рискованность его попытки. Однако он наткнулся на непоколебимую решимость. Поочередно он то касался вопроса о деньгах, предлагая Просперу более важную должность на заводе, то пуская в ход легкие намеки на любовь молодого инженера, давая понять, что тому гораздо выгоднее оставаться в Париже. Но все было напрасно. Единственный ответ, которого этот делец добился у подчиненного, отнимал у него всякую надежду удержать изобретателя и нажиться насчет его изобретения. По нескольким словам, нечаянно вырвавшимся у Проспера, Маршруа начал даже подозревать, что Превенкьер злоупотребил дружески доставленными ему сведениями, чтобы обратить в пользу себе одному верные выгоды, представляемые новым открытием.

При входе в свой кабинет Этьен застал этих двух людей в горячем споре. Проспер тотчас воспользовался приходом хозяина, чтобы выйти. Но Маршруа, сильно взбешенный, оставшись наедине с Леглизом, принялся изливать перед ним свою досаду.

— Представьте себе, этот дурак Компаньон уходит с завода!

— Ну, так что же за беда? Его заменят другим.

— Легко сказать! Кем это, позвольте спросить?

— Да кем бы то ни было, окончившим Центральную школу, кто будет не прочь получать по пятьсот франков в месяц.

— Черт побери, да такому дельному, как этот малый, следовало бы положить в десять раз больше, если б можно было его где-нибудь откопать! К сожалению, об этом нечего и думать!

— Вот как! Уж не открыл ли он философского камня? — с удивлением спросил Этьен.

— Да не меньше того, — отвечал Маршруа. — Компаньон нашел средство обходиться без промывки золота, смешивая металл с химическим реактивом, цена которому, так сказать, грош… Если б он уступил нам свою привилегию, как я ему предлагал, мы удесятерили бы свои барыши… Этот скот уносит отсюда с собою богатство!

— А какой черт дал ему совет уехать из Европы?

— Подозреваю, что Превенкьер.

При этом имени Этьен побледнел, сердце у него защемило, и по внезапной реакции кровь бросилась ему в лицо. Скрытый гнев, точивший его, начал кипеть. Между тем он еще не высказывался и продолжал расспрашивать своего компаньона:

— Но какая польза Превенкьеру покровительствовать этому молодому человеку к нашему ущербу?

— О, это ужасное канальство с его стороны! Дело в том, что я предупредил этого плута насчет изобретения Проспера, на которого он имеет все необходимое влияние…

— Какое влияние?

— Черт побери! Этот малый — брат бывшей товарки мадемуазель Розы по торговому делу в Блуа. С той поры, как она там жила, он полюбил ее до того, что совсем извелся.

— Так неужели Превенкьер собирается выдать за него свою дочь?

— Да нет же! — воскликнул Маршруа. — Ведь она выходит за Томье!

Он тотчас спохватился, но поздно: сказанных слов нельзя было вернуть. Брат госпожи де Ретиф еще не подозревал, какие важные последствия должна была повлечь за собою его нечаянная оплошность. Нахмурив лоб, Этьен переспросил, с трудом выговаривая слова дрожащими губами:

— Дочь Превенкьера выходит за Томье?

И так как раздосадованный Маршруа молчал, он подошел к нему, схватил его за плечо и, тряся без всякой церемонии, произнес:

— С которых пор это вам известно?

— Да как и всем: вот уж две недели.

— А я один не знал! — воскликнул Этьен сорвавшимся голосом. — И не нашлось ни одного друга, чтобы меня предупредить.

— Кому же охота! — проворчал Маршруа. — Я и сам не рад, что влопался.

— А! Томье?.. — продолжал Этьен, точно стараясь освоиться с этой мыслью. — Но кто же помог ему устроить это дело с Превенкьером? Ведь его сватовство не могло состояться без сучка и задоринки, да еще и дальше…

Леглиз говорил с расстановкой, точно измеряя многочисленные и нешуточные последствия такого события, которое должно было отразиться на его жизни. Вдруг глаза его потемнели, рот искривился, и он что есть силы ударил кулаком по столу.

— Черт побери, — вырвалось у него, — я понял все! Это ваша злодейка-сестра состряпала их свадьбу!

— Извините, — перебил Маршруа, принимая степенный вид, — мне кажется, вы позволяете себе слишком много!..

