home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВЗЛЕТ

Михалыч тоже слушал цикад. Пленка в магнитофоне кончилась, и крутилась только одна бобина. Вдруг чьи-то руки сняли с него наушники.

—    Витя, а мне позвонить? В известность поставить?

Михалыч оглянулся. За спиной стоял Серый.

—    Ой, прости.

—    Пойдем на воздух, подышим.

Михалыч потянулся, встал и пошел вслед за Серым, коротко бросив дежурившему вместе с ним оперативнику:

—    Сейчас вернусь.

Через небольшую дверь, обитую железом, они вышли в хозяйственный двор гостиницы.

—    Я полдня по спецсвязи... — начал Серый, закуривая. — На уши Москву поставил, с военными договаривался, чтобы вертолет до Ташкента... Почти решил! Звоню тебе — твои говорят: «Так и так, все живы-здоровы. Завтра улетают! Ни фига себе, думаю!»

—    Да, что-то я... — Михалыч смущенно почесал подбородок.

—    Ну и ладненько. Обсудим.

—    Что?

—    Да пора нам в генералы. А, Витя?

Михалыч поморщился.

—    В полковниках удержаться бы.

—    Что за пессимизм? Всё в силе.

—    Что?

Серый пиджак глубоко затянулся и со вкусом выпустил клуб дыма.

—    Не что, а кто! Ивлева! Рыбка наша золотая!

—    Слушай, не надо больше авантюр.

—    Какие авантюры? Теперь все официально. Все в курсе, даже Исраилов твой. Сначала пошумел он, правда. Ты ж его тоже в известность не поставил! Но потом все воспринял, одобрил. Так что все как договорились. Они улетают, она — остается. Для тебя лучше, чтобы эта история с их отъездом не заканчивалась.

—    Плохая идея. Если мы ее задержим, он не улетит. — Михалыч указал на светящееся окно второго этажа гостиницы.

—    Вот!—подхватил Серый, как бы рассуждая сам с собой. — Значит, надо поговорить с ним. Все тактично объяснить. Что разбираться лучше в Москве. По-моему, ты немного демонизируешь Владимира Семеныча. Я-то как раз не исключаю, что он наплюет на Ивлеву. Хотя психологически все выстраивается. Она все взяла на себя. Его выгораживала. А значит, теперь его очередь.

—    Может, тебе с ним поговорить?

Серый пиджак бросил окурок на землю, аккуратно прижал его носком ботинка и заговорил холодно и официально:

—    Ни в коем случае. Во-первых, мы знакомы. А во-вторых, я для него враг, со мной он воевать будет. А ты — человек посторонний, выполняешь чужие распоряжения, с которыми не очень согласен внутренне. —Серый сделал паузу и уставился на Михалыча, ожидая реакции. Михалыч молчал. Тогда Серый криво усмехнулся и продолжил: — Он это почувствует и отнесется к тебе с доверием. Я, конечно, хочу знать содержание вашей беседы. Сможете мне такую возможность предоставить?—Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в гостиницу. Михалыч последовал за ним.

* * *

На площади у аэропорта из старой и новой «Волг» выгружались Высоцкий, Татьяна, Фридман, Леонидов и Кулагин с Нефедовым. Толя и Сева были уже в изрядном подпитии. Придерживая друг друга, они пытались поднять ковер и свои сумки, но Высоцкий им не дал:

—    Вы — арьергард. Вон в тенечке побудьте.

Вся трезвая часть компании и оба водителя, разобрав вещи, двинулись в здание аэровокзала. Собственно, назвать аэровокзалом Бухарский аэропорт можно было лишь с большой натяжкой. Небольшое одноэтажное здание с закрашенными белой краской витринными окнами. У входа перед стеклянными дверьми дымилась подожженная кем-то урна.

Нефедов и Кулагин с удовольствием оставили ковер и сумки и, забрав остатки «горючего», направились на угол площади, где под деревьями дымился мангал. На ходу они продолжили разговор, начатый еще в машине.

—    Это очень глупо, что мы уезжаем. Я только вошел во вкус. Фридман мне суточные дал, — сказал Нефедов, пошатываясь.

—    А мне, кстати, нет.

—    И вообще... Зря вы испугались.

—    Зато ты не испугался. Видел я, как Танюшка тебя по морде...

Нефедов остановился.

—    Кто меня по морде?!

