home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ХОРОШАЯ РАБОТА

Михалыч вышел из лифта и пошел по коридору гостиницы, покручивая на пальце ключ от своего номера. И вдруг услышал песню в исполнении Высоцкого. Голос доносился из номера 542. Постояв секунду перед дверью, Михалыч без стука вошел. В небольшом трехместном номере устроились трое его сотрудников и две девушки-узбечки в гостиничной униформе. На тумбочке между кроватями едва-едва помещались бутылка портвейна, чайные чашки и надломанная шоколадка на куске фольги. Кассетный магнитофон играл на подоконнике.

Увидев Михалыча, оперативники вскочили, а раскрасневшиеся девицы застыли.

—    Это что? — тихо осведомился Михалыч.

—    Отдыхаем, Виктор Михайлович, — немного расслабились ребята. — Присаживайтесь.

Михалыч перегнулся через тумбочку, дотянулся до шнура от магнитофона и дернул. Песня оборвалась. Он еще раз рванул шнур, и магнитофон, перелетев через тумбочку, оказался у него руках, по ходу сбив бутылку портвейна на пол. Михалыч нажал на все клавиши одновременно и вытащил кассету.

—    Еще есть? — спросил он, зло оглядев своих сотрудников.

—    Мы пойдем, — пробормотала одна из девушек. Они прошмыгнули мимо Михалыча в дверь.

—    Тут «хвостик» еще, — ответил один из оперативников, виновато, как нашкодивший ученик, — на одну не поместилось. — Он достал из тумбочки вторую кассету и отдал Михалычу.

—    Всё. Спать! — приказал Михалыч, выключил свет и захлопнул дверь.

Он быстро прошел по коридору к служебной лестнице и побежал вниз. На коммутаторе обнаружил сонного радиста, который при виде Михалыча буквально взлетел над стулом.

—    Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — поинтересовался Михалыч у несознательного радиста, сунув ему под нос кассету.

—    Я, это... переписал ребятам, они же не слышали.

—    Я тебя спрашиваю — ты понимаешь, что сделал?

—    Это же просто песни, — тянул радист.

—    Ты скопировал оперативную запись. Ты мог это сделать только по приказу. Операция секретная. Ты отвечаешь за эту долбаную секретность своей башкой! Честью офицера, если она у тебя есть, щенок!.. Объяснительную на мое имя!

—Товарищ полковник...

—    Ты где учился?

—    В МЭИ, в Москве.

—    Сколько баранов дал, чтоб на службу попасть? Стоп! Ты же Бакеев? Сын Алишера Бакеева?

—    Племянник...

—    А-а! Ну, тут баранами не обошлось.

—    Мой дядя...

—    Что твой дядя? Что твой дядя? Хороший человек? Честный?

—    Да.

—    Может быть. А племянник у него — говно!

—    Я, это... прошу прощения.

—    Тут никто никого не просит. Тут приказывают и исполняют приказы. Какие бы они ни были: непонятные, тупые, бессмысленные. Это — служба. Нет никаких песен. Это — оперативная запись. Нет никакого Высоцкого. Есть объект наблюдения. Непонятно?

—    Разрешите, я доложу?

—    Ну-ка.

—    Звонили, приказали вам в управление явиться.

—    Когда?

—    Немедленно, то есть срочно.

—    Когда звонили?

—    А-а... ну это... недавно, я точно не помню...

—    Молодец! Безопасность государства в надежных руках. Поговори с дядей. Пусть он заберет тебя отсюда. А то плохо кончится карьера твоя.

Михалыч резко развернулся и вышел.

* * *

Из вертолета с еще работающим винтом по откидной лесенке спустился Серый пиджак. Направился к стоящим метрах в ста новым «Волгам».

Фамилию московского гостя в управлении не назвали, но, как только полный мужчина выскочил из вертолета, Михалыч его узнал. Они познакомились лет пятнадцать назад, в академии. На некоторых занятиях оказывались в одной группе. После выпуска встречались пару раз в московских коридорах. Здоровались.

