home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Пролог

Горы казались чёрными. Если приблизиться к ним вплотную, вглядеться в древние камни, то становилось понятным, что они мало чем отличаются от таких же скал Срединного Хребта, разделявшего Гуран и Инталию и, чего там говорить, уже много веков позволявших двум великим государствам более-менее сносно сосуществовать. Единственный проход, по которому можно было провести войска, накладывал известные ограничения на военные действия — куда проще планировать оборону, когда доподлинно известно, с какой стороны появится неприятель. Правда, стоит заметить, неприятеля этот факт, как правило, не останавливал… И всё же, Срединный давал обеим сторонам кое-какие преимущества.

И эти горы можно было считать некоторой защитой — для Кинтары. Если подумать — серьёзной защитой… но не сами скалы, а то, что заставляло их выглядеть чёрными. Пепел, покрывший их в годы Разлома, давно смыли дожди, но что-то осталось. Что-то такое, чего нельзя было потрогать — зато можно было ощутить. Чёрные горы Пустоши… чёрные — не для зрения, для ощущений.

Ни одна птица не свила бы гнездо в этих скалах. Вокруг царила тишина, невозможная в ином месте — и не потому, что в Пустоши не было жизни. Была. И те, кому по воле богов или по тяге к наживе приходилось пересекать эту землю, об этой жизни знали… и возносили молитвы Эмиалу или Эмнауру (а то и обоим, ибо никогда нельзя с уверенностью предсказать, кто из богов проявит свою милость), дабы путешествие обошлось без нежелательных встреч. Да, в этих искореженных древней катастрофой скалах жизнь сохранилась — в жутком, изуродованном обличье. Существа, считавшие черные горы своим домом, не любили гостей. И убивали. Без предупредительного рыка, без угрожающего шипения, без злобного клёкота. Молча. Может, поэтому и птицы не селились здесь, и скотина, отбившаяся от стада, никогда не забредала в Пустошь. Видно, чувствовали исходящее от каждого камня дыхание смерти. Даже меланхоличные упряжные быки, равнодушные ко всему на свете, что не являлось едой — и те шли через Пустошь с неохотой. Да и вообще шли исключительно потому, что караванщики приучали животных к этой земле чуть не с рождения. Такие быки стоили немалых денег… ведь люди, что выращивали их, рисковали жизнью.

Сегодня тишине, царившей меж чёрных скал, пришлось уступить свои позиции. Скрежет колес по каменному крошеву, щелканье бичей погонщиков, угрюмое мычание быков — небольшой караван медленно просачивался через узкий проход, направляясь в самое сердце Пустоши. Туда, где без опытного проводника — верная гибель. Но люди, отправившиеся в этот опасный путь, знали своё дело. Или думали, что знали…

— Старый Умар свихнулся, — мрачно заметил упитанный мужчина лет пятидесяти, развалившийся на подушках и неспешно потягивающий вино из массивного стеклянного кубка. — Над каждой монетой трясется, словно она у него последняя… Стражников-то нанял всего дюжину, да и те, уж поверь мне, Кырт, не из лучших.

Он был одет дорого и немного крикливо, как это принято у богатых кинтарийцев — вещи должны быть яркими и броскими, чтобы сразу видно было, что перед тобой важная персона. Халат из небесно-голубого шёлка, отделанного золотой нитью, изящная шапочка с гербом торговой гильдии (и не медным, а золотым, да ещё и с камешками), сапоги и широкий пояс из драгоценной розовой кожи. Множество золотых перстней, пряжек, цепей и других украшений — каждому ясно, человек не из бедных. Да и стеклянные кубки подобной работы стоили дороже серебряных, любой сообразит, что сделать подобную красоту способен только настоящий мастер. А работа мастера ценится ой как высоко!

