home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЖАЛОСТЬ

—    Чудес не бывает... Медицина — это не волшебство! — бормотал, раскачиваясь, Нефедов.

Татьяна повернулась и залепила ему пощечину.

—    Возьми себя в руки! Прекрати качаться! — Она ударила его еще раз, потом еще и еще. — Тряпка! Бери шприц!

Нефедов растерянно посмотрел на Татьяну, потом еле слышно прошептал:

—    У меня есть адреналин...

Его движения вдруг стали экономными, быстрыми — профессиональными. Он метнулся к саквояжу, вынул нужную упаковку ампул. Втянул раствор в шприц и наклонился к простертому на ковре Володе.

* * *

Солнце! Какое яркое солнце! Это потому что весна... и снег сияет, и вода талая... а рядом Люся, какая она молодая! Почему я ее вижу? Ее здесь не должно быть. Почему снег? А Люся смотрит куда-то вперед и говорит, говорит, говорит...

—    Я не могу смотреть на счетчик. Лучше б я на электричке за ними слетала. Да они любят поезд. Я им эклеры на Казанском покупаю всегда. Ой! Я на счетчик смотреть не могу. А еще же обратно...

Володя увидел, как перескочили цифры—восемь рублей шестьдесят две копейки. Он едет на такси с Люсей за детьми в сад. Это станция Отдых в Подмосковье, здесь вэтэошный детский сад—пятидневка. Значит, пятница. А год? Какой год? Шестьдесят седьмой? Или позже? Нет. Позже не может быть. Старая «Волга»—такая же, как в Бухаре, едет по раскисшей весенней колее. Вдруг заговорил водитель:

—    А вас никто и не заставлял.

Зачем он оглянулся?

Водитель оглянулся, на миг потеряв бдительность, и машина попала в огромную лужу. Они увязли рядом с вышкой ЛЭП. До поселка оставалось метров пятьсот.

—    Приехали, блин! На дорогу смотреть надо.

—    Где вы здесь дорогу видели?

Водитель сделал попытку выбраться задним ходом, но машина засела намертво.

Володя посмотрел на свои руки, подвигал пальцами, натянул вязаные рукава серого свитера на белые манжеты сорочки. «Как давно я так не одевался. А что за пальто? Ну да... Я же его свистнул в костюмерной на „ Ленфильме“...»

Люся заплакала. Шофер стал материться.

—    Еще раз... При моей жене... В ухо дам! — Язык онемел и не шевелился во рту. Губы не размыкались, но Володя ясно слышал свой голос. Услышал его и водитель, он обернулся, хотел было ответить, но осекся.

—    Люсь! Сколько отсюда до садика?

—    Пешком — минут пять.

—    Марш за детьми. А мы пока здесь...

«Надо что-то сделать... любое движение, первый шаг...

В детстве у меня был трюк, который никто не мог повторить. Я завязывал глаза и шел через широкую улицу с машинами и автобусами. Расчет простой — увидев на дороге мальчишку, идущего с завязанными глазами, водители обязательно остановятся. Я шел и слушал, а потом срывал повязку с глаз и бежал от шоферов и прохожих. Это тоже могло кончиться плохо — милицией или затрещинами, и мне было жутко и весело, но главным было ощущение немыслимой скорости и собственной силы. В этом трюке только один секрет: надо сделать первый шаг на проезжую часть, и страх исчезнет. И сейчас нужно начать. Сделать первый шаг!»

Володя шагнул и сразу оказался по щиколотку в холодной воде. Руки перестали быть ватными.

Вытащил Люсю на руках из машины и поставил на сухое место.

—    Беги, а то они волнуются, наверное. Плачут.

Люся припустила к поселку, а Володя начал собирать сучья, ломать кусты. Водитель заглушил двигатель, но помогать не торопился, только, приоткрыв окно, посоветовал:

—    Вон заборы, видишь? Может, оторвешь пару досок?

Володя сунул все, что удалось собрать, под колеса, уперся в задний бампер машины и крикнул водителю:

—    Заводи! Давай!

Вместе с фонтанами воды из-под колес вылетели деревяшки. Машина чуть сдвинулась, но не вперед, а вбок.

—    А ну, давай враскачку! Вперед-назад, вперед-назад.