— Да, любезнейший, позволяю и нисколько не стесняюсь! Уж не вы ли заставите меня замолчать? Какая поздняя обидчивость! Надо было раньше думать о своем самолюбии. Вам небезызвестно, что я содержу вашу сестру и что, если вы были приняты пайщиком завода, то лишь по ее желанию? Поэтому оставьте свои ломанья — слышали? — и давайте объяснимся, не боясь оскорбить чей-нибудь слух. Госпожа де Ретиф дала мне отставку как раз после помолвки Томье. Это совпадение ручается мне о том, что между нею и моим приятелем существовал взаимный договор. Они соединились, чтобы разом убить двух зайцев. Он метил на дочь, она — на отца! Ну, что скажете на это вы, прикидывающийся таким недотрогой? Не величайшая ли это подлость, какую только можно себе представить?

— Кто позволил вам предполагать, будто бы госпожа де Ретиф…

— Кто? Да сам Превенкьер, которого я накрыл при выходе от нее в то время, когда она отказалась принять меня. С наивной гордостью сообщил он мне, что ваша очаровательная сестрица пожелала свернуть с дурной дороги, по которой носится уже так давно, закусив удила, и жить скромной мещаночкой. А! Каково? Женщина, которая прошлой зимой заставила заплатить за свою шубу сорок тысяч франков, приобрела изумруды, каких не сыщешь нигде, и которая еле-еле сводила концы с концами, получая по двадцать тысяч франков в месяц на содержание дома! Она, изволите видеть, пропела этому дураку песенку Дженни-работницы, а он развесил уши и принял все это вранье за евангельскую истину! Да это еще что: Превенкьер предложил ей свою руку, но она не захотела! Вы понимаете: не захотела — она, Валентина! Черт возьми! Да смейтесь же, Маршруа! Мы — веселые прожигатели жизни и умеем принимать вещи в хорошую сторону; мы не поднимем скандала из-за того, что женщина обманывает любовника, который чуточку сдрейфил в своих денежных делах, и заменяет его стариком, побогаче. Надо уметь мириться со всякими положениями и вести себя, как подобает людям новейшего закала.

Леглиз шагал по комнате, смеясь горьким смехом.

Маршруа смотрел на него в молчаливой тревоге. Однако через минуту Этьен успокоился и, подойдя опять к своему товарищу, сказал:

— Ну, женщина — это еще куда ни шло! Женщине не мстят! А вот мужчина… Друг, который вас обманывает и вступает в союз с вашим соперником, разбившим ваше счастье, одним словом — господин Томье! Ведь его-то можно заставить расплатиться одного за двойное вероломство!

— Как! Неужели вы хотите выместить на Томье то, что с вами случилось?

— А на ком же еще? Не на Превенкьере, конечно? Он ли, другой ли, тех же лет и с тем же капиталом, это было бы безразлично. Превенкьер не при чем в измене Валентины, бедный простофиля! Его берут, как простого кассира, и он приносит фонды. Неужели ему вдобавок подвергаться еще личному риску? Нет, нет! Каналья, негодяй, сводник — это Томье, и он один должен заплатить за все!

— Берегитесь!

— Чего?

— Того, что могут сказать. Относительно Томье вы поставлены в исключительное положение. Не рискуете ли вы, что про вас скажут, будто бы…

Маршруа остановился, не зная, как подступиться к щекотливому вопросу.

— Что про меня скажут, — продолжал тогда едким тоном Этьен, — будто бы я вызвал Томье, рассердившись, что он собирается бросить мою жену? Ведь именно это хотели вы мне объяснить, не так ли?

— Ну… да, — нерешительно отвечал его компаньон.