Его собеседник, разделявший с хозяином скуку долгой дороги в роскошном возке, с готовностью кивнул. Он получал деньги — и немалые — не только за умение вести торговые дела, но и за роль слушателя. Ведь дорога длинна, и что ещё остается неотягощенному заботами Аболу Тади, как не пить вино и не изводить младшего приказчика бесконечными разговорами. Груз уложен и опечатан, за охраной следит Чимлан, который на этом деле собаку съел… Да и возницы опытны. Вот и получается, что вмешиваться хозяину не во что.

Впрочем, Кырт мог бы справедливо заметить, что господин старший приказчик Аболу Тади тут хозяин постольку поскольку. То есть, хотя в товарах и есть немалая его доля, но основная часть вьюков принадлежит старику Умару. И основная часть ещё не посчитанных доходов — тоже. Пройдет лет десять — и, возможно, будут ползти по Пустоши караваны, целиком принадлежащие господину Тади… Пожалуй, тогда господин Тади, как нынче Умар, будет безвылазно сидеть в Кинте Северном, а в путь (опасный путь, что ни говори) отправятся другие, помоложе, побойчее. И уже господин Тади будет определять, сколько охранников нанять, да кого из проводников пригласить. А тот, кто поедет через чёрные земли в хозяйской повозке, будет недобрым словом поминать господина Тади за прижимистость. Ничего не меняется.

— Именно что не из лучших, господин, — Кырт решил, что одного кивка недостаточно. — Я слыхал, как раз на днях отряд Жалдора предлагал свои услуги. Вот у него молодцы как на подбор, рубаки отменные, да и порядок блюдут.

— Ну, допустим, Жалдор за свои услуги берёт не по-божески, — Аболу Тади презрительно скривил мясистые губы, давая понять, что наёмники — они наёмники и есть, все одинаковы, только ценой различаются. К наёмникам обращались те, кто победнее, наиболее богатые торговцы содержали собственных стражников,… это расценивалось как известный показатель благосостояния. Сам Аболу надеялся, что в будущем у него найдётся не только достаточно товаров, чтобы снарядить собственный караван, но и хватит средств на постоянную охрану. — А вот с Чимланом связываться не стоило бы.

— Он опытный боец, — осторожно вставил Кырт.

— Хе… опытный… Из последнего похода Чимлан вернулся почитай что один, всех своих парней растерял.

— Побили их?

— Уже в Гуране. Правда, добро-то они уберегли, разбойнички кровью умылись. Но и охрана вся легла, кроме Чимлана и Чимара, брата его. Ну, брата порубили изрядно, сейчас в Кинте отлеживается. А Чимлан набрал сопляков и сразу же наниматься… нет, не к добру это. Их ведь учить и учить ещё… ладно бы, большой караван и большой отряд, дюжины четыре воинов. А налетят гуранские ублюдки — что эти неумехи делать будут?

Кырт снова закивал. Может, господин Тади и был изрядной сволочью, но сейчас говорил истинную правду. Не дело это — молодых да неопытных нанимать. Понятное дело, так дешевле получается — за всю дюжину Умар заплатил столько, сколько в иное время пришлось бы отдать за пару ветеранов.

— Проводник ещё этот… — вздохнул старший приказчик.

И здесь с господином Тади невозможно было не согласиться. Ох, погубит скаредность старого Умара, погубит. Проводник — первейшее лицо в караване, пока повозки ползут по Пустоши. Каждый обязан слушать его указаний — и возницы, и стражники, и даже сам господин Тади. А велика ли радость — слушаться паренька лет пятнадцати, ещё и бриться толком не начавшего. Хоть рекомендации у юнца не из плохих, но ведь одно дело с полдюжины раз провести караван вместе с уважаемым папашей, и совсем другое — когда за плечами опыт не одного десятилетия. Но тут уж не поспоришь — раз получил мальчик знак Гильдии Проводников, стало быть, вправе и работу эту исполнять. Поди, откажись, сославшись на молодость проводника — Гильдия такого не забудет. А за те деньги, что Умар сумел от сердца оторвать, только этого сопляка Гильдия и предложила.

— Чует сердце, не будет удачи, — цедил Аболу Тади.