—    Я так сцепление сожгу. Иди поищи кого-нибудь.

—    Враскачку давай, я сказал. А то оставлю тебя здесь одного куковать.

Водитель повиновался. Некоторое время они буксовали. Володя вымок до костей, но не сдавался. Он что-то совал под колеса, снова упирался, пару раз даже упал в лужу Его усилиями машина подплыла к краю лужи, но здесь было еще глубже. Володя уже выбился из сил. Тяжело дыша, он обтер лицо рукой и поднял глаза.

Метрах в десяти от него стояла Люся с двумя детьми. Младшего она держала на руках, старшего за руку. Она плакала. Володя вышел из лужи и аккуратно, чтобы не испачкать, поцеловал детей.

—    Лапик! Что за слезы? Ты не веришь, что я ее вытащу?

—    Папа! Ты испачкался... — Аркаша ткнул пальцем в прилипший к плечу Володи кусок грязи.

—    Это ерунда. Высохнет, и грязь сама отвалится.

—    Папа! Мы успеем в цирк?

—    Володечка, поехали на электричке. Отдадим, сколько начинало, если он жлоб такой. —Люся обратилась к таксисту: — Вы можете выйти помочь?..

—    Да ни за какие деньги!

—    Папа! Давай дадим ему в морду! — предложил младший, Никита.

—    Молчи уж! — невольно улыбнулась Люся.

Вдруг Володю осенило. Он даже хлопнул себя по лбу ладонью.

—    Слушать меня! Все в машину!

Он схватил в охапку детей и усадил их на заднее сиденье. Потом вернулся, поднял Люсю на руки.

—    Ты же пустую ее сдвинуть не можешь...

—    Люсик! У тебя родители—ученые, — справляясь с дыханием, ответил Володя. —Ты со Стругацкими дружишь. Чем больше масса, тем больше трение. Берись за шею. Ты, да два кабанчика наших, да этот друг... — кивнул он на водителя. — Сейчас все будет.

Он усадил ее рядом с детьми.

—    Давай!

Машина, словно воющая баба, надрывалась, визжала, проглатывая комья грязи и обдавая Володю с ног до головы ржавой жижей.

На заднем стекле, словно на старой фотографии, красовались два детских испуганных лица Аркадия и Никиты.

Увидев, что колесо вот-вот зацепится за замерзшую кочку, Володя быстро скинул с себя ленфильмовское пальтишко и сунул его под колесо. Оставшись в протертом свитере, он еще раз подлез под кузов. Для большего упора встал на колени, оказавшись по пояс в грязи.

—    Ну! Давай! Еще! Дава-а-ай!!!

...И, словно делая толчок штанги, буквально приподнял машину. Двигатель издал пронзительный визг, из-под колеса полетело пережеванное пальтишко... «Волга», как обезумевшая лошадь, вырвалась из ямы и резко затормозила на островке сухой земли.

Дети скакали на заднем сиденье, размахивая руками. По губам можно угадать отдельные фразы:

—    Папа сильный!

—    Папа молодец! Ура!

Люся радостно кричала:

—    Володя! Иди к нам! Возвращайся!

Володя стоял по колено в луже, радостно глядя на «Волгу», от которой шел пар, как от загнанной лошади.

«Ну вот и все!»

Машина долго и протяжно засигналила.

«Какой длинный сигнал! Это звонит будильник — его Таня поставила перед тем, как идти в душ».

Володя увидел здесь же, на пустыре возле станции Отдых, Таню, Пашу, склонившегося над ним Толика и Севу. Таня плакала. Ему стало безумно их жаль.

«Это было! Я просто вспомнил. Жалость. Мы говорили потом о жалости. Я сказал Люсе, что сдвинул машину потому, что стало жалко ее и детей. И Люся тоже заплакала—как сейчас Таня».

Жалость стала невыносимой, до боли в груди и шее. Страшно светило солнце, и гремел в ушах будильник. Володя невероятным усилием поднял веки. Он сидел на полу весь мокрый, в разорванной рубашке.

Он улыбнулся Тане и спросил:

—    Я что, плохо себя вел?

Нефедов, сидевший спиной к Володе, повернулся и отсутствующим взглядом посмотрел на него. Затем разочарованно отвернулся и повернулся вновь. Он едва коснулся Володиного плеча и прошептал:

—    Володя, лежи, не разговаривай, тебе надо полежать спокойно.

