home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3.

Отставка

Мама на выданье

В моих путешествиях мне доводилось сталкиваться со многими печальными и горестными случаями, но одно из множества событий оставило особенно глубокий след и вызывает скорбь всякий раз, когда я думаю о нем.

...Он был совсем маленького роста, и веса в нем было не больше, чем в покинутом родителями четырнадцатилетнем мальчишке. Кости казались такими же тонкими и хрупкими, как трубки древних глиняных флейт. Голова странной формы на худой шее напоминала опрокинутую греческую амфору. На ней выделялись подернутые влагой огромные глаза, размерами и формой похожие на глаза оленухи, изящный точеный нос, словно птичье крыло, и добрый красивый рот. Большие уши, точно вырезанные из тонкого пергамента, заострялись кверху, как у эльфа. Родом из Скандинавии, он был капитаном торгового судна, на котором мы плыли из Австралии в Европу.

В ту далекую дивную пору вполне можно было не спеша странствовать на таких судах до полутора месяцев в обществе еще десятка пассажиров. На этих маршрутах Не было лайнеров типа «Куин Элизабет II», вы плыли точно на собственной яхте. Правда, были и свои изъяны: от вас не зависел выбор попутчиков. Все же среди десяти человек по меньшей мере двое оказывались более или менее приличными людьми, с коими можно было завести дружбу, не боясь обидеть остальных своим невниманием.

На сей раз я был единственным пассажиром мужеского пола. Все остальные — возбужденно щебечущие пожилые австралийские леди, для которых это было первое в жизни морское путешествие, первый случай посетить Европу и первая возможность увидеть родину предков — Англию, обиталище королевы. Разумеется, все было для них так ново, так захватывающе интересно, что восторгам не было конца. И каюты чудесные, и койки удобные, и в душе всегда есть вода, и в салоне подают крепкие напитки, и обеденный стол такой большой, тщательно отполированный, и кормят замечательно. Точно дети на первом в жизни пикнике... Смотреть, как они радуются, было сплошное удовольствие. Но главным источником их радости, несомненно, был капитан парохода. С первого взгляда они прониклись к нему глубокой, серьезной, вечной любовью. В свою очередь капитан был сама забота и очарование. Он останавливался у каждого шезлонга на палубе, чтобы осведомиться, понравился ли нежащейся на солнце пассажирке завтрак, не был ли слишком горячим бульон (подаваемый ровно в одиннадцать); в салоне он лично следил за приготовлением тошнотворного напитка, именуемого коктейль «мартини». По его команде матросы спешили вызвать дам на палубу, чтобы они полюбовались летучими рыбками, фонтанирующим в отдалении китом, альбатросом, парящим на широко расправленных крыльях за нашей кормой, как будто его кто-то привязал к ней невидимой струной. Капитан приглашал пассажирок пройти на нос парохода (в сопровождении матросов, следящих, чтобы никто не упал за борт) и посмотреть, как дельфины сопровождают судно, иногда стремглав уносясь вперед и стрелой взлетая в воздух над водой. Он спускался с ними в машинное отделение, сверкающее такой чистотой, что можно было, как говорится, есть с пола, как с тарелки, и рассказывал о внутренних органах корабля. Поднимался с дамами на мостик, откуда управлялся пароход, и объяснял, как радар позволяет ночью расходиться на безопасном расстоянии с другими судами, избегая страшных катастроф. Показывал камбуз и морозильник, где хранились продукты и готовились блюда для их стола, и с каждым новым открытием дамы проникались все более пламенной любовью к капитану, а этот милейший скромный человек старался придумывать для них все новые сюрпризы, как фокусник поражает публику своими чудесами.

— У нашего капитана золотое сердце,— заявила мне за утренним бульоном вечно потеющая тучная миссис Фар-зингэйл.— Чистое золото. Будь мой муж хоть немного похож на него, наше супружество могло бы дольше продлиться.

Не имея чести быть знакомым с почтенным мистером Фарзингэйлом, я воздержался от комментариев.

— Наш капитан — самый приятный мужчина, кого я когда-либо знала, сама доброта и учтивость, иностранец — а такой воспитанный,— сказала мисс Лэндлок, и глаза ее наполнились слезами, которые грозили вот-вот скатиться по щекам в стаканчик мартини (уже второй) в ее руке.— И он счастлив в своем браке, мне говорил об этом старший помощник.