—    Танька! — Сева обернулся к нему. — Ты чего, не помнишь? Ты же трезвый был тогда еще.

—    Не помню... а то я смотрю, нос болит... Медицина, Севка, это не сю-сю-му-сю-сю, таблеточки-пипеточки... Врач должен быть мужиком. Подошел: «Так, сидеть! Где болит? Здесь? Не орать!»

—    Толь, ты вообще кем работаешь?

—    А что? Опыт у меня — мне диплом на хрен не нужен! — заключил Нефедов, подойдя к мангалу и принюхиваясь к шашлыку.

Вот он — матерый и страшный. Актриса наша. Потеряла паспорт. Ну, знаете, растерялась от жары. Давайте мы простим ее. Не бросать же ее здесь.

Регистраторша взглянула на Володю, затем, опустив глаза, что-то невнятное пробурчала себе под нос.

—    Что вы говорите? Простите, как ваше имя-отчество? — спросил Володя.

—    Без паспорта нельзя,—отрубила регистратор.

На помощь пришел Фридман.

—    Это группа из Москвы. Павел, ставь вещи на весы. Ну вы же видите — Высоцкий.

—    Уберите вещи, — приказным тоном отрезала регистраторша.

—    Ставь-ставь. Они вместе,—как ни в чем не бывало продолжал Фридман. — Это ж обычное дело, давайте закроем глаза. — Он подсунул червонец в стопку паспортов, лежавших на стойке. — Сто девять килограмм, ничего себе! Распишите на всех, они же вместе.

—    Все равно перевес. На билет без паспорта я расписывать не буду.

—    Ну что же, ей здесь оставаться? — не выдержал Володя. — Кто здесь старший?

Тем временем собралась приличная очередь. Фридман отвернулся от регистраторши и закричал на весь аэропорт:

—    Не пихайте меня, я отправляю людей!

—    А мы кто, не люди? — раздалось из очереди.

—    Ну вот и стойте... Молча.

Регистраторша снова обратилась к Фридману:

—    Вы задерживаете всех. Давайте я оформлю тех, у кого паспорта. А дальше идите разбирайтесь.

—    Нет, голуба! Ты всех оформишь, — не унимался Фридман.

—    Да отпихните вы оттуда этих уродов! — донеслось из конца очереди.

Ситуация обострялась. Толпа активно напирала на Леонидова у весов и на Фридмана с Высоцким у стойки.

—    Я подтверждаю, что она — это она! — Володя сделал очередную попытку выправить разговор. — Давайте расписку, что ли, напишем. Ну — шаг навстречу.

—    Это невозможно, — упрямо твердила регистраторша, не глядя ему в глаза.

—    Позовите руководство, — не выдержал Леонидов.

—    Я не обязана.

—    Зовите, я сказал! — настаивал Паша.

—    Вы мешаете работать.

Туг не выдержали нервы у одного из пассажиров.

—    А ну вали отсюда! — заорал он и попытался скинуть вещи москвичей с весов, чтобы поставить свои. Леонидов сбросил его чемодан и водворил на место сумки. Поднялась толкотня. Татьяну вообще вытеснили из очереди.

—    Забирайте. Следующий! — Регистраторша швырнула Фридману билеты и паспорта.

—    Минуточку, дорогуша! — вскричал Фридман. — Со мной так нельзя!!!

Тут женщина развернулась к скучающему у весов грузчику.

—    Милицию зови! — приказала она.

—    Давно пора! — одобрительно загудела очередь.

Очень быстро, как будто ожидали в засаде, возникли капитан и сержант милиции и встали за стойкой со стороны регистраторши.

—    Что тут у вас? Ну-ка тихо — не орать.

Все замерло.

—    Все в порядке, командир. Нужно улететь, паспорт потеряли. Давай решим это... — миролюбиво заговорил Володя.

—    У кого нет паспорта? — с важным видом осведомился капитан.

Фридман потянул Татьяну за руку.

—    Да вот. Танечка, сюда иди. Вот она, наша красавица.

Капитан козырнул Тане.

—    Пройдемте в сторонку.

—    Павел, стой и не пускай никого, — шепнул Фридман Леонидову, а сам двинулся за милиционерами. — Ребятки, это Высоцкий.

—    Ще ваш паспорт? — капитан навис над Таней.

—    Потеряла.