Татьяна сквозь слезы улыбнулась:

—    Как ты себя чувствуешь?

—    Нормально...

* * *

Не выключая двигатель, Михалыч выскочил из машины, вбежал в холл гостиницы. Навстречу ему уже спешил Кибиров.

—    Ты и вы все — за мной! — Михалыч влетел на второй этаж. За спиной дежурной по этажу он сорвал шторы с окна, скомкал их и сунул Кибирову: — Завернем тело.

Сотрудники едва поспевали за Михалычем. 207, 209, 211 — мелькали номера на дверях. Здесь. Михалыч остановился, выдохнул и резко открыл дверь. Посредине комнаты на малиновом ковре сидел Высоцкий. Вокруг него стояли Леонидов, Нефедов, Кулагин и Ивлева. Почувствовав на себе взгляд, Высоцкий поднял глаза на Михалыча. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

—    У вас дверь открыта, — то ли сказал, то ли подумал Михалыч. Он вышел и сам закрыл дверь.

Семь человек, каждый на голову выше Михалыча, выжидательно смотрели на него. Михалыч через силу улыбнулся:

—    Ну что... похоронная команда, отбой!

Ребята растерялись. Они ждали чего-то другого.

—    Он живой! Разблокировать гостиницу! Телефоны включить! Бегом отсюда!

Оперативники затопали по коридору к лифту. Михалыч закурил и направился вслед за ними. Ему хотелось вернуться в люкс к Высоцкому он даже остановился, но передумал. И так достаточно глупостей успел сегодня сделать.

* * *

—    Ну и напугал ты нас! — нарушил молчание Сева.

—    Простите, ребята... жара...

Володя попытался встать.

—    Нет, сиди, тебе нельзя сейчас...

—    Да все нормально! Толя. Я... я в порядке.

Отстранив обескураженных друзей, Володя спокойно поднялся и отправился в ванную.

—    Что со светом? — донеслось из ванной.

Леонидов угрюмо пробурчал:

—    Ладно. Пойду тоже обольюсь... Вы тут присмотрите за ним...

* * *

В полной темноте Володя достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Закурил. Посмотрел на себя в зеркало.

Живой.

* * *

Павел вошел в свой номер. Открыл дверь в ванную, включил свет, опустил голову в раковину и запустил холодную воду. Вдруг очень громко заработал телевизор. Паша вздрогнул, ударился о кран и с мокрой головой выскочил в комнату. В кресле, спиной к окну, сидел крепкий лысоватый мужчина в старомодном костюме и галстуке. По телевизору показывали концерт узбекского фольклорного коллектива. На столе лежала коробка «ZЕВО-ZEВО» с Володиным «лекарством».

—    Вытирайтесь. Я подожду, — не отрываясь от телевизора, спокойно распорядился незнакомец.

—    А вы, простите, кто? Н-ну хорошо...

Паша вернулся в ванную, нервно вытер голову полотенцем, посмотрел на себя в зеркало, слегка пригладил взъерошенные волосы и вернулся в комнату...

—    Я что-то не пойму... Вы как сюда?.. То есть вам чего?.. — забормотал он.

Михалыч пропустил вопросы мимо ушей. Не спеша заговорил:

—    Думаю, ваш товарищ работать сейчас не может, а без него и вы все здесь не нужны. Поэтому собирайтесь. Через час поезжайте на Карла Маркса, четырнадцать. Это кассы. Там будет бронь на фамилию Леонидов. Завтра есть рейс Бухара-Москва в девять утра. За билетами съездите сейчас. Ну вот... А коробочку я, с вашего позволения... В самолет с ней никак.

И Михалыч направился в коридор, прихватив коробку.

—    Что делать? Надо же что-то делать... — нерешительно заговорил Кулагин. Он осторожно подошел к двери в ванную и постучал.

—    Володя, ты как там?

Дверь открылась. Вышел Володя — мокрый, в полотенце.

—    Я здесь, Сева. Ну и бардак у нас! Чего сидим, надо собираться. О, ковер-то пригодился! Давай мы его скатаем. А это все в узел попробуем. Влезет в машину?

—    Смотря в какую, — озадаченно произнес Нефедов, оглядывая разбросанные на полу вещи.