— Не сомневаюсь,— отозвался я. Она скорбно вздохнула:

— Как и все хорошие люди.

— Что верно, то верно,— вступила в разговор миссис Фортескью, прикладываясь к третьему стаканчику джина.— Приличных неженатых мужиков с огнем не сыщешь. Как только я увидела нашего капитана, сразу сказала себе — вот приличный мужик, не станет с кем попало флиртовать, хоть и моряк.

— Наш капитан вообще не способен флиртовать,— возмутилась мисс Вудбай.— Он настоящий джентльмен.

— Поймай его жена на флирте с кем-нибудь, она бы лопнула от злости,— сказала мисс Лэндлок.

Путешествие было долгим, заняться на пароходе особенно нечем, а потому мне приходилось каждый день выслушивать бесконечные рассуждения о характере капитана, восхваление его достоинств и соображения о том, какой подарок ему купить в первом же (и единственном) нашем порте захода. Дамы с великим нетерпением ожидали этого Дня, и не столько даже ради возможности сойти на берег, сколько для того, чтобы осчастливить подарком своего героя. После длительных споров решили купить ему свитер. Не зная точно, сколько может стоить сей предмет одежды, Дамы постановили, что каждая внесет по два фунта, а я — согласитесь, весьма благородно — вызвался покрыть разницу, в какой бы сумме она ни выразилась. После того, как была благополучно разрешена эта каверзная проблема, разгорелся спор о цвете свитера. Белый — непрактичен, красный — чересчур кричащий, коричневый слишком мрачен, зеленый не пойдет к его глазам... Казалось, этому не будет конца. Видя, что дамы вот-вот вцепятся друг дружке в волосы, я объявил, что, набив руку на ловле диких зверей в джунглях, как-нибудь сумею выведать у капитана, какой цвет он любит. Когда же я вернулся из похода с неожиданным известием, что капитан любит цвет овсянки, дамы смиренно восприняли эту новость, хоть и были разочарованы. Очередная мировая война была предотвращена.

Настал наконец великий день, когда наше судно зашло в порт. Дамы встали на рассвете, волнуясь, точно дети в рождественское утро. С криками: «Марджери, у тебя найдется для меня булавка?», «Агата, как по-твоему, эти бусы подойдут к моим синим глазам?», «Ты не можешь одолжить мне бюстгальтер, а то у моего порвалась резинка?» — они порхали в одних халатах из каюты в каюту, наконец высыпали на палубу в своих лучших нарядах, включая пестрящие искусственными цветами соломенные шляпки, благоухая духами и пудрой так, что запах можно было услышать за сто метров с наветренной стороны. С сияющими глазами, улыбками до ушей этот оживший цветник расположился на катере и был доставлен на берег, предвкушая великое приключение.

Как ни умоляли и ни уговаривали меня, я предпочел остаться на борту парохода. Разумное решение, ибо меня сильно пугала перспектива (о чем я им, естественно, не сказал) ходить по магазинам в обществе десятка дам, одержимых мечтой приобрести лучший подарок для своего кумира. К тому же я в это время был занят сочинением очередной книги, а потому задумал тихо поработать в своей каюте, заказав на ленч бутерброд и стаканчик спиртного. Увы, моему замыслу не было дано осуществиться. Только я приступил к работе, как в дверь постучали и вошел старший помощник, мужчина лет тридцати, с коротко стриженными золотистыми волосами, одутловатым лицом и лишенными всякого выражения голубыми глазами. Он производил на меня впечатление человека деятельного и вежливого, однако несколько мрачноватого.

— Капитан передает вам привет,— сказал старпом.— Он заметил, что вас не было на катере вместе с дамами. Просил узнать — может быть, вам нездоровится?

— Нет-нет, благодарю, я совершенно здоров. Просто решил остаться на борту и еще поработать.

— Тогда капитан спрашивает, не окажете ли вы ему честь позавтракать вместе с ним?

Приглашение капитана застало меня врасплох, но и отказаться я не мог.

— Скажите капитану, что я буду рад.

— Без четверти час в баре,— сказал старпом и ушел. В назначенное время я вошел в бар; капитан сидел у стойки, на которой лежала кипа каких-то бумаг, держа в руке стаканчик с хересом. Учтиво пожав мне руку, он заказал для меня спиртное и откинулся назад на табурете — этакий эльф, примостившийся на шляпке гриба.