Раздался чуть слышный удар по крыше повозки, затем ещё один, и ещё… а вскоре дождь заколотил в полную силу, наполнив воздух сыростью. В это время года над Пустошью постоянно идут дожди — и слава богам, что камни не превращаются в непролазную грязь.

Господин Тади снова потянулся к объемистому кувшину с длинным узким горлом. К уже наполовину пустому кувшину — и, надо сказать, не первому за сегодня. Господин старший приказчик уже был изрядно пьян, а к ночи, когда караван остановится, и вовсе будет хорош. Кырт не удивлялся — эту картину он видел не в первый раз, и подозревал, что один лишь страх перед Пустошью заставляет его хозяина наливаться вином по самое горло.

Сам он вино лишь пригубливал — не дело в пути расслабляться, Пустошь этого не любит. Кырт поправил короткий меч на поясе, подумав, что надо бы, пожалуй, по возвращении возобновить тренировки. Меч требует умения, а жизнь торгового человека полна разных неожиданностей, в том числе и тех, где навыки владения отточенной сталью могут спасти и кошель, и жизнь. Другое дело, что здесь, в Пустоши, на меч особо надеяться не приходится. Если налетят обсидиановые волки — стражники, может, и отобьются. А вот попади караван во Мглу или в песчаное море… там останется лишь молиться. По традиции, караванщики равно чтили обоих богов, и перед отправлением каравана Кырт пожертвовал полновесную гуранскую «молнию» в храме Эмнаура, а затем отдал два «луча» жрецам Эмиала. Серебра немного жаль — но покровительство богов того стоит. И дележ справедлив — два «луча» несколько больше одной «молнии», так и светлое время длиннее ночи.

Что-то пророкотало впереди, похоже на раскат грома, но Кырт не сомневался, что не в громе дело. Слыхал он уже подобные звуки… Повозка тут же остановилась — столь резко, что господин старший приказчик расплескал вино на атласные подушки и грубо выругался.

— Я узнаю, что случилось, — Кырт не стал дожидаться разрешения и откинул в сторону тяжёлый стеганый полог.

Первая повозка стояла, перекосившись — от одного из колес остались лишь жалкие обломки. Бык, еще недавно тащивший эту здоровенную телегу, сейчас лежал на боку. Животное тяжело дышало, его могучая туша судорожно подергивалось, а глаза смотрели печально и обречённо. Рядом стоял проводник, на юном лице которого было написано безграничное удивление. И ещё он явно испытывал страх… а что может быть страшнее в Пустоши, чем испуганный и обескураженный проводник? Да, пожалуй, ничего… разве что вовсе без проводника оказаться.

— Камень-пламень, господин, — пояснил паренек подошедшему Кырту и без того очевидную вещь.

— Как же ты не углядел?

Вопрос был из разряда тех, которые не стоило и задавать. Дождь — вот и весь ответ. В иное время камень-пламень увидеть несложно, над ним дымок вьется всегда, хоть бы эта дрянь и в щебень зарылась. Правило простое — увидел дымок, объезжай его… камень-пламень всё равно пыхнет, но вреда особого не причинит… ну, полетят обломки, ну наставят синяков возницам. А повезет — так никого и не заденет. Дело привычное, мало какой караван без подобной встречи обходится. А вот раз уж не повезло наехать…

— Клянусь, господин, не должно их тут быть, — заныл проводник.

Не иначе как опасается, что стоимость быка вычтут из его жалования. Молод ещё… кто ж решится портить отношения с Гильдией? Ежели за каждую потерю с проводника спрашивать, так и перестанут те караваны водить. И придётся втридорога платить за морской путь. А на море неспокойно, пиратов с Южного Креста видели и у Верлена, и у Последнего приюта. Его Величество потворствует разбойникам, про то знает каждый. Считай, каждый пятый — корсар[5], снаряженный за имперское золото, хоть и мало кто из них готов в этом признаться без клинка у горла. Значит — платить за провоз товара придётся не независимому капитану и не Несущим Свет (те цену не ломят, но ведь их корабли для пиратов — что кость в горле), а гуранцам. Совсем другие деньги получаются.