—    Можно все, кроме Леньки и Толика, в одну. А во вторую — их и вещи. Хорошо поместимся.

Володе никто не помогал. Все просто смотрели, как он ворочает ковер.

—    А куда поедем? — спросил Сева.

—    В Фергану, по-моему.

—    Ты сможешь работать?

—    А почему нет?

Побагровев, Сева неожиданно заорал:

—Да потому, что ты сейчас лежал мертвый! У тебя сердце остановилось! Так не бывает! Ты был мертвый! Слышишь меня?! Не смей курить! Ляг, поспи, мы хоть в себя придем.

Он обхватил Володю сзади и потащил его к кровати.

—    Да не кричи, я лягу, — отозвался Высоцкий. — Ты бы тоже успокоился. Умылся, что ли.

В номер без стука вошел Леонидов. Стараясь ни на кого не смотреть, пробубнил:

—    Давайте паспорта, я за билетами. Завтра утром рейс.

—    Куда? — не понял Володя.

—    В Москву, вот куда. Отмена — и Фергана, и Ташкент, и Навои. Давайте паспорта, еще гостиницу придется продлевать.

—    Кто отменил? — зло спросил Володя.

—    Я отменил! — рявкнул Леонидов. — Я хоть что-то здесь решаю? Туг решают все кому не лень. Короче... Нельзя продолжать. После всего этого. Паспорта давайте.

—    Слава богу! Хоть один нашелся, — громко сказала Таня.

—    Можно было бы и меня спросить, — недружелюбно процедил Володя.

—    Паспорт давай, — потребовал Леонидов.

—    Я не поеду.

—    Поедешь.

—    Вы охренели? — Володя оглядел присутствующих. — Я говорю: я могу работать!

—    Ты можешь — я не могу, — набычился Паша.

—    Езжай. — Володя махнул рукой. — Мы с Фридманом доработаем. Все, кончили. Собираемся. Свое место надо понимать в жизни. Ты никто здесь. Ты вообще никто.

—    Давай паспорт, я тебе сказал, — упрямо повторил Леонидов.

Володя посмотрел на Пашу в упор:

—    Павел, пошел вон. Это наш последний разговор.

—    Володя, поедем в Москву. Тебе же было плохо, — попробовала обнять Володю Татьяна. — Ты же...

Он резко отстранился:

—    Ну-ка все встали и вышли отсюда!

—    Пусть это наш последний разговор. — Павел старался говорить спокойно. — Но утром мы все улетаем. Здесь оставаться нельзя.

—    Мне вышвырнуть тебя?

—    Володя, мы теряем большие деньги. Я теряю. .. В Москве я тебе все объясню. — Павел почти умолял.

—    Что ты можешь объяснить? Я сказал — я доработаю, не тебе меня останавливать. Я за все отвечаю!

—    Это без меня. — Татьяна медленно направилась к двери и вышла в коридор.

Леонидов подскочил к Володе, вытолкал его на балкон и быстро зашептал:

—    Иди сюда. Слушай... и не ори. У меня из номера исчезло «лекарство». Все, что было. Нас пасут. А теперь просто подумай. Даже не о себе. Это каюк всем: лежало у меня, доставал Толик, везла сюда Таня, колешься ты.

—    Что везла сюда Таня? — не понял Высоцкий.

—    А ты думаешь, я тебе в аптеке наркоту купил? Нас прослушивают, они всё знают. Володя! Они сядут напротив тебя, ампулой помашут, и ты сломаешься. Ты всех утопишь, и нас, и себя. Это хуже смерти. Я не дам тебе этого сделать. Я завез вас сюда, я вас отсюда и увезу. А дальше—делай что хочешь.

Володя подавленно молчал. Затем повернулся и вышел в гостиную. Ни на кого не глядя, достал из кармана рубашки паспорт, молча отдал Леонидову. Кулагин и Нефедов встали и тоже вынули паспорта.

Паша быстро вышел. Постояв в размышлении несколько секунд, за ним потянулись и Нефедов с Кулагиным. Некоторое время они шагали молча вслед за Пашей по коридору, потом Нефедов остановился, будто что-то забыл, и повернулся к Севе.

—    Я бы, знаешь... Севка... сейчас... — Он не договорил.