—    У вас должна быть справка, ее дают при утере.

—    Да у нее забрали паспорт, — вмешался Володя. —Ну, девчонка. Не разобралась. Скажи, чтоб пропустили, или выпиши ей справку.

—    Пройдите со мной,—неумолимо продолжил капитан. Он подчеркнуто обращался только к Татьяне.

—    Стой. Где у вас тут хоть какой-нибудь начальник? — твердо спросил Володя.

Капитан первый раз посмотрел на Высоцкого.

—    Я начальник.

—    Нет, мне такой нужен, кто и тебе прикажет.

—    Не знаю такого.

Неожиданно регистраторша, которая тоже вышла из-за стойки, потянула Высоцкого за рукав:

—    Владимир Семеныч, только не оборачивайтесь. Вон тот в углу... он сказал: «Без паспорта никого не сажать».

Володя не послушался и обернулся.

* * *

Всю эту сцену Михалыч наблюдал, стоя у дверей в депутатский зал. В глубине души он надеялся, что Высоцкий согласится оставить Ивлеву в Бухаре. И тогда он, Михалыч, избежит необходимости разговаривать с ним. Это было бы лучшим выходом. Но Высоцкий упорствовал. Теперь разговора было не избежать.

* * *

Володя повернулся к регистраторше.

—    Как зовут его?

—    Не запомнила, но он не местный — из Ташкента. Я бы пропустила, но...

Володя еще раз посмотрел в сторону мужчины, на которого указала регистраторша. Вслед за ним повернулись и Фридман, и Леонидов, и Таня.

—    Спасибо. Капитан, жди здесь. Я сейчас решу все. — Володя улыбнулся Татьяне и зашагал к Михалычу, внимательно наблюдавшему за происходящим.

—    Володя! — окликнула его Татьяна. — Это он у меня паспорт забрал!

Володя остановился — Фридман перегородил ему дорогу, широко расставив руки.

—    Не ходи. Татьяну я отправлю потом. Будь взрослее. Они же провоцируют тебя. Не надо. Наоборот, покажи, что тебе все равно. Что они ей сделают за паспорт? Чем меньше ты реагируешь, тем лучше. Этот человек — он очень на многое способен. Это очень непорядочный человек. Он умеет давить на самое больное.

—Ты что-то знаешь, Леня?

—    Да, знаю. Я знаю, что им нужен ты. Не я, не Татьяна — а ты. И поэтому не ходи. Всем будет лучше, если ты просто уедешь. Хочешь, я пойду к нему?

—    Не хочу. Я сейчас. Как его зовут?

—    Виктор Михалыч.

Володя отстранил Фридмана, но тот схватил его за руку.

—    Он будет говорить тебе про меня. Это правда, прости.

Володя взял Леню за плечи. Леня поднял голову и посмотрел Володе в глаза.

—    Леня! Что бы он ни сказал—ты мой товарищ. Был и будешь. Не трясись.

Высоцкий направился к Михалычу.

—    Я с тобой. — Фридман устремился за ним.

Володя, подойдя, слегка замялся — подавать или не подавать руку?

—    Виктор Михалыч? Здравствуйте. По-моему, я вас где-то видел.

—    Я вас тоже. Здравствуйте. Давайте зайдем, а то мы как на сцене.

Действительно, вся очередь на регистрацию смотрела на них. Михалыч открыл дверь и пропустил Высоцкого вперед, затем повернулся к Фридману.

—    А ты куда? До тебя еще дойдет очередь. Стой здесь. Не пускай никого.

—    Я вам не швейцар!

—    Ты не швейцар. Ты — сексот. Делай, что тебе говорят, — отрезал он.

Фридман опустил голову.

—    Хорошо, я постою.

Но как только дверь за Михалычем закрылась, Фридман рысью помчался к выходу на площадь.

Володя ожидал Виктора Михайловича в зале с роскошными креслами, полированным столом с двенадцатью стульями, с цветным телевизором, небольшой барной стойкой. За широкими окнами открывался вид на летное поле.

—    Это что же, пыточная тут у вас?

—    Нет, это депутатский зал. Располагайтесь. Времени мало, давайте сразу к делу.

Михалыч удобно устроился в мягком кресле.

—    Отдайте, — сказал Володя.

—    Что? — Михалыч удивленно вскинул брови.

—    Да то, что взяли.