— Чего расселся, — грозно рыкнул Кырт на возницу. — Колесо меняй, да поживее.

Затем повернулся к проводнику.

— Ходил уже этой дорогой?

Тот покачал головой.

— В Пустоши опасно ходить одной дорогой дважды, мой господин. Отец научил меня чувствовать путь.

— И что ты чувствуешь сейчас?

— Надо… надо остановиться, господин. Камень-пламень не просто так здесь оказался. Они не заползают в скалы…

— То есть, его кто-то принес и положил у нас на дороге? — нахмурился Кырт.

Парнишка помотал головой.

— Нет, господин. Никто не может прикоснуться к камню. Он сам приполз… но раз приполз один — значит, могут и другие. Надо переждать дождь.

— Парень дело говорит, — буркнул неслышно подошедший сзади Чимлан. Несмотря на то, что боя не ожидалось, старшина стражи был в кольчуге, натянутой поверх толстой кожаной куртки, в тяжёлых сапогах с металлическими накладками и даже шлема не снял. Железо явно не новое, многократно чиненное. Видать, поиздержался воин, раз не может обновить экипировку. Хотя кто его знает… многие из тех, кто ходит через Пустошь, верят в приметы больше, чем в милость богов. Раз кольчуга выручила — глядишь, и в другой беде поможет.

— Хорошо, — Кырт вдруг подумал, что попытайся он спорить и гнать караван дальше… людишки могут и взбунтоваться. — Разбиваем лагерь… всё равно колесо менять. Быка разделать, мяса всем вдоволь. Чимлан, повозки в круг, и людей расставь… сам знаешь, место тут злое.

Воин кивнул. Правда, хотел на прощание что-нибудь язвительное бросить, вроде «нашелся тут учитель…». А с другой стороны, это проводника Гильдия в случае чего оборонит, а наемная стража караванов сама по себе. Гильдию свою они так и не создали, хотя разговоры ходят уже который десяток лет. Видать, крепко кто-то в Кинте Северном не желает подобного союза — ещё бы, сейчас с охраной хоть торговаться можно. А то ведь будет как с проводниками — Гильдия назовет цену и имя, и всё на этом. Хочешь — соглашайся, не хочешь — тебя внесут в чёрный список, и забудь о дороге в Гуран по твёрдой земле.

Да… несладко жить в Кинтаре. Ну и в Гуране не сахар с мёдом, Его Величество, как бывает в зрелые годы, во всём видит угрозу трону (то бишь, себе), Тайная Стража роет землю в поисках заговорщиков и, обычно, находит. Чего уж не найти — всякое слово можно истолковать превратно, а уж потом, у мастеров своего дела, в любом грехе признаешься. Хорошо хоть, на торговых людей пока не покушаются… если повода особо не давать. Тут дело насквозь понятное, хоть и кичится Гуран презрением к богатствам и роскоши, так ведь всё это слова. Кому надо, те знают, что не только золото открывает нужные двери в Гуране, но и редкости, привозимые караванами из Кинтары, и великолепное оружие индарских мастеров. Потому и бредут караваны через Пустошь — товары найдут спрос и за всё будет заплачено сполна.

Кырт стоял, прислонившись к высокому борту повозки, и думал о том, что жизнь — странная штука, проистекающая по непонятным прихотям богов-соперников. Мечтал ли он о доле приказчика при караване? Нет ведь… с детства грезил звоном мечей, жаждал воинской славы, как все или почти все мальчишки. А что теперь — списки товаров, счета, долговые книги… рука много привычней к перу, чем к эфесу клинка. Дело доходное, кто ж спорит. Только вот душа не лежит к нему, хоть убейся.

Один из фургонов занял своё место в защитном кольце, полог откинулся и оттуда выглянула физиономия мальчишки лет десяти. Кырт его знал — паренек жил с дедом на соседней улице. Дед его промышлял делом малодоходным — малевал вывески, да иногда перепадал заказ от какого-нибудь любителя на картину. Малевал, правда, неплохо — но кистью много не заработаешь. А как помер — ну, тут же выяснилось, что и тому должен, и этому… вот и отправили внучка на продажу, долги деда покрывать.