«Почему он? Может, и хорошо, что знакомый, может, скажет что интересное...»

—    Это кто же меня встречает? — широко улыбаясь, расставил руки Серый пиджак. — Как стоишь перед полковником?!

—    А ты как стоишь перед полковником? — ответно улыбаясь, Михалыч шагнул ему навстречу.

Серый пиджак на миг стал грустным и счастливым.

—    Мы оба стоим как... дураки.

Они порывисто и совсем не театрально обнялись.

—    Здорово, Витек.

—    Ну-ну-ну... Здорово, здорово...

Серый пиджак немного отстранился от Михалыча. Он все еще улыбался, но становился все грустнее и озабоченнее.

—    Чем обязаны? — Михалыч пристально поглядел на него.

—    Да вот, старого товарища приехал спасать от позора и отставки.

—    И прям сразу пугать! — усмехнулся Михалыч. — Может, покушаем сначала? Меня узбек мой вчера уже чуть не съел.

—    Товарищ Исраилов? Чуть не съел? — Серый пиджак хохотнул. — Да он спас тебя, Витя! Если б ты вчера Высоцкого прихлопнул, сейчас меня кто-нибудь другой встречал бы, а ты, в лучшем случае, швейцаром в гостинице...

—    Я работы не боюсь, товарищ полковник.

—    Зачем две машины?

—    Ну, может быть, ты меня куда-нибудь отправишь, а сам в управление?

—    Давай своих в Ты машину, а сам — за руль. Поговорим.

—    Все так секретно?

—    Все секретно и довольно серьезно.

Михалыч открыл водительскую дверь и наклонился к водителю Серику.

—    Давай в Ты машину. Езжайте за мной.

Он уселся за руль и открыл пассажирскую дверцу. Серый пиджак устроился рядом, на переднем сиденье.

—    Куда едем? В управление?

—    Да на хрен мне управление ваше! Покатаемся.

Некоторое время ехали молча, приблизились

к железным воротам. Солдат-срочник выскочил из будки, отсалютовал, открыл.

—    Чего приехал?—нарушил молчание Михалыч.

—    Поговорить.

—    А по телефону?

—    Я Высоцкого веду четыре года... — начал разговор Серый пиджак.

—    А-а-а... Опытом делиться?

—    Ты чуть не обделался! Во-первых, очень высокое мнение есть — его не трогать.

—    Покровители? Тогда понятно.

—    Не перебивай, дай сказать. Я действительно приехал тебе помочь, но это не главное.

—    А что главное?

—    Ивлева Татьяна Петровна.

Михалыч помолчал, оценивая осведомленность Серого, затем широко и открыто улыбнулся:

—    Здорово работаете!

Серый пожал плечами:

—    Как умеем.

* * *

Татьяна еще спала. Она зажмурилась от солнца, которое вдруг наполнило комнату. Это Володя раздвинул занавески. Не открывая глаз, Татьяна что-то недовольно промычала и натянула покрывало на голову. Володя присел на кровать и принялся щекотать вылезшую из-под одеяла ногу Татьяны. Она попыталась спрятать ноги.

—    Я сплю, — капризно протянула она. — Это невозможно...

—    Очень даже возможно.

Он потянул покрывало, но Татьяна держала его.

—    Ну чего еще?

—    Вставай, — настаивал он.

—    Я только легла.

—    Да ладно тебе. Часов двенадцать спишь.

—    Все равно. Еще рано...

—    Вставай, Танюша.

Татьяна выглянула из-под покрывала:

—    Ты чего оделся?

—    Ты тоже давай, пять минут тебе на все про все.

—    А поваляться?

—    Никаких «поваляться». На базар идем, ковер Севке покупать.

—    Я тоже хочу. Я тоже!

—    Вот и давай.

—    Рано же.

—    Уже поздно. Да через час тут пекло будет.

—    Извини, я просто не выспалась...

—    Придем — поспишь. Тут все днем спят, в самую жару. Сиеста.