—    Вот это? — Михалыч вытащил из кармана паспорт, положил его на стол. — Или вот это? — Он достал ампулу и аккуратно поставил ее рядом.

Володя помрачнел и присел на край кресла.

—    Паспорт.

Михалыч раскрыл паспорт Татьяны.

—    Ивлева Татьяна Петровна подозревается в совершении действий, предусмотренных статьями 221 и 223 УК Узбекской ССР—незаконное приобретение, хранение и транспортировка наркотических средств, дала объяснение и подписку о невыезде.

Он извлек из портфеля бумаги с подписями Татьяны.

—    Это — лекарство... Оно принадлежит мне.

—    И это?

Михалыч достал коробку «ZЕВО-ZЕВО», открыл ее и вытащил упаковки с ампулами.

—    Тридцать семь ампул, а было сорок. Начали, стало быть, лечение?

—    Вы как разговариваете?!

—    А как бы вы хотели?

—    Да-да, мне же говорили — посадят, покажут ампулу, и все подпишешь. Что-то подписать?

—    Нет.

—    А зачем тогда?

—    Нарушен закон. Совершено преступление.

Михалычу нравилось, как держится Высоцкий.

Никакого высокомерия, истерики... Он ничего не изображал и даже не пытался скрывать, насколько тяжелый удар получил, но все-таки его следовало дожать... для его же пользы. «Какой-никакой, но все-таки выход. И для Высоцкого, и для Ивлевой».

—    Это мое. Пиши! Это все мое, — прервал паузу Высоцкий.

—    Понимаю. Хотите взять на себя. Благородно. Надеетесь, что вас не тронут? Может быть. Только ей вряд ли поможете. Пойдет по тем же статьям как соучастница. А деяния станут групповыми. Срок больше.

—    Испугал! — Высоцкий вдруг перешел на «ты». — Дальше-то что? Не просто же так ты со мной разговариваешь. Что делать предлагаешь?

Михалыч выдержал паузу и, стараясь быть предельно корректным, мягко и тихо стал объяснять:

—    Езжайте в Москву. С вами сразу же свяжутся. — Он намеренно делал паузы, чтобы его слова отчетливей доходили до собеседника. — Наверное, будут выдвинуты какие-то предложения. Если вы их примете, я думаю, дня через три Татьяна Петровна будет в Москве. — Он откинулся на спинку кресла, давая возможность обдумать сказанное. — Пока арестовывать ее не станем. Фридман устроит ее в ту же гостиницу. Даже допрашивать не буду. Обещаю, слово офицера. До ваших московских решений.

—    Да каких решений?

—    Этого я не знаю.

—    Прошу тебя...

—    Все в ваших руках, — оборвал Михалыч. — Договаривайтесь в Москве.

Володя немного посидел в раздумье, потом молча встал и направился к двери. Но вдруг обернулся и заговорил очень спокойно и рассудительно:

—    Вы ее задерживаете, чтобы меня на поводке держать? Кто-то уже руки потирает... Огорчу. Как это сказать? Не пойду на сотрудничество. Ни в Москве, ни здесь. Потому что тогда вы Татьяну точно не отпустите. Она будет сидеть, а я на поводке бегать. Так я ее угроблю. Этот способ для тех, кто за шкуру свою боится. Вроде оправдания — «ТЬг же не ради себя, ради нее». А мне, Виктор Михалыч, жить на две затяжки осталось... — Он подошел к Михалычу и уселся напротив него в кресло. — Так убедительно вы мне все рассказали, слово офицера дали... А позвонят сейчас: «Михалыч, к ноге!» В ошейнике всю жизнь. Кажется, такая полезная вещь. Как без него? Не поймем мы друг друга. Дайте бумагу.

Михалыч занервничал. «Если Высоцкий сейчас подпишет признание, то отпустить его в Москву будет невозможно. Зачем я приказал поставить микрофоны?..» Он представил себе, как замер в соседней комнате Серый. «Были бы мы одни — можно было бы все объяснить... Посоветовать этому усталому больному парню, как выкрутиться самому, как помочь Ивлевой. Какие слова написать на этой бумажке...»

Усилием воли Михалыч взял себя в руки.

—    Что собираетесь писать? Владимир Семенович!

—    Правду.

—    Не поверит никто. Самооговор. Мотив понятен — хотите помочь близкому человеку. У меня — признание Ивлевой, подкрепленное вещдоками, тонны оперативной информации, а у вас—слова...