—    Я бы тоже. Этажом выше буфет.

Кулагин вытащил из кармана червонец.

—    И закусить чего-нибудь.

—    Я парочку возьму. На всякий случай.

* * *

Оставшись один в номере, Володя стал прибирать вещи. Отодвинул сумку с сувенирами к стене, скатал мокрый ковер и поставил рулон вертикально у двери в прихожую. И тут заметил туфли Татьяны. Как же она пошла босиком? С туфлями в руках он вышел в коридор. Спустившись на первый этаж, оглядел пустой холл. Спросить было не у кого. Володя вышел на улицу.

Через минуту в холл гостиницы спустился Леонидов и наткнулся на Фридмана, осторожно озирающегося по сторонам.

—    Пашечка! — бросился он навстречу Леонидову —Туг какое-то мероприятие было. Ты не в курсе?

—    Мы уезжаем, — отрезал Паша, направляясь к стойке администратора, чтобы сдать ключи.

—    Конечно, конечно. Давай только жару переждем.

—    Нет, Леня, я все отменил. Сейчас я за билетами. Утром мы в Москву.

Леня оторопел.

—    Стоп, стоп, стоп. Как это — отменил? С кем ты разговаривал?

—    Какая разница? Мы едем в Москву. Все. Билеты я сейчас на свои куплю, потом вернешь. — Паша повернулся, чтобы уйти.

—    Не-ет! — Леня схватил Пашу за руку. — Если вы срываете мне двадцать концертов... Давай-ка присядем, поговорим, посчитаем... — Фридман потащил Пашу к креслам. — Я не пацан, со мной так никто не может...

—    Пошел ты! — Паша вырвал у него руку и направился к выходу.

—    Нет, Пашулик, так нельзя. — Фридман внезапно схватил его за грудки. — Это что же ты творишь? — Лицо Лени бесконтрольно затряслось. — Все минусы на меня? Так не будет!

Паша тоже схватил Фридмана за рубашку.

—    Ты с кем разговариваешь? Концертов должно было быть четыре—а их вчера было пять! Что ты несешь? Ты в таком плюсе, что мне подумать страшно.

—    Не считай чужие деньги! — Леня попытался пнуть ногой Пашу, но сандалия слетела с ноги и брякнулась у входной двери.

—    Стой! Все! Погорячились. Давай не будем. Я уже разговаривал с филармонией твоей — они в курсе.

Леня схватился за него еще крепче.

—    А мне почему никто не сказал?

—    Так только что... Володе было плохо. Он чуть не умер — еле откачали. Где машины наши? Я в кассы. Да отпусти рубашку!..

Находясь в оцепенении и не отпуская рубашки, Леня ответил:

—    Я с тобой. Машины у кинотеатра. По дороге потреплемся. И потом, билеты как ты возьмешь? На Москву? Ты шутить?

—    Я уже все решил. Не ты один работать умеешь.

Еще несколько секунд они держались друг за друга, как дзюдоисты в захвате, затем одновременно отпустили руки. Фридман на одной ноге допрыгал до сандалии. Вместе с Пашей они вышли на улицу.

* * *

Володя нашел Татьяну во внутреннем дворике гостиницы на детских качелях, босиком, у клумбы с розами. Он подошел, сел перед Татьяной на корточки, отряхнул ей ноги, как ребенку, и надел на них туфли.

—    Пойдем домой?

Татьяна тихо заговорила, как будто сама с собой:

—    Я летела сюда, а рядом ящики стояли. Оказалось, гробы... Мне страшно. У меня никто никогда не умирал. А если бы ты сейчас... — У нее непроизвольно потекли по лицу слезы. — Мы бы тебя тоже в ящике отсюда? Ты кричишь... А меня тошнит от страха.

Володя молчал. Качели слегка поскрипывали. Шмель, оторвавшись от цветка, сделал восьмерку между Володей и Таней и растворился в жарком воздухе.

—    Все закончилось. Мне лучше гораздо. Я так себя лет двадцать не чувствовал. — Володя поглаживал Татьяну по руке.

—    Смотри, какие огромные розы! Прямо так на улице растут. Нет, не надо. Не рви, пусть так. До меня только сейчас дошло, как далеко мы заехали. Вышла, хотела такси домой поймать... — Она всхлипнула. — Я даже уехать отсюда не могу!