— А может, и повезло мальцу… — пробормотал чуть слышно Кырт.

Действительно, тут удача многое значила. Пацана могли купить и эмиссары Ночного Братства, и Безликие… И индарцы не обходили стороной невольничьи рынки, испытывая вечную нехватку в материале для выращивания новых воинов. Пожалуй, это для пацана будет самой большой улыбкой богов. Проявит смётку и умение, не сдохнет в первом или втором походе — глядишь, пробьется наверх. Индарцы на происхождение смотрят спокойно, у них каждый пятый командир клина с невольничьего рынка вышел.

— Господин Кырт, позвольте спросить? — проводник переминался с ноги на ногу, и Кырт в очередной раз подумал, что не стоит от этого похода ждать ничего хорошего. Слабоват проводник, слабоват… не понимает, сопляк, что тут он как раз и главный. Пока быки не выползут с чёрного плато в благодатные (знаем мы, какие они благодатные, да всё в сравнении познается) земли Гурана, проводник отдает приказы.

— Мои уши открыты для тебя, Фальций, — высокопарно ответил Кырт и изобразил поклон, как равному.

— Неспокойно что-то, господин Кырт, — вздохнул парнишка, ёжась, словно от холода. — Отец учил меня беду чуять, вот я и… как бы чего не вышло.

— И что ты чувствуешь, уважаемый Фальций?

— В Гильдии говорят, в Пустоши вновь видели обсидиановых волков. Большая стая, тварей десять.

Кырт степенно кивнул. Об этой напасти говорили уже пару недель, кое-кто из самых осторожных отложил отправление своего каравана — если уж волки вышли на охоту, то пусть жрут нетерпеливых. Старый Умар же прислушиваться к разговорам не пожелал — и его тоже понять можно. Сколько караванов ушли в Пустошь? Два, три, не более. Самое время взять с Гурана хорошую цену.

— Повелите страже не снимать броню, господин. И пусть не выходят за круг повозок. Волки нападают бесшумно.

— Добрый совет, — ухмыльнулся Кырт, понимая, что подойди он к Чимлану с подобным предложением или, упаси боги, с приказом — нарвётся лишь на оскорбление. Опытный вояка сам знает, что делать, да и парни его — пусть молоко на губах не обсохло, но не совсем же дурни. Оружие в ножнах держать не будут, не то время, не то место.

— Ещё прикажите пару кувшинов масла открыть, да факелов наготовить, — продолжал давать ненужные советы паренек. — Ежели что, так факелы запалить быстро, а огня волки сильно не любят.

Кырт снова кивнул, твёрдо зная, что скажет на это предложение господин Аболу Тади. Горючее масло, что погружено на одну из телег, стоит недёшево. В Гуране за каждый кувшин дадут не меньше полумолнии. Да и груз масла — не Умара, самого господина Тади. Истрать хоть полчаши — сразу меньше дохода. Нет, не станет Аболу Тади вскрывать кувшины, на мечи стражи понадеется. Скопидом, забери его душу Эмнаур.

— Я передам хозяину.

Ночь обрушилась на Пустошь, как обычно, мгновенно. Ещё недавно висел над скалами диск светлого Эмиала, а теперь в двух шагах уж не разобрать ничего, даже если с факелом. Стража, понятно, патрулирует лагерь, безо всякого толку вглядываясь во тьму. Да и не бродить бы им — того и гляди, наступишь на камень-пламень, не приведи боги, приползет эта гадость к лагерю.

