home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Он не вернулся.

Эта фраза упорно вертится у него в голове, действует на нервы.

Фон Бах произносит ее по-французски, он хорошо говорит на этом языке. Мершан его друг, и он хотел бы понять. Он вечно хотел все понять. Этим-то отчасти и вызвана его любовь к горам – тем, что он всегда старался понять, почему его так влечет туда, и никогда ему это не удавалось. Влечение к книгам, влечение к женщинам, это – понятно, для этого есть причины, даже если он и подозревал, что их основания ложны. Но горы: на это у него не находилось ответа; только один – его страсть неодолима. Как страсть наркомана к наркотику.

Или страстная вера того, кто верует в Бога, мысленно прибавил фон Бах, который был верующим.

Он поднял голову и взглянул на небо. Оно наливалось грозной темной синевой, но было удивительно чистым. Редкая цепочка облаков проплывала к востоку, к незнакомой долине, скрытой пеленой тумана.

При восхождении на Монблан в 1787 году Соссюр решил определить цвет его неба. Он изготовил шестнадцать полосок бумаги синего цвета, каждый – с понижением тона. И принес оттуда «образец неба Монблана».

Фон Бах закрывает глаза и стоит так, опершись на свой ледоруб фирмы «F"ulpmess». Небо более не было чистым…

Сын Соссюра в Шамони и один его ученик в Женеве тоже располагали точно таким же набором окрашенной бумаги; Шестнадцать полосок разного цвета, «от синей лазури до прекрасной голубой Пруссии». Если бы Соссюр смог подняться сюда, их оказалось бы недостаточно. Ему пришлось бы взять другие цвета: гораздо темнее, включая почти что черный.

Но в то время высочайшей вершиной мира считалась Чимборасо в Кордильерах. А о высоте Гималаев тогда и понятия не имели, и только один иезуит из Тироля, Тиффен-талер, обсуждал результаты своих вычислений с Анкетилем Дюперроном.[106]

Анкетиль был беден, и, чтобы добраться до Индии, имея одну-единственную цель – расшифровку зендской[107] письменности, – ему пришлось наняться простым солдатом. Он рассчитывал найти там доказательства древности Библии, но зендский язык «Авесты», которую он перевел, принес обратный результат: открытие более древней традиции и хронологии, противоречащей куцым шести тысячам лет библейской истории.

Сегодня наша вера менее наивна.

28 мая 1804 года Анкетиль, ставший к тому времени уважаемым ученым, произнес великолепные слова, отказавшись поклясться в верности императору: «Я – просто литератор и нечего более, то есть для государства я – ноль».

Немецкая лазурь – это синий кобальт. Голубая Пруссия была изобретена в 1704-м, существует несколько ее оттенков. Настоящий ультрамарин – это ляпис-лазурь: самая дорогая из всех используемых художниками красок. Искусственный ультрамарин появляется только с 1828 года, у Соссюра его не было. Так какого же цвета это небо?

И какой цвет надо нанести на палитру художника, чтобы нарисовать небо вершины Сертог? Там, куда не поднимался ни один живописец.

Мы о многом беседовали с Мершаном. Но никогда – о живописи.

Фон Бах задумался о той поре, когда он бегал в Баварские горы с коробкой акварели и этюдником на плечах, и замечтался, вспомнив о Тернере, Джоне Мартине и Фридрихе[108] – своих учителях.

Фридрих нарисовал однажды удивительное полотно: Море Льда, на котором само Море Льда отсутствовало. Из всех гор он был знаком только с Гарцем. Все его альпийские полотна сделаны по эскизам Каруса[109] или своих учеников. Он никогда не видел ледников, и, вероятно, изображать Море Льда показалось ему слишком сложным. Тогда он сделал самую простую и самую невообразимую вещь на свете: исключил его из своей картины. Неописуемо: разве не эту метафору употребляли когда-то все путешественники, впервые увидевшие этот ледник, – от Виндама до Соссюра? Теперь об этом легко забыть: ведь сейчас рейсовый поезд ежедневно поднимает туда сотни туристов, которые приезжают восхищаться вполне обычным зрелищем, чья острота давно уже выветрилась и потускнела.

Быть может, однажды эта возвышенная, никем никогда невиданная картина, стоящая перед моими глазами, станет такой же привычной. Быть может, там, где я сейчас умираю, пройдет подвесная канатная дорога – точно такая же, как те, что строятся теперь к вершинам Юнгфрау и Монблана, – и поезд повезет сюда туристов; быть может, даже, почему бы и нет, здесь поставят памятник в мою честь. Однажды там, где я умираю, организуют, быть может, туристский маршрут, как сделали на Vignemale.

Вместо Моря Льда Фридрих изобразил ущелье – страшный провал, какой разверзнется здесь через десять тысяч лет, когда ледник отступит и горный поток глубоко разроет его ложе, – и оттого драматизм острых копий Гранд Жорас, Такюль и даже скромных Корн де Шамуа – Козьих Рогов, Рогов Серны – сразу стал гораздо сильнее.

Фон Баха охватило глубокое отчаяние.

Я лежу здесь в снегу, на высоте семи тысяч метров. Это положение не естественно. К нему привели особые обстоятельства. Почему мне так трудно их понять? Я должен попытаться вспомнить начало: отыскав ключ, я найду истоки моего нынешнего положения.

Слишком много мыслей кружатся у меня в голове, слишком быстро. Что я говорю? Я совершенно спокоен. Я, кажется, еще в своем уме.

Благодаря опытам Гей-Люссака и Поля Берта[110] человечеству стало известно, насколько опасна высота.

Мало кто из людей поднимался так высоко. Единицы. И никто никогда не умирал на такой высоте.