— Как только я увидел, что вы не отправились на берег?— сказал он,— почувствовал, что должен пригласить вас позавтракать со мной вместе. Мне стало не по себе при мысли том, что вы будете есть в одиночку.

— Вы чрезвычайно любезны, капитан,— отозвался я.— По правде говоря, я предпочел остаться на борту, потому что дамы собрались ходить по магазинам. Занятие не для моих нервов, особенно в обществе десятка леди.

— С одной дамой — и то это тяжкое занятие. Когда моя жена отправляется за покупками, я никогда не сопровождаю ее. Она притащит все домой, чтобы показать мне, а на другой день несет обратно в магазин, чтобы обменять,— сказал капитан.— Но женщины есть женщины, без них тоже не проживешь. Мой брат, который был женат четыре раза, сказал мне однажды: «И почему нельзя было изобрести что-нибудь получше женщин?»

Тут капитан расхохотался так, что едва не упал с табурета. Отсмеявшись и заказав нам еще по стаканчику, он посерьезнел:

— Я как раз хотел посоветоваться с вами насчет наших дам, мистер Даррелл. Вам известно, что через четыре дня мы пересечем экватор — событие, которое положено торжественно отметить. Когда везешь молодых пассажиров, празднование обычно происходит около плавательного бассейна. «Бритье» Нептуном, всякие розыгрыши и прочие потехи, а в заключение участников ритуала сталкивают в бассейн.

Он остановился и глотнул вина.

— Не думаю, чтобы это понравилось нашим дамам,— осторожно заметил я.

Глаза капитана расширились от ужаса.

— Что вы, мистер Даррелл, это совершенно исключено. Нет, нет и нет. Наши леди, скажем так, уже вышли из того возраста, когда предаются таким потехам. Нет, у меня было задумано устроить небольшой банкет. Наш кок умеет отлично готовить, были бы подходящие ингредиенты, и я поручил ему закупить все необходимое — фрукты, свежее мясо и все такое прочее. Разумеется, выпьем шампанского. Как вы думаете, им это понравится?

— Мой дорогой капитан, они будут в восторге, и вы это знаете,— ответил я.— Вы столько сделали, чтобы это путешествие стало для них памятным и счастливым, и вы должны знать, что они без ума от вас.

Капитан смущенно порозовел.

— Более того,— продолжал я,— в их представлении вы просто не способны совершить что-нибудь неподобающее, а потому любое ваше начинание ждет сказочный успех. Единственное, чего вам следует опасаться,— как бы ваша жена не проведала, что в вас влюблены одновременно десять женщин.

Капитан порозовел еще сильнее.

— К счастью, у меня очень умная жена,— сказал он.— Она всегда говорит мне: «Зигфрид, если тебе приглянется другая женщина — ничего страшного, только покажи ее мне, чтобы я могла убить ее раньше, чем вы начнете крутить любовь».

— В высшей степени разумная особа,— заметил я.— Выпьем за ее здоровье!

Мы чокнулись, потом пошли завтракать.

После холодного супа, в коем плавали останки какой-то рыбы, то ли неизвестной науке, то ли забракованной учеными, капитан отложил ложку, вытер салфеткой рот, прокашлялся и наклонился над столом, доверительно обращаясь ко мне:

— Мистер Даррелл, вы такой известный писатель, хотелось бы услышать ваше мнение еще по одному вопросу.

Я подавил стон. Неужели попросит прочесть историю его жизни — этакие «Пятьдесят лет на море» или «Эй, тайфуны!» — и сказать, что я думаю о ней?

— Да, капитан,— покорно произнес я,— в чем дело?

— Мне подумалось, что кроме банкета нашим дамам следовало бы преподнести что-нибудь на память о пересечении экватора. Что вы как писатель могли бы сказать вот об этом?

С этими словами он положил на белую скатерть один из тех листов бумаги, которые изучал в баре, что-то вроде старинного пергамента, на каких в средние века писали всякие указы. На каждом листе изумительным каллиграфическим почерком были выведены название судна, пункт назначения, дата пересечения заветной линии и, наконец, фамилия и имя пассажирки, украшенные декоративными завитушками. Настоящее произведение искусства...

— Капитан,— сказал я с восхищением.— Это великолепно. Дамы будут в восторге. Назовите мне имя таланта из вашей команды, который писал эти грамоты!

Капитан снова зарделся.

— Я сам их писал,— скромно молвил он.— В свободное время увлекаюсь каллиграфией.