Володя вышел из спальни, а Татьяна, блаженно потянувшись, уселась на кровати. Осмотрелась, завернулась в покрывало. В большой комнате на столе лежала тетрадь с несколькими написанными строчками и рожицами. Строчки были зачеркнуты. На кресле осталась гитара. Татьяна зевнула.

—    Не получилось? — она кивнула на тетрадь.

—    Получится! — уверенно ответил Володя. — Умывайся и вперед.

* * *

Татьяна бывала на рынке в Москве, но то, что она увидела здесь, называлось «восточный базар», и такого ей встречать не доводилось. Сюда съезжались не только из соседних районов, здесь торговали и монголы, и китайцы, и уйгуры, и казахи. Рынок гудел, играл, сверкал.

Высоцкий, Кулагин, Татьяна, Леонидов и Нефедов шли по базару. Они старались держаться вместе, но их толкали, и то и дело они отвлекались на продавцов, которые сидели спокойно, ровно до того момента, пока с ними не поравняются приезжие, — тогда продавцы начинали неистовствовать, предлагая лепешки, арбузы, хурму, орехи. Они выскакивали из-за прилавков, пожимали руки, совали дыни, косички лука.

Нефедов отстал первый, потому что снимал на кинокамеру горы риса, яблок и приправ. Он даже попытался создать что-то вроде натюрморта, всучив улыбающемуся узбеку большой гранат, хотя тот торговал рисом. Леонидов приостановился, поджидая Нефедова, и как бы в задумчивости стащил с прилавка персик.

Володя, Сева и Татьяна продолжали двигаться в глубину рынка. Татьяна остановилась около красивых тканей, и к ней тут же подскочил человек с эмалированным тазом. Он начал гарцевать вокруг нее, улыбаясь и приплясывая.

—    Детей купать, белье стирать! — Он застучал по внешней стороне тазика, заискивающе заглядывая девушке в глаза.

Таня, фыркнув, отвернулась и отошла к рядам с посудой—ее заинтересовали медные кумганы. Высоцкий тоже подошел к ним и обернул Таню красивым восточным платком. Он надел его как юбку, потому что ноги Татьяны вызывали нездоровое оживление.

—    Не дразни гусей.

Татьяна даже не заметила этого. Ее вниманием полностью овладел ослик, стоявший в тени, недалеко от прилавка.

—    Ой! Ослик! Можно погладить?

Сидящий рядом с осликом на ящике пожилой узбек только улыбнулся. Подошедший Леонидов сунул Татьяне персик и сказал: «Дай ему». Сам кормить ослика он не решился. Поразмыслив, ослик взял в зубы фрукт. Леонидов оживился:

—    Смотри-ка, схрямкал!

Татьяна завизжала от восторга.

—    А можно на нем покататься? — обратилась она к хозяину

Дед продолжал блаженно улыбаться.

Она залезла верхом на осла и замахала руками.

—Толик, снимай!—крикнула она Нефедову, увлеченному дынями в соседнем ряду.

Тот оторвался от камеры и, прищурив глаз, деловито заметил:

—  Здесь темно. Давай-ка сюда, на солнце.

Но ослик вовсе не собирался выходить из тени. Леонидов стащил с прилавка какую-то зелень и поманил ею ослика.

—    Э-э! Платить надэ! — возмутился продавец зелени.

—    Потом, отстань, — отмахнулся от него Паша и протянул пучок ослу. — Ну-ка, иди сюда.

Ослик повернулся мордой к зелени и сделал шаг. Леонидов попятился — ослик за ним. Паша захохотал:

—    Вот так. Жрать-то хочется!

Татьяна была счастлива: она ехала верхом на ослике, заливаясь смехом от восторга и хлопая в ладоши. Нефедов направил на нее камеру. Высоцкий подошел к дедушке на ящике и протянул ему три рубля.

—    Побудьте с нами часок.

Дедушка, продолжая улыбаться, встал, по-узбекски велел мальчишке охранять товар, догнал ослика и повел его под уздцы.

Кулагин шел немного впереди, приговаривая: «Мне не надо, спасибо, не надо».