За исключением Крос-Спинелли и Сивелла. Но это случилось на воздушном шаре.

В 1804 году Гей-Люссак остановился на семи тысячах ста метрах. Крос-Спинелли не был так осторожен. Когда Крос-Спинелли и Сивелл потеряли сознание, Гастон Тиссандье попытался опустить шар, прежде чем сам лишился чувств; выжил он один.

Мне довелось первым поставить этот опыт в горах – на земле. Уникальный факт в истории человечества.

Если, конечно, считать, что Мершан сорвался в пропасть.

Говорят, что шар Крос-Спинелли поднялся на девять тысяч метров. Или выше. Как знать? Барометры не были отрегулированы для такой высоты.

Фон Бах закрывает глаза. В воздухе разлита полная тишина, абсолютное спокойствие: ни треска льда, ни шума лавины, ни свиста ветра в обрыве. Глубокий снег укрывает все словно саван, поглощает все звуки.

Итак, дорогие сердцу Мершана схоласты были правы. «На вершинах самых высоких гор воздух столь чист, что там не веет ветер, отчего ни зверь, ни птица не могут там жить, ибо воздух тот слишком сух. И еще говорят, будто некогда философы, поднимаясь туда, брали с собою мокрую губку, дабы увлажнить этот воздух, иначе не смогли бы дышать и погибли, ослабев от пересушенного воздуха. И на вершине они чертили буквы, водя пальцем по песку, и, возвратившись год спустя, нашли свои письмена таковыми, какими они были написаны, – нимало не поврежденными и не испорченными. Из чего ясно видно, что горы поднимаются до самого чистого воздуха».

Брюнетто Латини,[111] 1245 год. Учитель Данте. Но описание воздуха Олимпа можно найти уже в «Одиссее».

Горло у меня пересохло, это – правда. Но напиши я свое имя на снегу – уже завтра оно сотрется.

Если я хочу жить, я должен подняться и вернуться в четвертый лагерь. Но у меня больше нет сил. Я умираю.

Мэммери пропал на Нангапарбате в 1895 г. вместе с гуркхами Кабиром Буракохти и Рагобиром Сингхом. Известно, что высота была не такой уж большой. Полагают, что его застигло обрушение висячих сераков.

Имен гуркхов никогда не упоминают. И так же редко вспоминают имена альпийских проводников. Они – просто помощники.

Обо мне с Мершаном, быть может, вспомнят. Но не об Итазе и Абпланалпе.

Фон Бах старается приподняться и сесть.

Мои пальцы оледенели.

Он не может расстегнуть куртку.

Ноги, вероятно, – тоже, я их совсем не чувствую. Возможно, их придется ампутировать.

Разумеется, если я вернусь.

Ноги меня уже не держат.

Он повернулся к невидимой вершине. Там, в вышине, золотился сланец, сиявший сквозь кружащийся снег, на котором играли его лучи.

Она смотрит на меня, подумал он. Сертог – «Золотая Крыша». Если бы здесь обитали милосердные боги, они, конечно, пришли бы мне на помощь. Но здесь нет ничего, кроме снега и ветра. А тот Бог, в которого верую я, – Его здесь нет. А может быть, Он – здесь. Но я никогда не попрошу Его о помощи. Да свершится воля Его!

Ибо у меня ее больше нет.

А как же Мершан – его следы ведут прямо к подножию «золотого жандарма», но затем, похоже, сворачивают налево… Почему?

Почему они не ведут к вершине?

Отсюда ничего не видно.

Фон Бах хочет позвать, но у него не хватает сил.

Надо будет извлечь уроки из нашей экспедиции: высота медленно подтачивает силы, ослабляет тело и пожирает разум – и действует незаметно. Это не так, как на воздушном шаре, где поднимаешься так же быстро, как спускаешься. В горах ты чувствуешь себя хорошо до тех пор, пока не станет плохо. А потом, когда станет плохо, уже слишком поздно.

Надо записать это, чтобы те, кто пойдет за нами, не совершили той же ошибки: на большой высоте следует оставаться как можно меньше, продвигаться вперед – быстрыми рывками и время от времени нужно спускаться вниз, чтобы восстановить силы.

Это – парадокс из тех, что так любил Мершан. Чтобы получить шанс покорить высочайшие вершины миры, избегайте долго оставаться на высоте.

Это будет забавно.

Я всегда чувствовал, что высоте есть что мне сказать. Альпинизм неизменно был для меня откровением, отложенным на потом. Теперь я наконец понял смысл этого откровения. Он в том, что смысла нет. Мир всегда был немым, вот почему я так старался расслышать его голос. Единственное послание, данное нам от Бога, в том, что Он навсегда останется невидимым.

Бог существует; Бог – это тишина.

С трудом он переводит взгляд на Сильверхорн.

Лик, привидевшийся ему там, далеко внизу, исчез; теперь он не видит ничего, кроме гряды шипастых сераков и полос сланца, заметаемых снегом. Снег и лед – картина чуждого мира, в котором нет места человеку.

Говорят, что умирающие от холода и усталости просто засыпают счастливым сном, перебирая свои лучшие воспоминания, что смерть, в сущности, их не касается; она всегда где-то вовне и просто витает над ними – вечно непостижимая, как Господь, на которого я уповаю.

И разумеется, лед хранит их тела нетронутыми разложением, потом их находят невредимыми – сотни и тысячи лет спустя.

Собственно говоря, из гренландских ледников или антарктического ледяного щита вышло бы гигантское природное кладбище, где можно было бы хранить мумии всего человечества.

И фон Бах начинает тихонько напевать себе колыбельную:


Во имя Господа, | Запах высоты | "Uber allen gipfeln ist ruh,