— Хорошо, а если б так? Почему вы знаете? Может быть, я нахожу поведение господина Томье недостойным дворянина и собираюсь наказать его за это, как и за его вину передо мною? Неужели я стану лицемерить и прикинусь угнетенной невинностью? Вы знаете, как я жил и какую терпимость, не исключающую уважения, выказывал своей жене. Между ней и мною произошло молчаливое соглашение не стеснять друг друга. Мы были добрыми и преданными товарищами и никогда не причинили один другому добровольной неприятности. Разве из того, что моя жена была мне только другом, можно вывести заключение, будто бы я равнодушен к тому, что ее касается? Могу ли я позволить оскорблять ее безнаказанно и не должен ли вступиться за нее? Бедная Жаклина! Такая добрая, снисходительная и любящая, она не заслуживала того, чтобы так страдать. Эта женщина имела несчастье в ранней юности выйти замуж за такого злополучного субъекта, как я, который во всех отношениях не стоил ее. Она была вправе ожидать, что настоящее и будущее вознаградят ее за горе и разочарование прошедшего. И вот тот, которому она доверилась, обманул ее в свою очередь. А это второе горе для женщины гордой и прямой, как она, еще более непоправимо, чем первое. Поэтому клянусь, Маршруа, что, пренебрегши общественным мнением, я потребую у Томье отчета за те огорчения, которые он нам причиняет обоим, но в данном случае с меньшей строгостью отнесусь к его вине против меня лично.

— Какая необдуманность! — с озабоченным видом воскликнул брат госпожи де Ретиф. — В нашем свете не привыкли принимать вещи так трагически. Пожалуй, найдут странным, что муж придирается к любовнику своей жены не за то, что он отбил ее у него, а за то, что он возвратил ее по принадлежности; это совсем новая точка зрения. Разве вы не боитесь насмешек?

— Я берусь заставить молчать насмешников. При виде моей расправы с Томье люди поймут, как опасно со мною шутить!

— Вы не в духе. Отложите ваше решение до завтра. Поразмыслите хорошенько: ручаюсь, что на завтрашний день вы гораздо более здраво взглянете на вещи. Вдобавок, неизвестно еще, состоится ли свадьба, о которой я имел глупость проболтаться перед вами. Оглашения еще не было. Все может разойтись. Кто в состоянии вас уверить, что этот брак вполне решен?

— Главное заинтересованное лицо.

— Вы допросите господина де Томье?

— Не позже, как сегодня же вечером. Неужели вы думаете, что я стану церемониться? Вот еще! Да за кого вы меня принимаете? Чтобы выйти приличным образом из моего настоящего положения, у меня одно средство: подстрелить Томье, как воробья. И я не промахнусь, будьте уверены. Когда на арене останется труп, у зрителей в галерее пропадет охота смеяться.

— Позвольте мне предупредить мою сестру о том, что готовится произойти.

— С какой целью станете вы ее предупреждать?

— Кто знает, может быть, в данное время все еще может уладиться? Слово, сказанное Превенкьеру…

— Как, — презрительно перебил Этьен, — прибегать к таким низким средствам? Добиться расстройства свадьбы, напугав будущего тестя? Ни Томье, ни я не допустим подобного приема. Оба мы слишком горды, чтобы унизиться до этого. Я возмущен против Томье, но я его уважаю. Он сам добровольно откажется от женитьбы на мадемуазель Превенкьер, переговорив со мною, — не потому, чтобы я его запугал, а потому, что я его убедил. Или же он будет драться бесстрашно, как всегда. Мы не какой-нибудь сброд, господин Маршруа. При всем нашем вырождении, испорченности, развращенности и бесстыдстве мы, несмотря ни на что, остаемся благородными людьми и докажем это на деле.

Маршруа не отвечал. Поглядывая на Леглиза, гордого, изящного, бледного и улыбающегося, он говорил себе сам: «В этом жуире, как бы то ни было, сказывается порода, и, при всей его нравственной неуравновешенности, он способен на вспышки энергии, которые не по плечу забитому нуждой бедняку. Но как этот малый непрактичен! Если он убьет Томье или подставит ему собственный лоб, что это докажет? Ведь растраченного богатства этим не вернешь, как и потерянной любовницы, а завод-то все-таки перейдет в мои руки, что бы там ни случилось. В конце концов, орел или решетка, я все равно останусь в выигрыше, что не мешает мне, однако, предупредить Валентину с позволения ли хозяина или без его спроса».

— Пять часов, — сказал Леглиз. — Вам нечего сообщить мне о делах?

— Письма написаны, хотите на них взглянуть?

— Не стоит. Корреспонденция не по моей части. Я ухожу.

— Будьте сдержанней, прошу вас о том ради вашей собственной пользы, — сказал Маршруа, провожая Этьена до конторы.

Тот беспечно махнул рукой и вышел, бросив на компаньона иронический взгляд.