Нефедов остановился около торговцев ножами. Он выбрал самый большой тесак и делово стал крутить его в руке, играя отблеском стали.

—    Помнишь, я рассказывал?

Он начал наносить удары воображаемому больному.

Паша перехватил его руку, шепнул на ухо:

—    За карманы держись. Это Восток.

Но Нефедова уже невозможно было остановить — при виде изобилия ножей у него разбежались глаза.

—    А есть еще, побольше? — не успокаивался он.

—    Есть! — хохотнул Паша. — Только это сабля называется.

На Высоцкого надели халат и тюбетейку. Рядом, как по команде, выросло еще несколько торговцев халатами, и каждый предлагал купить у него.

—    Этот бэри, в нем нэ жарко будэт.

—    Сколько?

—    Дэсять рублэй.

—    Десять—за два, — показал пальцами Володя.

Татьяна ехала на ослике, держа в руках купленный только что кумган.

—    Зачем ты это купила? Это же все новодел, — разглядывая кумган, авторитетно заявил подошедший Паша. — Они просто кидают все это в навоз недели на две, вот он и зеленеет. — Он потер стенку кумгана пальцами. — Вот—вся зелень на руках остается.

Высоцкий, в халате и тюбетейке, задержался около продавца музыкальных инструментов. Татьяна спешилась и вместе с ослом тоже отправилась разглядывать барабаны и струнные.

—    Один палка, два струна, — прокомментировал Паша.

Продавец играл на чем-то, похожем на скрипку, не национальную мелодию, а «Старинную французскую песенку» Чайковского. Его слушали и приценивались иностранцы, сгрудившиеся неподалеку.

Татьяна попробовала ударить в большой барабан. Звук получился неожиданно гулким. Ослик покосился на Таню, захрипел и, задрав морду, издал пронзительный крик, напоминающий хохот. От неожиданности Татьяна подпрыгнула, взвизгнула, обняла и чуть не расцеловала осла.

Подлетел возбужденный Кулагин:

—    Есть то, что надо, но я чего-то не пойму...

Володя, Татьяна и дедушка с осликом отправились вслед за Севой, вокруг которого уже кружил коршуном продавец ковров.

—    Вэревкой завязать?

—    А чего так дорого?

—    Ти хороший чэловэк — двэсти пятьдэсят отдам.

Володя раскатал ковер и внимательно осмотрел. Ковер был большой, три на четыре, малиновый. Неожиданно Володя взял Кулагина под руку и повел прочь.

—    Володь, я же этот хотел! — вырывался Кулагин.

Не обращая внимания, Володя остановился возле другого торговца и начал кричать, постепенно добавляя в речь узбекский акцент:

—    Вот, сматри! Ничего говорить не буду, сам видишь! Лючше нет, бери и уходи!

Продавец с веревкой в руках, уже нашедший как будто покупателя в лице Севы, расстроился:

—    Э-э! Ви кто такой? Ви откудэва?

—    Ми? А ми из колхоза «Зэлений луч»! — не унимался Володя. — Слихали? Э-э! Всэ иди сюда. Бэри мой ковра—всю жизнь мэнэ поминить будэшь...

Люди вокруг останавливались. Они смотрели на странного «торговца» в халате и тюбетейке, но совсем не похожего на местных.

—    А это сколько стоит? — решил подыграть ему Сева.

—    Сто рубелей, и часы свой давай снимай!

Продавец с веревкой, ничего не понимая, взмолился:

—    Э-э! Алла!

—    На нэго нэ смотри даже. — Володя поймал кураж. — Двэсти пьятьдэсят дашь мэнэ — три забирай!

Продавец оторопел.

—    Он обманивает тэбе, — он схватил Севу за рукав, — это нэ твоя ковра!

—    Это нэ мой ковра?! А чей?! ТЪой?!

—    Его.

Человек с веревкой указал на растерянного конкурента, чьими коврами теперь «торговал» Высоцкий.

—    Щаз куплю — мое будэт! Сколько, брат, за все?

Растерявшийся узбек поскреб голову — он не

ожидал такого предложения — и начал в уме прикидывать.