Володя засучил рукав рубахи, обнажив исколотые вены. Михалыч оторопел.

—    Вы хоть понимаете, что делаете? Ладно, тюрьма — пережить можно. Но это?!

Он вытряхнул содержимое коробки на стол, ампулы разлетелись и попадали на пол.

—    Это же такая мерзость! Все отвернутся, даже близкие.

—    Отвернутся — значит, не любили, — помолчав, ответил Володя. —А вдруг не отвернутся?

Высоцкий грустно улыбнулся. Михалыча вдруг поразила очень простая мысль. Сидящий напротив него человек не врет, он действительно готов прямо сейчас перечеркнуть всю свою жизнь и остаться здесь, в ташкентской жаре, в любой, самой вонючей камере... Михалыч покраснел. Ему стало мучительно стыдно. Играя даже не в свою, а в чужую игру, он, Михалыч, поставил Высоцкого перед страшным выбором — и тот выбрал. Не рисуясь, не боясь последствий. И что теперь делать? Вызывать конвой? Везти Высоцкого в изолятор? Продолжать бессмысленную, не имеющую никаких реальных целей игру? Ведь никто в Узбекистане не возьмет на себя ответственность за арест Высоцкого. Его отпустят через два часа.

Михалыч наконец собрался. «Пусть на два часа, но я останусь самим собой! Сделаю все по правилам, по инструкции. Доиграю. А дальше не мое дело!»

Высоцкий вопросительно смотрел на него и чего-то ждал. «Чего он ждет? Ах, ну да, ему же нечем писать». Михалыч достал из портфеля авторучку и завертел ее между пальцами.

—    А Ивлева?.. Она ведь тоже сидеть будет.

—    Даже ваш суд Татьяну отпустит. Нет выбора у меня, по счастью.

Володя был бледен, но совершенно спокоен.

—    А у меня? — вырвалось у Михалыча.

—    Думаю, есть, — рассудительно ответил Володя. — Отпусти ее прямо сейчас. Знаешь, как у Пушкина: «На волю птичку выпускаю». Люди птиц из клетки выпускали, чтобы самим свободнее немного стать.

«Как у него все просто. Отпусти! Мне что же, по Пушкину жить теперь? Вместо устава? „Я помню чудное мгновенье...“?» Но он прав, если сейчас отпустить Ивлеву—станет легче. Он во всем прав. Он все решил вместо меня».

Из раздумий Михалыча вывел треск раскрывшейся двери. В комнату не вошел, а ворвался Фридман. Он прижимал к груди мусорную урну, из которой валил черный дым. Он вломился с ней, как с горящим самоваром, водрузил прямо на полированный стол перед Михалычем и с криком «Вот так, начальник!» сунул туда пачку корешков-билетов.

—    Ничего он тебе не сделает, Володя! Ничего теперь у него нет!—кричал Леня, приплясывая вокруг урны. — Ничего у тебя на него нет!

Из урны вырывались языки пламени. Обжигаясь, Фридман все подсовывал бумаги в огонь. Глаза у него горели демоническим огнем. Комната наполнилась дымом, когда вбежали капитан и сержант милиции.

—    Вынесите это на улицу, — приказал Михалыч.

Сержант схватил со стола графин, оттолкнул в сторону Фридмана, вылил в урну воду. Вдвоем с капитаном они подхватили сосуд с развевающимся густым белым шлейфом дыма и исчезли за дверью.

—    Прометей, твою мать. — Михалыч пытался откашляться. — Идите регистрируйтесь. — Он указал Фридману на лежащий на столе паспорт Татьяны и вышел через заднюю дверь. Володя с нежностью посмотрел на Фридмана:

—    Леня, ты настоящий Фри-мэн. Свободный человек!

Он крепко обнял Фридмана, который едва сдерживал слезы.

—    Володя, Володя... Ну, не время... Надо идти... Ну все, все...

В обнимку они двинулись в зал вылета. На столе остались лежать разбросанные ампулы вокруг чистого листа бумаги.