— Поверьте, эти грамоты просто бесподобны, дамы будут потрясены.

— Я рад. Мне так хотелось, чтобы это мое последнее плавание прошло благополучно.

— Последнее плавание?

— Да, когда мы завершим его, я уйду в отставку.

— Но вы еще так молодо выглядите,— возразил я.

— Благодарю.— Он  учтиво наклонил голову.— Но я уже в пенсионном возрасте. С шестнадцати лет плаваю, тем не менее, как ни люблю я море, с радостью изменю образ жизни. Помимо всего прочего, такая жизнь тяжело дается моей жене. Всегда страдают женщины, особенно если нет детей и их гнетет одиночество.

— И где вы собираетесь обосноваться? — спросил я. Капитан заметно оживился:

— В моей стране есть на севере чудесный небольшой залив, а на его берегу — маленький городок Шпицен. Мы с женой уже несколько лет назад купили там дом. Прямо на скалах за городом, над самым заливом. Изумительные виды. Представляете себе: я могу, лежа на кровати, смотреть, как за окном парят чайки! Слышать их крики, шум моря. В плохую погоду ветер ухает вокруг дома, будто филин, волны.с грохотом разбиваются о берег. Потрясающе.

И чем же вы будете заниматься? Лицо этого эльфа приобрело мечтательное выражение. " Буду  заниматься  каллиграфией,— мягко  произнес титан, точно загипнотизированный этой мыслью.— Это Увлечение нельзя запускать. Займусь живописью, буду играть на флейте, постараюсь восполнить то, чего была лишена моя жена за годы одиночества. Понимаете, я ни в чем не достиг особенных вершин, разве что напоследок сумею отличиться, но мне нравится пытаться что-то делать, хоть как-то, это приносит удовлетворение. Я поднял свой стаканчик:

— За ваши счастливые долгие годы в отставке. Капитан снова ответил старомодным поклоном.

— Благодарю. Надеюсь, ваше пожелание сбудется. Самое главное — отставка принесет радость моей дорогой терпеливой жене,— сказал он с лучистой кроткой улыбкой.

Вернувшись в каюту, чтобы передохнуть, я вскоре был извещен о возвращении наших дам из города перестуком каблучков, хлопаньем дверей и пронзительными возгласами:

— Люсинда, корзинка, которую я купила, красно-зеленая,— у тебя? Слава Богу, я уже думала, что забыла ее в такси!

— Мэйбл, зря ты накупила столько фруктов — эти бананы быстро сгниют, совсем как нынешние политики!

Несколько позже мне за коктейлем под большим секретом показали пять свитеров, купленных для капитана. Такое обилие было вызвано тем, что дамы снова заспорили из-за цветов, когда выяснилось (как и следовало ожидать), что свитеров цвета овсяной муки в продаже не было. Ко мне обратились, чтобы я выбрал лучший, поставив меня в положение, коему не позавидовал бы сам царь Соломон. Спасаясь от подстерегающих меня мин, я объявил, что, по словам капитана, это его последнее плавание. Тотчас салон заполнили протяжные жалобные крики, точно меня окружала стая кукабурр, лишившихся птенцов: «Не может быть?!», «Он такой порядочный малый!», «Такой учтивый и культурный», «Такого иностранца не стыдно и дома принять», «Настоящий джентльмен в подлинном смысле слова, какими я представляю себе настоящих джентльменов». Можно было подумать, что мы обсуждаем возможность снятия с поста Нельсона перед Трафальгарской битвой. Я заказал всем еще по стаканчику и, добившись тишины, произнес, если не ошибаюсь, что-то вроде: «У каждой тучки есть светлая подкладка», подразумевая, что нет худа без добра.

Услышав старую банальную фразу, все успокоились и стали ждать, что я скажу дальше. И я рассказал, что капитан и его супруга поселятся в своем чудесном домике на севере, где весной расстилается пестрый ковер из цветов и звучит божественный хор птичьих голосов. Зимой же там бушуют штормы, молнии расписывают небо белыми зигзагами, раскаты грома звучат так, будто на деревянный пол сбросили миллион картофелин, а волны обрушиваются на берег, точно атакующие сушу армады свинцово-синих львов с белыми гривами. Дамы, затаив дыхание, впитывали все что выдавало мое буйное воображение. Где человек, задал я риторический вопрос, который в таких условиях сможет выжить без пяти свитеров разных цветов? Там пять свитеров просто необходимы. Дамы были в экстазе. Их коллективная мудрость спасет героя от гипотермии! Как не отметить такое достижение еще одним стаканчиком!