Около семи часов Томье кончал одеваться, собираясь обедать в клубе, как вдруг получил депешу, чтение которой сильно омрачило его спокойствие. Госпожа де Ретиф телеграфировала ему:

«Сейчас меня предупредили, что Леглиз, узнав о ваших планах, хочет с вами объясниться. Предупреждаю вас о том. Сегодня он обедает у Варгасов: не ходите туда.

Ваш друг Валентина».

Жан присел и задумался. Он вертел в руках телеграмму, точно желая найти в ней решение представлявшейся ему сложной задачи. Молодой человек никогда не представлял себе ясно вмешательства Леглиза; между тем уже не раз в последнее время возможность столкновения между ними смутно давала ему себя чувствовать. Томье совсем не задавал себе вопроса, как он поступит, если его друг, муж Жаклины, потребует у него отчета в его поведении. Но в данную минуту он чувствовал, что ему будет страшно трудно выдержать свою роль и оправдать непростительный разрыв с женщиной, не виноватой перед ним ни в чем, кроме слишком преданной любви.

Несколько легче было бы ему оправдаться в измене, основанной на увлечении. Тут все можно было извинить любовью. Он полюбил и не остановился ни перед чем для удовлетворения своей любви. Он действовал в слепом пылу страсти. Но при этом хладнокровном, рассчитанном разрыве в чем найти оправдание? Ни в чем. Им руководил ясно и открыто денежный интерес. Он освобождался от уз, которые сам тысячу раз объявлял нерасторжимыми, и многолетняя связь порывалась единственно ради брака по расчету.

Жан не без досады должен был сознаться себе в этом и приготовиться выслушать те же самые истины от Этьена. Подобная необходимость показалась ему чересчур суровой. Но каким образом ее избежать? Из подобного положения оставался только один выход: разрыв с Превенкьером.

При этой мысли Томье встал и в сильном волнении начал прохаживаться по своей уборной. Возможно ли после обязательств, принятых им на себя перед Розой, отступить назад? Что она о нем подумает? А его друзья, какими насмешками встретят они такое жалкое отступление? Нет, это невозможно! Он вступил на трудный путь, и ему надо идти вперед к намеченной цели, а там будь что будет! В конце концов самое худшее, что может случиться, это то, что они с Леглизом обменяются пулей или ударом шпаги. Но вероятно ли, чтобы этот скептик вздумал принять в трагическую сторону такое обыкновенное событие и разгневался бы во имя верности, которую сам всю жизнь нарушал, не смущаясь ничем?

Несколько развеселившись от таких соображений, Томье отправился в клуб, где пообедал и, закурив папироску, спросил себя, что он станет теперь делать. Госпожа де Ретиф советовала ему не ходить к Варгасам. Не пойти туда значило отсрочить предстоящее объяснение. Кроме того, он не рисковал неприятным разговором, а пожалуй, и стычкой с Этьеном на публике. «Валентина, конечно, ловкая женщина, подумал он. — Она с удивительным тактом схватывает щекотливую сторону вещей; какое громадное влияние приобретает эта дипломатка на Превенкьера! Она права, не надо туда ходить». Жан подсел к игорному столу и спокойно проиграл в «бридж» до половины одиннадцатого. Только что удалось ему выиграть сто двадцать фишек, как к нему приблизился лакей и сказал, понизив голос до шепота:

— Господин Леглиз просит вас к телефону.

Он встал, рассчитался с партнерами, попросил у них извинения и пошел в комнату с аппаратом. Через секунду в слуховой трубке телефона раздался голос Этьена:

— Это ты?

— Да. Что надо?

— Мне нужно с тобой поговорить, Приезжай ко мне.

— Хорошо. Приеду.

Леглизу случалось сто раз звать Томье таким образом, но теперь тон, выражение, лаконичность речи придавали его словам особое значение. Ни одного дружеского приветствия: ни «здравствуй», ни «прощай», только необходимо нужное, чтобы вышло понятно. По дороге в аллею Вилье Томье раздумывал про себя в купе: «Вот оно! Бомба сейчас лопнет. Валентину предупредили недаром. У него не хватило даже терпения подождать меня у Варгасов. Этьен требует меня к себе, чтобы тем удобнее переговорить со мной без помехи. Его жена, не догадываясь ни о чем, спокойно проводит вечер. А в это время мы с ним затеваем ссору. Поганая история! Вот тебе и двадцатилетняя дружба!»