—    Завтра улетим, не плачь. Павел за билетами поехал.

—    У меня паспорта нет.

—    Решим.

—    Еще тебе паспортом моим... Как гиря на тебе повисла. Цепляюсь все за тебя. Кто-то другой тебе нужен. Мне все говорят: ты не сможешь. Я действительно больше не могу... Что я здесь делаю?

Володя вдруг почувствовал прилив раздражения. Конечно, Татьяну жалко, но ведь он все сделал, как они хотели. Согласился отменить гастроли. Он и дальше будет все делать правильно, так, чтобы всем было хорошо. К чему слезы? К чему эта мелодрама? Почему они все так сами себя жалеют? Он резко поднялся и, пытаясь сдерживать себя, заговорил, но с каждым словом распалялся все больше:

—    У тебя все навыворот. Мне плохо, меня скручивает — тебя все устраивает. Мне хорошо сейчас — тебя что-то тревожит. Я выскочил — мне хорошо! А ты: «Я не могу». Да не надо ничего тебе мочь. Все! Не надо теперь меня спасать. Я сам кого хочешь спасу сейчас. Идем, ляжешь, отдохнешь. Я попробую поработать.

Он всматривался в лицо Татьяны, пытаясь разобраться, понимает она или нет. Его поразила перемена, произошедшая с ней. Она перестала раскачиваться, слезы высохли. Она глядела зло и нагло, прямо ему в глаза.

—    Да! Иди, попробуй! Поработай! Тебе хоть что-то надо написать, чтобы оправдать то, что ты с собой делаешь. Зарифмуй пару строк!

—    Ты что? — опешил он.

—    Иди. Это же все ради одного. Стихи! Ну как же! Поэзия — в опасности! Высоцкий полгода ничего не пишет.

Володя оторопел.

—    Замолчи! Ты просто устала.

—    Я устала?! Да на мне пахать можно! Да я еще могу. А дай мне морфина, а?! Может, и я напишу что-нибудь. Или нет—нарисую!

Володя вконец растерялся.

—    Успокойся. Пожалуйста.

—    Ненавижу поэзию и стихи твои ненавижу! — срывающимся голосом закричала она.

Володя молча повернулся и пошел прочь. Он шел как восьмидесятилетний старик, шаркая ногами, свесив голову на грудь и тяжело дыша.

—    Володя, прости! Прости, я не буду больше... — Татьяна спрыгнула с качелей, догнала его и пошла рядом, заглядывая в лицо. —Хочешь кушать? Я в буфет сбегаю. Принесу молока. Хочешь, колбаски?

Володя остановился и очень тихо заговорил, глядя себе под ноги:

—    Танюш... я не ищу себе оправданий... но мне надо писать... просто писать... чтобы получалось. Я так живу. В этом мой смысл. — Он поднял голову и внимательно посмотрел на Таню. — Я ужасно рад, что ты это понимаешь.

Таня старательно закивала. Что угодно, лишь бы успокоить его. И тоже очень тихо, как испуганному ребенку, зашептала:

—Ты же мне дашь почитать? Ну, потом, когда получится все. Пусть получится. Господи, пусть у тебя получится.

Володя стоял, бессильно опустив руки. Татьяна обняла его, стала гладить по голове.

* * *

Нефедов и Кулагин сидели на лавочке в сквере недалеко от гостиницы. Между ними стояла початая бутылка водки и разложенная на газете скромная закуска — надломленная буханка хлеба и плавленый сырок «Дружба». Еще одна пустая бутылка валялась под ногами. Солнце клонилось к закату, дневная жара отступила.

—    Вот, — сказал Сева, продолжая прервавшийся минут десять назад разговор, — теперь тебе будет что рассказать...

—    Не поверит никто.

Сева хмыкнул.

—    Тебе и так никто не верит...

Сева разлил остатки водки по стаканам, посмотрел сквозь пустую бутылку на луну.

—    Больше нет.

—    Ты не понимаешь... то, что сегодня было... такого не бывает. Этого нельзя объяснить...

—    Ас Володей всегда ничего нельзя объяснить.