Два дня спустя наш педантичный капитан распорядился отнести в каждую каюту карточки, извещающие печатными буквами, что вечером на борту состоится специальный обед по случаю пересечения линии экватора, чем до крайности возбудил пассажирок. Они лихорадочно обсуждали свои одеяния, доставали одни, браковали другие, стирали, гладили и снова браковали, обнаружив на дне чемодана более подходящий трофей. Косметика выстроилась в некое подобие радуги между каютами. Запах десятка соперничающих друг с другом духов катился по коридору с силой лесного пожара. Крики радости и досады, стоны, выражающие полное отчаяние, и веселые возгласы, отдающиеся в проходах между каютами, напрашивались на сравнение с греющим душу хором птичьих голосов на рассвете. Наконец, промыв и уложив каждый волосок, тщательно подрисовав каждую бровь, придав каждому веку зеленый или голубой оттенок, покрасив губы в алый цвет, втиснув, куда положено, каждый бюст и каждые ягодицы, дамы были готовы.

В баре их приветствовали ряды ведерок со льдом и шампанским. Вызванное видом такого изобилия радостное Щебетанье было восхитительным.

Затем появился герой дня в белой, как летнее облачко, нарядной форме. В руках он держал большую картонную коробку и, как только смолкло щебетанье поклон-НИЧ, извлек из нее для каждой дамы по гардении, для меня — гвоздику. Хорошо, что я не поленился отыскать в чемоданах свой потрепанный смокинг и уговорил стюарда привести его в более или менее приличный вид. Дамы были потрясены. Никто, будь то даже какой-нибудь достойный малый, коих иногда можно встретить в Австралии, в жизни не дарил им гардений. Они жадно нюхали их налево и направо, упиваясь дивным ароматом. Затем бокалы наполнились шампанским и бар огласился девичьим хихиканьем, сопровождаемым обычными жалобами на ударяющие в нос пузырьки. Когда иссякли реки шампанского, веселая компания проследовала в салон, где был назначен банкет.

Команда не пожалела сил, чтобы угодить нам. Белую камчатную скатерть украшали свежие цветы; для вина откуда-то были извлечены хрустальные бокалы. На первое подали изысканный паштет, за которым последовал изумительный копченый лосось с приправой из сливок, хрена и укропа. Далее — цыплята в винном соусе с восхитительным овощным гарниром и пышные картофельные пирожки. После цыплят подали сыр и под восторженные возгласы собравшихся внесли огромную шоколадную бомбу. Когда ее разломали и настала очередь кофе, капитан поднялся и произнес речь.

— Уважаемые леди, мистер Даррелл,— начал он, поприветствовав нас коротким старомодным поклоном.— Сегодня у нас особый случай. Я знаю, мистер Даррелл, который много путешествует, не раз пересекал линию экватора. Но знаю также, что присутствующие здесь дамы делают это впервые, для них переход из одной стороны земного шара в другую — важное событие, и мы обязаны его отметить.

Подойдя к длинному столу у стены, он осторожно взял в руки свитки, над коими так поработал, вернулся к нам и положил их на скатерть рядом со своей тарелкой.

— Посему,— продолжал капитан,— я приготовил для каждого из вас документ, удостоверяющий, что вы пересекли экватор и совершили это на моем судне. Надеюсь, грамоты вам понравятся.

Завороженная публика откликнулась на его слова взволнованным бормотанием.

— А теперь, леди,— сказал он, поднимая бокал,— разрешите выпить за вас, за ваше счастье и здоровье и сказать вам спасибо за то, что вы сделали таким приятным мое последнее плавание.

Он поднес, улыбаясь, бокал к губам, вдруг тот выпал из его руки, пролив шампанское на скатерть, и капитан упал замертво.

Можете себе представить, как, мы были ошеломлены, когда капитан произносил свою маленькую речь, мой взгляд был обращен на его симпатичное лицо, и я увидел, к глаза его внезапно потускнели. Никаких признаков острой боли. О том, что происходит нечто неладное, гововорило только пролитое вино и тот факт, что капитан упал как подкошенный на бок прямо к ногам старпома и второго помощника, которые стояли рядом с ним, приготовившись раздавать грамоты. Оба они замерли на месте, точно статуи. Я повернулся к сидящей справа от меня миссис Мэлрепоуз, самой практичной и уравновешенной из всего дамского выводка.