* * *

В самолете Татьяна заняла место возле окна. Володя сидел рядом. Было жарко и душно. Пассажиры обмахивались газетами, вертели направленные вентиляторы, затягивали и застегивали ремни безопасности, запихивали вещи под сиденья, дети орали, двигатели ревели. Володя застыл как сфинкс, глядя перед собой. Его задевали сумками, мешками, толстыми задницами, но он не реагировал. Пальцы его аккуратно расправляли пачку «Мальборо», разрывая склеенные места, разглаживая швы. Сделав из нее небольшой чистый лист, он спросил:

—    Ручка есть?

Татьяна достала из сумки ручку, сплетенную из больничных трубочек.

Самолет выруливал на взлетную полосу.

—    За удачный перелет, — послышалось сзади. Это Кулагин и Нефедов по очереди приложились.

Самолет, закончив маневрировать, замер на полосе. Двигатели взревели еще громче.

* * *

Михалыч стоял рядом со зданием аэропорта и смотрел на готовый к взлету самолет, когда к нему подошел Серый пиджак.

—    Весело тут у вас.

—    Провинция...

—    Может быть, но главное сделано. Он за нее впишется. Не в Америку летят. Едем в управление?

—    Зачем? — удивился Михалыч.

—    Ну, бумаги-то по Ивлевой я возьму?

—    Все у меня с собой.

—    Оформить надо.

—    Не надо...

Михалыч достал из папки бумаги, которые только что показывал Высоцкому.

—    «В чужбине свято наблюдаю родной обычай старины...» — Михалыч демонстративно разорвал на мелкие куски документы, бросил кусочки вверх, и они полетели на летное поле.

—    Можешь вместе с Фридманом в цирке выступать, — сквозь зубы процедил Серый.

—    Ах, ну да, еще Фридман.

Михалыч достал из папки еще несколько листов, порвал и их.

Мой черный человек в костюме сером,

Он был министром, домуправом, офицером,

Как злобный клоун он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой,

И я немел от боли и бессилья

И лишь шептал: «Спасибо, что живой».

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, все ерунда...

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: «Больше — никогда!»

Вокруг меня кликуши голосили:

«В Париж мотает, словно мы в Тюмень,

Пора такого выгнать из России».

Давно пора, — видать, начальству лень.

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег прорва, по ночам кую.

Я все отдам, берите без доплаты

Трехкомнатную камеру мою.

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока похлопав по плечу,

Мои друзья — известные поэты:

Не стоит рифмовать «кричу — торчу».

И лопнула во мне терпенья жила,

И я со смертью перешел на ты,

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

Я от суда скрываться не намерен,

Коль призовут — отвечу на вопрос.

Я до секунд всю жизнь свою измерил

И худо-бедно, но тащил свой воз.

Но знаю я, что лживо, а что свято, —

Я это понял все-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, —

Мне выбора, по счастью, не дано.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Михалыч и его помощник Кибиров готовили очную ставку между кассиром Нуртузой Векмамбстовой и знаменитым организатором «левых» концертов Леонидом Фридманом. На столе лежала папка уголовного дела, билетные корешки, деньги, афиши.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

— Паспорт, между прочим, тебе не отдают. — не унимался чиновник. — Анкету и заявление твое я приложу к делу прямо сейчас, но нужны еще визы и МВД, и комитета. А будут они теперь визировать? Я не знаю.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

—    Старшина, ну что ты. в самом деле? Мне же завтра права вернут. А над тобой все смеяться будут...

—    Смеяться будут не надо мной, а над законом. Я выполняю свою работу. — Улыбкин достал из планшетки пачку протоколов и стал заполнять один из них.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Таня наконец поняла: происходит что-то неладное.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

— Мы же опаздываем! — Леонидов энергично развернулся к Нефедову.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Лайнер «Ил-18» был готов к взлету. Высоцкий сидел, глядя перед собой, кресло рядом с ним пустовало.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

—    Толя, скажи, он может работать? — Сева указал на курящего на улице Володю.

Толя досадливо выключил камеру...

—    Что ты психуешь? Что вы сами себя путаете? «Толя, скажи. Толя, покажи». Ну скажу, и что ты сделаешь?

Высоцкий. Спасибо, что живой.

У стойки администратора гостиницы «Зарафшан» Леонидов заполнил анкеты.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Среди ночи Татьяне позвонил Леонидов, кричал в телефонную трубку:

— Танюша! Слушай меня внимательно! Под кроватью в кабинете коробка. Бери ее и вылетай... Давай, голубушка, а то случится что-то страшное...