Он подъехал к дому, вышел из экипажа, приказал клубному кучеру ждать себя и поднялся на лестницу. Лакей, сняв с посетителя пальто, отворил перед ним дверь кабинета. Этьен прохаживался взад и вперед по комнате, куря папиросу. Он еще не успел снять фрака, Взглянув на своего друга, хозяин кивнул ему головой, бросил папиросу и, указав Жану на стул, прислонился спиною к камину. Томье спокойно сел и заговорил, Пока лакей затворял дверь:

— Однако сегодня я встречаю у тебя довольно странный прием.

По его губам мелькнула насмешливая улыбка.

— А какого же иного приема ожидал ты от меня после того, что сделал со мною? — сурово возразил Леглиз.

— Когда ты откроешь мне мое преступление, — осторожно заметил Томье, — тогда я узнаю, насколько основательны твои обвинения.

— Неужели у тебя хватает духу отрекаться?

— Опять-таки спрашиваю: от чего?

— От того, что это тебе обязан я, более чем кому-нибудь, тем, что Валентина вздумала меня бросить, так как это ты свел ее с Превенкьером.

Томье подумал: «А, вон он куда гнет! Он не нападает прямо, а изворачивается. Он хочет ко мне придраться из-за госпожи де Ретиф. Хорошо, это другое дело, Если взяться за него осмотрительно, то можно еще выпутаться». Он встал и приблизился к Леглизу.

— Ты, кажется, бредишь! Мне брать сторону Превенкьера против тебя! Для того мне надо было иметь какие-нибудь средства. Послушай, рассуди сам: какую власть имею я над госпожою де Ретиф? Чем я могу на нее повлиять? Советовать ей? Ты отлично знаешь, что она достаточно умна, чтоб обойтись без чужих советов, и что эта женщина способна провести десятерых таких мужчин, как мы с тобой, без малейшего затруднения. Да и какая мне в том выгода?

— Приобрести благосклонность этого дурака Превенкьера, чтобы достичь осуществления своих собственных планов.

Томье почувствовал, что почва под ним становится опасной, и не допустил увлечь себя дальше.

— Все это одни идиотские сплетни. Неужели ты веришь разным болтунам, которые готовы сочинить невесть что?

— Черт возьми! Да я почерпнул свои сведения от самой Валентины и Превенкьера. Неужели ты думаешь, что они стали бы морочить меня небылицами? Какая им от этого корысть?

— Ну, положим!.. По крайней мере, я ничего не знаю.

— Неужели ты будешь прикидываться невинностью? Нет, уж это попробуй с другими, а меня тебе не одурачить.

— Повторяю еще раз, что я не имею намерения никому отводить глаза! Все, в чем ты меня упрекаешь, нелепо. Если госпожа де Ретиф бросает тебя, так это потому, что ты ей надоел. Ты не первый и не последний, с которым происходит подобная вещь, Знаешь ли ты способ удержать женщину, которая хочет уйти? Тебе хорошо известно, что все они руководствуются только своей фантазией. Эти создания готовы перемахнуть одним скачком через парижский оперный театр, чтобы догнать мужчину, которого они любят. Но в то же время они не подвинутся ни на один сантиметр, чтобы не дать убиться человеку, который им опостылел. Ты вменяешь мне в преступление штуки, выкидываемые Валентиной? Сознайся, ведь это совсем неосновательно! Валентина — что для тебя не ново — повинуется только самой себе. Я очень красноречив. Это известно. Тем не менее мой дар красноречия не простирается до того, чтобы изменить чувства женского сердца. Если твоя любовница тебе неверна, не ищи тому скрытых причин, довольствуйся теми, которые сами бросаются в глаза. Ты стеснен в средствах, а Превенкьер богат. Денежный вопрос! Я не вижу поэтому, с чего так жалеть о Валентине.

— Да, ты прав, Томье, — с горечью согласился Этьен. — Некоторые женщины так низки и продажны! Они бегут к тому, кто больше даст. Истинное несчастье полюбить одну из них. Но есть и другие, — гордые, честные, которые заслуживают примерной верности и нерасторжимой привязанности. Что скажешь ты о мужчине, который, имея счастье быть любимым одной из этих благородных женщин, изменяет ей и продает себя за груду золота? Не гаже ли он и не подлее ли продажного создания, насчет которого мы сейчас так сошлись во мнении? И подлец, который ведет себя так низко, разве неспособен на все компромиссы, на все сделки, в которых ты сейчас заявил себя неповинным? Я готов поверить, основываясь на твоих заявлениях, что ты не поощрял госпожи де Ретиф и не помогал ей бросить меня, но не правда ли, что ты женишься на мадемуазель Превенкьер?