— Уведите всех в бар. Мы окажем помощь капитану. Она обратила на меня страдальческий взгляд, однако

послушалась. Я поспешно обогнул стол. Старпом и второй помощник по-прежнему стояли навытяжку над своим мертвым капитаном, словно в почетном карауле.

— Расстегните ему воротник,— сказал я.

Старпом вздрогнул, как будто вдруг проснулся. Шею капитана облекал старомодный крахмальный воротничок с золотой запонкой, которую не сразу удалось расстегнуть. Сосуд на шее не пульсировал, и под хрупкими ребрами ничто не билось. Я выпрямился.

— Он мертв,— сообщил я, что и без того было очевидно.

Старший помощник посмотрел на меня.

— Что нам делать? — спросил он, человек, привыкший исполнять, а не отдавать команды.

— Послушайте,— раздраженно  ответил  я,— если  не ошибаюсь, когда на британском торговом судне умирает капитан, его место занимает старший помощник. Так что теперь вы капитан.

Он уставился на меня пустыми глазами:

— Но что мы должны делать?

— Господи,— рассердился я,— вы капитан, вы скажите нам, что делать.

— Что бы вы предложили? Я вздохнул:

— Во-первых, поднял бы вашего бывшего капитана с пола и отнес его в каюту. Затем раздел бы, обмыл, одел надлежащим образом. После чего связался бы с пароходством и доложил о случившемся. Тем временем я займусь Дамами.

— Есть, сэр,— отчеканил старпом, довольный, что нашелся человек, отдающий команды.

— Да, и если будет решено хоронить его в море, постарайтесь сделать это ночью, иначе дамы впадут в черную меланхолию.

— Есть, сэр,— ответил старпом.— Я все устрою.

Я прошел в салон, где меня встретили слезами и вопросами о здоровье кумира.

— Леди, боюсь, у меня дурные новости. Наш любимый капитан покинул нас. Однако...

Меня прервали душераздирающие причитания. Дамы припадали друг к дружке, плача навзрыд. Они были так потрясены, точно умер кто-то из самых близких им людей. Мне доводилось слышать про то, как люди в отчаянии ломают себе руки, теперь я впервые увидел это собственными глазами. Они дали выход горю, совсем как это заведено в Греции, демонстрируя свою беззаветную любовь к капитану. Я подозвал бармена, который явно был огорошен не меньше всех нас.

— Бренди для всех,— шепнул я ему,— да побольше.

Когда в дрожащих руках у каждой дамы появились бокалы, где слез было столько же, сколько бренди, я обратился к ним.

— Леди,— начал я, чувствуя себя, точно Рональд Рейган, вознамерившийся посягнуть на одну из ролей в трагедиях Шекспира,— прошу внимания.

Послушно, словно дети, они обратили ко мне лица с размазанным по щекам зеленым и синим гримом и слипающимися от слез веками.

—  Наш любимый капитан ушел из жизни,— продолжал я.— Это был милейший, добрый человек, нам будет страшно его не хватать. А сейчас попрошу вас поднять бокалы и выпить, поминая этого чудесного человека, однако в то же время попрошу вас запомнить три вещи. Во-первых, капитану отнюдь не хотелось бы, чтобы мы страдали, ибо он делал все, чтобы мы были счастливы.

Миссис Мидоусвит громко всхлипнула, но остальные леди зашикали на нее, чему я был только рад.

— Во-вторых, я внимательно наблюдал за ним и могу заверить вас, что он умер, не испытывая никаких мук. Не такой ли смерти мы пожелали бы своим самым дорогим и близким, да и самим себе, когда пробьет этот час?

Я услышал утвердительные возгласы.

— В-третьих, когда все вы отправились на берег, я по-пакал вместе с капитаном, и в разговоре со мной он признался, что благодаря вашему присутствию на борту его последнее плавание явилось для него особенно отрадным и памятным. Более того, он подчеркнул, что затруднился бы ответить, спроси я его, какая из дам пришлась ему больше по душе.

Послышался шепот, выражающий удовлетворение и гордость.

— Итак, выпьем за нашего друга капитана, которого мы никогда не забудем.

— Никогда! — дружно подхватили дамы.