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Леня начал выдергивать длинные ленты билетных корешков из стопок, которые лежали на столе Нуртузы Музафаровны. Сгреб стопку корешков, сунул в портфель...

—    Я боюсь,—произнесла Нуртуза.—Вдруг москвичи считать будут?

—    Дура. Не тех боишься...

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Из гримерной Сева и Паша слышали, как в зале публика неистовствовала. Со всех сторон неслось: «Володя, еще!». «Володя, „Ваньку“!». Только что Володя закончил третий концерт. Оставалось еще два.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Сева запел: «Если друг оказался вдруг / И не друг, и не враг, атак...»

Зал загудел, послышались крики:

—    Халтура!

—    Высоцкого давай!

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Кулагин заметил Фридмана, окруженного какими-то важными персонами, и бросился к нему:

—    Леня! Леня!..

—    Невозможно сейчас. Севочка! — Фридман недобро зыркнул на Кулагина: — После, после... все после.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Михалыч резко схватил Алимхана за горло и крепко сжал ему кадык.

—    Ну что, джигит, яйца тебе отрезать?..

Али беспомощно дернулся в жилистых руках и еле слышно просипел:

—    Я... Э... Э... Мил-ис-ия!

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Татьяна осталась одна на остановке в неизвестном ей пыльном кишлаке... По трассе в сторону кишлака направлялся автобус.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Фридман залпом проглотил стакан коньяка. Бросил буфетчице на стойку пять рублей, несколько секунд постоял, успокаивая дрожь в руках...

Высоцкий. Спасибо, что живой.

—    Лень, у тебя здесь знакомые в милиции есть? — спросил Леонидов.

Леня вздрогнул.

—    Зачем ты спрашиваешь? Я никогда... Почему у меня должны быть знакомые там?

Высоцкий. Спасибо, что живой.

— Я не поеду, Володь. — сказал Сева. — Я. знаешь, домой, в Москву. Что мне тут делать? Смотреть, как ты себя гробишь?

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Татьяна зажмурилась от солнца, которое вдруг наполнило комнату. Это Володя раздвинул занавески и открыл окно.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Татьяна была счастлива: она ехала верхом на ослике, заливаясь смехом от восторга и хлопая в ладоши... За ослом двигалась вся уставшая от жары компания.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Высоцкий, в халате и тюбетейке, остановился возле торговца коврами и начал кричать, добавляя в речь узбекский акцент:

— Вот сматри! Ничего говорить не буду, сам видишь! Лючше нет, бери и уходи!

Высоцкий. Спасибо, что живой.

С рынка они вернулись усталые. Кроме ковра, куплены были нож для Нефедова, кумган, керамическое блюдо, какая-то мелочь и огромный арбуз.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Володя лежал на полу в беспомощной позе.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Движения Нефедова вдруг стали экономными, быстрыми — профессиональными. Он метнулся к саквояжу, вынул нужную упаковку ампул, набрал адреналин в шприц.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

—    Как ты себя чувствуешь?

—    Не поверишь. Как новорозкденный.

—    Как я испугалась... — Она придвинулась ближе и уткнулась Володе в плечо.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

— Ты чего? — Сева изумленно посмотрел на Толика. — Плачешь. что ли? Тебя только коснулось — и ты поплыл... а он с этим живет... Каждый день. По-настоящему... И пять раз в день выходит на сцену — по-настоящему.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Татьяна открыла дверь и впустила поддатого Нефедова.

— Я пришел дежурить. Вдруг ты заснешь? Мы так с Севой решили ... Я вот тут...

Татьяна не успела возразить, как Нефедов уже плюхнулся в кресло.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Михалыч задумался. Пленка в магнитофоне кончилась, и безмолвно крутилась одна бобина.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

—    Да, пора нам в генералы. А, Витя? — Серый мечтательно взглянул на ночное небо.

Михалыч поморщился:

—    В полковниках удержаться бы.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Из урны вырывались языки пламени. Обжигаясь. Фридман подсовывал бумаги в огонь... Комната наполнилась дымом.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Когда за Володей и Михалычем закрылась дверь с надписью «Служебное помещение». Татьяна бессильно опустилась на чемодан.

Высоцкий. Спасибо, что живой.

Михалыч стоял рядом со зданием аэропорта и смотрел на готовый к взлету самолет.


ЖАЛОСТЬ | Высоцкий. Спасибо, что живой. |