Сева взял нефедовскую кинокамеру и, прищурившись, смотрел в окуляр по сторонам. Помогая себе жестами, Нефедов затараторил:

—    Я семнадцать лет в реанимации... сердце не билось минут восемь... за это время мозг умирает... три минуты — и все. Это... — Он схватился за голову, как будто пытался что-то вспомнить. — Это... как воскресение...

—    Когда? Сегодня-то? Воскресенье, по-моему... Точно. С утра было воскресенье. Базар воскресный... ковер мы купили.

Нефедов размахивал руками, будто расталкивал кого-то.

—    Никому нельзя говорить! Это чудо! Я был рукой. .. ты понимаешь, чьей я был рукой? — Нефедова душили слезы. Чтобы не расплакаться, он откусил кусок хлеба и начал усердно пережевывать, однако слезы хлынули сами собой, и он, не в силах сдержаться, разрыдался.

—    Ты чего? — Сева изумленно посмотрел на Толика. — Плачешь, что ли? Ты же это... жлоб.

—    Сам ты жлоб! Нашел жлоба...

Сева разглядывал Нефедова.

—    Я хочу так играть на сцене... как ты плачешь. — Он попытался скопировать искаженное лицо Толика. — Вот это — настоящее... Вот это правда! Тебя только коснулось—и ты поплыл, а он с этим живет... Каждый день. По-настоящему... И пять раз в день выходит на сцену—по-настоящему... И что с этим делать?

—    Ничего. Молчать. Все равно никто не поймет и не поверит.

Они еще долго сидели в темноте на лавочке и молчали.

* * *

Володя лежал в спальне на широкой кровати поверх одеяла, в верхней одежде, и смотрел в потолок. В соседней комнате Татьяна обложилась своими конспектами.

Раздался стук в дверь. Татьяна открыла и впустила поддатого Нефедова.

—    Я пришел дежурить. Вдруг ты заснешь? Мы так с Севой решили. Он храпит, зараза, а у вас три комнаты. Я вот тут...

Татьяна не успела возразить, как Нефедов уже плюхнулся в кресло.

—    Пусти его, Таня, так всем спокойней будет.

Она прошла через вторую комнату, где лежали вещи и стоял письменный стол с ее конспектами, выключила свет, зашла в спальню и легла рядом с Володей.

—    Как ты себя чувствуешь?

—    Не поверишь. Как новорожденный.

—    Как я испугалась... — Она придвинулась ближе и уткнулась Володе в плечо.

—Танюш, прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я так часто это говорю. Но, ей-богу, искренне, прости! Я вас измучил... А вы все равно со мной. Затащил сюда, в эту жару... Я благодарен... Я... Я люблю вас всех. Я живу только терпением вашим. Верностью. Я молюсь за вас. Знаешь как?

Володя прикрыл глаза рукой, и скоро слезы начали вытекать между пальцев и капать на подушку.

—    Господи! Пусть им будет хорошо. И с самого начала — всех. Кто жив, кого нет — всех. У Бога мертвых нет. Мама, отец, Марина, мама Женя, Шея,

Лида, Володя, Гарик, Лева, Артур, Андрей, Вася, Толик, Севка, Валера, Изольда, Павел, Петрович, Люся, Слава, Давид, Вадим, Павел, Оксана, Жора, Иван, Аркадий, Никита, Вениамин, Леонид, Татьяна... Если сбиваюсь или забываю, то опять с самого начала всех. Господи, пусть им будет хорошо. Всем, кто меня любил, кем я жив, даже тем, кто ушел, забыл, предал. Пусть им всем будет хорошо. Господи, дай мне сил высказать, как я их люблю. Зачем-то ведь я жив. Зачем-то они со мной. Я разберусь... Обязательно. Может, я не умер сегодня, чтобы понять, зачем я жив. Дай сил, я все им объясню. Чуть-чуть еще. Все станет на свои места.

Он вытер слезы, посмотрел на Татьяну. Она спала. Из соседней комнаты доносился сочный храп Нефедова.

Из ванной слышались приглушенные шаги — равномерно капала вода из сломанного крана.

Володя лежал с открытыми глазами, сосредоточенно удерживая взглядом узор на потолке. Где-то за окном скрипели цикады в такт каплям воды...


«ДОИГРАЛИСЬ» | Высоцкий. Спасибо, что живой. | ВЗЛЕТ