Мы выпили, и я подал бармену знак, чтобы налил еще по одной. Наконец дамы под сильным хмельком, но уже не так истерично настроенные, разбрелись по своим каютам. Я собирался последовать их примеру, когда рядом со мной вдруг возник старпом. Вот уж кого мне сейчас отнюдь не хотелось видеть... Утешая дам, я сам с трудом удерживался от проявления своей скорби.

— Я сделал, как вы сказали, сэр,— сообщил старпом.

— Хорошо,— сухо отозвался я.— Хотя мне не понятно, зачем вы мне докладываете об этом. Теперь вы капитан, черт возьми.

— Да, сэр, и его вдова пожелала, чтобы он был похоронен в своем родном городе.

— Ну и? Доставьте его туда.

— Да, сэр.— Он помолчал, глядя на меня все такими же ничего не выражающими глазами, потом добавил: — Я весьма сожалею о случившемся. Капитан был мне очень симпатичен.

—  Мне тоже,— устало произнес я.— Это был милейший, добрый, славный человек, такие теперь не менее редки, чем единорог.

— Чем кто, сэр?

—  Неважно. Я пошел спать. Спокойной ночи.

К утру дамы более или менее пришли в себя. Кто-то всхлипывал, кто-то вытирал слезинки, но, превознося многочисленные достоинства капитана, о нем говорили уже в прошедшем времени.

Пароход покрывал милю за милей в голубых пустынных водах (пустынных, если не считать резвящихся, точно школьники после уроков, дельфинов, которые то и дело затевали танцы вокруг нашего судна), и с каждым днем тановилось все жарче. Миссис Мидоусвит и миссис Фарзингэйл обгорели на солнце, уснув в своих шезлонгах, у миссис Мэлрепоуз прихватило сердце, пришлось отнести ее в темную каюту и обложить холодными компрессами, в остальном же ничего особенного не происходило. Выросший под небом Греции, я чувствовал себя великолепно, купаясь в солнечных лучах и приобретая загар, способный вызвать зависть у друзей. Однако в конце концов палящий зной и меня загнал в прохладную сумеречную каюту, куда ко мне вскоре наведался бывший старший помощник.

— Извините, что беспокою вас, сэр,— сказал он,— но у меня проблемы с капитаном.

Его слова ошеломили и озадачили меня, ибо я уже привык думать о нём как о капитане.

— Вы хотите сказать — у вас проблемы с вашим бывшим капитаном?

— Да, сэр.— Он неловко переступил с ноги на ногу, потом выпалил: — Он становится неприятным.

Что он такое несет?

— Как  это  понимать — неприятным? — спросил  я.— Он ведь мертв.

Бывший старпом оглянулся по сторонам, как бы удостоверяясь, что нас никто не подслушивает.

— Он начинает... как бы это сказать... в общем, он начинает пахнуть,— сообщил бывший старпом приглушенным голосом, как будто произнес богохульство.

— Вы хотите сказать, что в такую жару по-прежнему держите тело в каюте! — с ужасом осведомился я.

— Да, сэр, вы сами сказали, чтобы мы отнесли его туда,— укоризненно ответил он.

— Но помилуйте, в такую жару это ведь нелепо. Почему не перенесли его в морозильную камеру?

Он озадаченно уставился на меня:

— Вы хотите сказать — вместе с продуктами?

— При чем тут продукты — там достаточно много места, уж наверно можно найти для него свободный уголок?

— Пойду проверю,— сказал бывший старпом и удалился.

Вскоре он опять пришел:

— Я нашел место, сэр, в кладовой для мяса. Поместил его туда.

— Хорошо,— отозвался я,  мысленно представив себе жуткую картину: наш милейший капитан лежит на полу под качающимися окороками.— Только, ради Бога, чтобы ламы об этом не знали ни в коем случае, понятно?

— Да, сэр,— отчеканил он.— Не узнают.

Наше плавание продолжалось, и если не считать нескольких дней плохой погоды (пустячок, всего лишь умеренная зыбь, которая вынудила дам отсиживаться в каютах, поливаясь одеколоном), все шло вполне гладко. Дамы приободрились и даже стали привыкать к новому капитану, хвалили его и второго помощника за отменные салаты, разноцветное мороженое и превосходные отбивные. Что бы они сказали, спрашивал я себя, если бы узнали, что их кумир покоится в морозной тьме рядом с потребляемыми ими продуктами?.. Страшно было подумать, какой катастрофой это могло бы обернуться.