Томье, побледневший при этих роковых словах, сделал протестующий жест и проговорил едким тоном:

— Ах, теперь вопрос поставлен прямо! Дело идет о моей женитьбе! Так вот ты куда клонил? Знаешь ли, при всех твоих увертках, ты все-таки ужасно смел!

— Увертки? Ты шутишь! Увертки? Это с тобой-то? С какой стати? Ты очень хорошо знаешь, что я такое и что я сделал. Но и тебя я знаю также, Томье. Мы друг другу не уступим! После того, как я выказал относительно тебя такую снисходительность, когда мне следовало быть строгим, ты, пожалуй, воображаешь, что я не решусь высказывать тебе правды в глаза. Полно! Разве мы с тобою добрые буржуа, какими были наши отцы, которые крепко держались правил нравственности и уважали их? Нет! Мы веселые прожигатели жизни и не хотим ничего, кроме удовольствий, не верим ни во что, кроме наслаждения, и возмущаемся лишь тем, что нас стесняет. Исключая воровства, нарушения клятвы или бесчестного удара на поединке, разве мы не способны на все? Так чему же тебе удивляться? Меня удивляет твое удивление! Мы канальи! Это несомненно! Но во всем есть градация. Так и я, например, мог бы отнять жену у своего друга и мог бы ее бросить, если б она перестала мне нравиться. Но черт меня побери, если б я был настолько низок, чтобы поступить так из корысти!

— Ты меня оскорбляешь! — воскликнул Томье.

— Не говори глупостей! Тебе хорошо известно, что я не могу тебя оскорблять. Тебе досадно выслушивать правду про себя. Но делать нечего! Ты готов поступить, как последний из негодяев. Не возражай! Не надо слов! У тебя только одно средство доказать, что я не прав, и я честно попрошу у тебя прощения: стоит лишь не совершать скверного поступка, за который я тебя упрекаю.

— Твое вмешательство — неслыханная наглость, — перебил Томье, — а твои требования безумны!

— Нет! И я не могу действовать иначе. Забудь, что я муж Жаклины. Представь себе, что я ее брат, и выслушай меня без предубеждения. Я тебе говорю: вот бедная женщина, имевшая несчастье выйти замуж за пустого человека, который пренебрег ею, молодой и прелестной, и обманывал ее с женщинами, которые ее не стоили. В тот момент, когда она впала в отчаяние, ей встретился другой, любезный и вкрадчивый, который полюбил ее и сумел овладеть ее разбитым сердцем. Он обещал ей утешать ее во всех горестях, доставить ей необходимую опору и помощь, которых она не нашла у человека, связанного с ней на всю жизнь. Уже изнемогавшая под гнетом своих горьких разочарований, молодая женщина ожила, воскресла и снова поверила в счастье. Муж, свидетель этого возрождения, будь он действующим лицом драмы или романа, мог бы прибавить к прежним проступкам новый, пытаясь помешать погубленной им жене, которую он не любил, спастись от отчаяния, благодаря новой любви. Но он оказался более прозаичным, заурядным, более уступчивым, если хочешь, более эгоистом. Он подумал, что, живя по своей прихоти, он не имеет права мешать той, которую обманул, искать себе утешения. Он помирился с виновностью жены и прикрыл ее своим снисхождением. Одни считали его слепым, другие сговорчивым мужем, смотря по собственному вкусу, но он ни за что на свете не хотел быть жестоким и грубым. В новом счастье покинутой им жены он почерпал нечто вроде облегчения своей совести. Он выносил щекотливое положение, которое могло навлечь на него столько справедливых порицаний, имея в виду сердечное спокойствие той, перед которой он был так много виноват. Видишь, Томье, я говорю откровенно и не скрываю от тебя ничего. Бедная Жаклина незаслуженно страдала из-за меня. Неужели ей теперь предстоит плакать и отчаиваться по твоей милости? Поразмысли о принятых тобою обязательствах, вспомни сказанные тобою слова. Я существо без мозга и сердца. Про меня говорили много дурного, и недаром. Но ты! Ведь ты слывешь человеком добрым, рассудительным и благородным. Неужели ты поступишь еще хуже моего? Неужели мне просить у тебя сострадания к твоей жертве? Опомнись, подумай, рассуди здраво и откажись от этого безнравственного шага.