—    Бэри, пока я нэ пэрэдумал... — продолжил игру Володя.

Первый продавец, с веревкой, потянул Севу к своему товару.

—    Ето сумагцедщий какой-то! Идем, двэсти отдам!..

—    Сто восемьдесят! — начал торговаться Сева.

—    Э-э-э!

—    Давай?

—    Э-э-э! Шайтан!

—    Давай? — Сева решил закончить торговлю. — А то у него возьму!

—Хай, ладнэ! — сдался продавец и покосился на улыбающегося Володю, стоящего в окружении толпы зевак. — Эх! Шайтан!

Все наблюдавшие за этой сценой продавцы и зеваки дружно захохотали и захлопали.

* * *

По пешеходному мосту от рынка шествовал ослик, на котором лежал свернутый в трубочку ковер и связанные за углы подушки. За ослом двигалась вся уставшая от жары компания: Нефедов с огромным ножом, Леонидов с кумганом и арбузом, Татьяна в платке-юбке, Кулагин с большим керамическим блюдом и еще какой-то мелочью.

—    Что мрачный такой? Не понравилось? — обняв Пашу, спросил Володя.

—    Да у меня касса вся с собой! Чего я с вами поперся?

Володя пощупал сверток, закрепленный на поясе Леонидова:

—    Эх, знать бы! Мы бы развернулись!..

—    Володь, у тебя номер большой, давай тебе все свалим?..

К полудню жара раскалила асфальт, в котором вязли каблуки Татьяны. Процессия остановилась около фонтана. Там резвились детишки, брызгали друг на друга водой. Татьяна опустила руки в струю и, перекрыв ее случайно, облила детвору. Дети заверещали и в ответ направили струю на Таню. Тут уж все принялись поливать друг друга без разбора.

Досталось всем, и только Паша успел отскочить, отряхивая джинсовую французскую рубаху. Радостно смеясь, Таня залезла по колено в фонтан. Она размахивала руками, отгоняя детей, бросившихся за ней в воду. Поднялся дикий шум и крик. Улыбаясь, смотрел Володя на эту картину. По его лицу стекали капли воды, словно слезы.

* * *

На окраине Бухары у обочины трассы, ведущей в аэропорт, стояли две служебные «Волги». Изредка мимо в обе стороны проносились автобусы и грузовики. Михалыч и Серый пиджак, отойдя от машины метров на тридцать, негромко беседовали. Изнывающие от жары оперативники наблюдали за ними из машины.

—...Я тебе не помощник, — продолжал разговор Михалыч. — Свою работу я сделал. Исраилов — сдрейфил. Шум в республике, бабаи все вдруг на концерты потянулись, фамот наготовили, подарков... В общем, мне сказано — никаких действий. Я человек подневольный, разбирайся с Исраиловым.

—    Витя, говорю тебе то, чего говорить нельзя. На Политбюро утвердили предолимпийскую программу. Ты понимаешь уровень?

—    Так и хорошо. Я-то тут при чем?

—    Ты — ни при чем! Я — при чем! Я ответственный, чтобы Высоцкий не просто участвовал, а так, как нужно, участвовал! Вот скажи, ты, когда с Ивлевой работал, не думал, что через нее можно на него давить?

—    Думал.

—    Ну так я только предлагаю довести до ума то, что ты начал. В долгу не останусь. Под тобой качается серьезно. Обещаю—помогу. На узбека твоего найдем как воздействовать.

—    Что ты хочешь, чтоб я сделал?

—    Задержи Ивлеву в рамках дела, которое ведешь.

—    Нет. Давай-ка пиши запрос. Мы документы передадим — и разбирайся в Москве.

—    Москва—гнилое место. У него куча знакомых, звонки, шум... Да и ее действия—на твоей территории. Пусть Владимир Семенович дорабатывает концерты. Бабаи пусть хоть на руках его носят, а перед отъездом — снимешь ее с самолета. И всё.


ИМЕНИННИК | Высоцкий. Спасибо, что живой. | «ДОИГРАЛИСЬ»