Наступил наш последний вечер в море, завтра — конец путешествию. Дамы полным ходом укладывали свои вещи — трудоемкий процесс, сопровождаемый взволнованными возгласами. Хлопали двери кают, стучали каблучки. «Люсинда, ты нашла зеленое платье, которое я тебе одалживала?», «Мэйбл, ты не могла бы зайти посидеть на моем чемодане? Почему-то эти чемоданы всегда откусывают больше, чем могут прожевать!», «Эдна, дорогая, поверь мне, если ты уложишь эту бутылку на самое дно чемодана, от тебя, когда мы спустимся на берег, будет нести спиртным хуже, чем от отступника общества «Анонимных алкоголиков»!».

Я направился в бар, чтобы пропустить стаканчик перед обедом. Там было почти пусто, только бывший старпом сидел у стойки, потягивая бренди. Глянув на стоящую перед ним бутылку, я убедился, что он не терял времени зря.

— Добрый вечер,— поздоровался я.

Он выпрямился и воззрился на меня. Должно быть, здорово набрался, сказал я себе, хотя по глазам его, как всегда, ничего нельзя было понять.

— Добрый  вечер,  сэр,— отозвался  бывший  старпом. Подумав, указал на бутылку: — Присоединяйтесь?

— Благодарю,— ответил я и, поскольку бармена не было видно, сам нашел стакан и налил себе из бутылки нового капитана.

Тишина объяла нас, точно густым туманом. Я выждал минуту-другую, прежде чем развеял этот туман.

— Ну,— весело произнес я,— полагаю, вы рады, что плавание подходит к концу. Сможете немного отдохнуть Дома. Вы где живете?

Он поглядел на меня, поглощенный своими мыслями:

— У нас проблемы с капитаном.

Господи, что там еще?.. У меня по спине пробежал холодок.

— Что еще за проблемы?

— Я сам виноват, должен был проследить.

— Что за проблемы? — повторил я.

— Если  бы  проследил,  ничего  такого  не  случилось бы,— сказал он, подливая себе бренди.

— Что не случилось бы?

Он отпил хороший глоток, помолчал, потом ответил:

— Вы помните, как мы забрали капитана из каюты и отнесли... отнесли... отнесли его вниз?..

— Помню.

— Тогда он был еще мягкий, понимаете? Сразу после этого погода испортилась и наших пассажирок укачало.— Он пожал плечами.— Нам-то что, а им было плохо. От этой зыби людей укачивает.

Он сделал еще глоток.

— И от качки капитан стал двигаться.

— Двигаться? — опешил я.— Как это понимать?

— Мы положили его плашмя, но качка стронула его с места,  и ноги согнулись в коленях.— Он поднял вверх свою согнутую в колене ногу и похлопал себя по бедру.— Это я виноват. Не проверил. Понимаете, перед тем он был еще тепленький, а тут замерз в такой позе.

Он снова прервался, чтобы глотнуть бренди.

— Плотник сколотил гроб,  и сегодня мы спустились вниз, чтобы аккуратненько уложить его туда и отправить готовенького вдове.

Меня слегка поташнивало, и я не стал придираться к его выражениям.

— Мы  все  испробовали,— продолжал  бывший  старпом.— Буквально все. Я вызвал двух самых сильных матросов, но они не смогли разогнуть его ноги. Невозможно. А ведь его непременно надо было уложить в гроб сегодня вечером. Сами понимаете — оформление документов и все такое прочее. У нас не было времени, чтобы — сами понимаете — разморозить его.

Он щедро плеснул в свой стакан золотистого бренди и проглотил.

— Пришлось ломать ему ноги молотом.— С этими словами он повернулся и вышел, пошатываясь, из бара.

Меня бросило в дрожь, и я налил себе порцию бренди, не уступающую той, с которой управился бывший старпом. Постоял немного, вспоминая капитана — его обаяние, учтивое обхождение с пассажирками, доброту, но главное, его слова о том, как он займется живописью, будет играть на флейте, будет, лежа в постели с любимой женой, смотреть, как за окном их спальни парят чайки. И я сказал себе, что к мысли об отставке следует привыкать постепенно, понемногу, ибо никогда не знаешь, что тебя ждет за углом.

А еще я решил воздержаться от обеда.

Мама на выданье


Глава 2. Фред, или краски знойного юга | Мама на выданье | Глава 4. Мама на выданье