Томье слушал Леглиза, потупив голову, с явным раздражением. Он воздерживался, но руки у него дрожали, а на взволнованном лице отражалось негодование. Требования его друга казались ему чудовищными. Ложность собственного положения ожесточала Жана. И чем хладнокровнее объяснялся Этьен, тем сильнее разгорался гнев. Он посмотрел прямо в лицо своего друга и сказал:

— Ты кончил свою нотацию?

— Да, ты слышал все, что я хотел тебе сказать.

— Ты знаешь, что это превосходит всякие вероятия?

— Это стеснительно, не так ли? — с печальной улыбкой произнес Этьен. — Женщину, которую считали одинокой, предоставленной самой себе, беззащитной, вдруг оказывается не так легко бросить, когда и как вздумается, точно первую встречную негодяйку.

— Положение действительно новое, — усмехнулся Томье.

— Новое или нет, но оно таково, и вот его заключение: я знаю, какова гордость Жаклины. Я видел ее отчаяние и слезы. Она не переживет, если ты ее бросишь. Я же могу оказать ей единственную услугу — это заступиться за нее перед тобой.

— Ты с ума сошел! — сказал Томье, пожимая плечами.

Этьен не двинулся с места, но его взгляд сделался пристальным, а кулаки сжались.

— Образумься, Томье, То, что ты затеваешь, подлость!

— А то, что ты затеял, смехотворно!

Тогда Леглиз подошел к нему вплотную.

— А, так вот как! Хорошо же! Вот мое последнее слово: если ты ее бросишь, я тебя убью.

— Идет! Я подвергаю себя этому риску.

Пронзительный вопль, подобный крику агонии, заставил обоих мужчин обернуться. Смертельно бледная от ужаса, подняв руку, точно в знак проклятия, появилась в дверях Жаклина. Подойдя к кабинету, она успела поймать последние слова ссорившихся. В пылу спора ни Этьен, ни Томье не слышали ее приближения. Она замерла на месте, глядя на них в испуге и недоумении. Им стало жаль ее, до такой степени она казалась убитой горем, и они бросились к ней, думая, что она упадет. Жестом руки госпожа Леглиз отстранила Томье, оперлась на руку Этьена и проговорила, с трудом переводя дух:

— Я слышала ваш разговор. Я знаю, что думает каждый из вас. Этого с меня довольно.

Она обратила глаза, по-прежнему полные трагического изумления, на своего былого кумира и прибавила тихонько, указывая на дверь:

— Вы можете удалиться, господин де Томье. Никто не станет удерживать вас здесь. Вы свободны!

Ни гнева, ни презрения, одна смертельная усталость человека, который целыми часами носился по морю после кораблекрушения и наконец, отказываясь от борьбы с волнами, идет ко дну, обратив лицо к небу. Томье, потупив голову, сделал шаг к Жаклине. Без слов, без протеста она медленно покачала головой с таким страдальческим видом, что он не смел приблизиться. Поклонившись ей и бросив на Этьена вызывающий взгляд, он вышел из кабинета.

Госпожа Леглиз, совершенно изнемогая, оперлась на плечо мужа и пролепетала среди рыданий:

— Благодарю. О, я никогда этого не забуду! Благодарю!

С отуманенными глазами, искренне огорченный, Этьен осторожно обнял ее с братским увещеванием:

— Не удерживай слез, моя бедная малютка. Я жалкий человек, ты видишь, но не дурной. Если я не сумел сделать тебя счастливой, то сумею тебя пожалеть от всего сердца… Это все, что я в силах исполнить теперь, когда стал недостоин твоей любви. Добрая Жаклина, ты не заслуживала горя! Плачь, дорогое дитя, плачь! Твоя печаль не оскорбляет меня. Я хотел бы взять ее всю на себя одного.

И супруги, разлученные столько лет удовольствиями, плакали теперь вдвоем, сблизившись вновь, благодаря удару судьбы.


предыдущая глава | Кутящий Париж | cледующая глава