Кырт сидел в возке, размышляя над сложным выбором — выпить ли чашу-другую вина да на покой отправиться, или же бодрствовать до утра. Так выбор не велик — днем, в пути, не даст господин Аболу Тади отдохнуть, вновь начнёт изводить великомудрыми речами…

Внезапно за тонкой тканью, укрывавшей возок от ночной прохлады, послышался вопль, тут же резко оборвавшийся. Зазвенели клинки, громыхнул голос Чимлана, отдававшего какие-то приказы, снова прорезал ночь наполненный болью вопль — уже женский. Кырт выхватил меч, выскочил из возка — и тут же прянул в сторону, увертываясь от метнувшейся к нему чёрной тени. Скрежетнул по жёсткому панцирю волка меч, тут же вырвался из руки Кырта и улетел куда-то… теперь не найти до утра. Решив, что герои живут слишком мало, чтобы рассказать о своих подвигах, Кырт нырнул под повозку и, вытащив стилет, принялся ждать развития событий и, едва шевеля губами, возносить молитвы сразу обоим богам в слабой надежде, что хоть кто-нибудь из них смилостивится и отведет беду.

Волки нападали молча, без рычания… и двигались почти бесшумно, несмотря на то, что каждая тварь была почти целиком укрыта надёжной костяной броней, которую и топор-то не сразу возьмет. Цель у ночных хищников была простая и понятная — они видели перед собой много, очень много свежего мяса, и стремились заполучить его любой ценой. Особой хитростью эти твари не отличались, сильный отряд воинов способен справиться с небольшой стаей без особых хлопот. А вот когда воинов мало, да ещё и ночью, при неверном свете факелов (а ведь прав оказался Кырт, не позволил господин Аболу Тади взламывать восковые печати на кувшинах с дорогим маслом), когда все преимущества у хищников — страже не поздоровится.

Один из волков, здоровенная тварь размером чуть ли не с пол-лошади, запрыгнул в возок, прорвав тонкую ткань. В возке везли на продажу детей — троих мальчишек, да двоих девчонок. Те тут же подняли визг — волк полоснул когтями, и визг перешел в хрип и бульканье крови в разодранном горле. Иной хищник, ошалев от запаха крови, тут же начал бы рвать на куски жертву, стремясь набить брюхо свежим мясом, но то ли эта тварь была умнее, то ли иные причины побудили обсидианового волка поступить не по-волчьи — кто теперь скажет. Так или иначе, но хищник схватил тщедушное тельце мальчишки и бросился наутек, подальше от факелов и секир стражи. Те уже завалили двоих панцирных тварей (потеряв при этом одного из бойцов) и намерены были крошить нападавших и далее.

То ли самый умный, то ли самый трусливый волк убегал всё дальше и дальше, волоча на спине потерявшую сознание от боли и страха добычу. Не бросил на камни, не разорвал и не сожрал… А может, перед тем, как ухватить ребёнка, тварь успела выдрать кусок-другой мяса из бычьей туши (быков во время ночной атаки караван потерял изрядно, целых троих), а добычу тащила в логово? Ведь вновь и вновь появляются в Пустоши стаи обсидиановых волков, стало быть, где-то есть у них и волчата. Волчатам в радость поиграть с живой добычей — поучиться охотиться, ощутить вкус свежей, горячей крови.

Где-то позади, во тьме, стражники добивали последнего из хищников. Чимлан тупо смотрел на культю левой руки — могучие клыки ночной твари начисто оторвали кисть. Мелко дрожал, поскуливая, господин Аболу Тади, забившись в самый дальний угол возка, обмочившийся и обгадившийся от страха. Чуть подергивался в луже крови младший приказчик Кырт — успел перед смертью вогнать стилет в горло волка, прямо между костяных пластин, да только не спас его этот удар, увы.

В суматохе никто и не заметил, как где-то далеко, среди скал, на миг вспыхнула огненная искра. А если бы и заметил — не обратил бы внимания. Не до того.

Мальчик открыл глаза и застонал от боли. Тело словно долго волокли по камням… или так и было? Он с трудом поднялся, осмотрел себя — неглубокие раны подёрнулись корочкой запекшейся крови, повсюду синяки… что с ним произошло, он толком не помнил. В двух шагал лежала огромная туша панцирного волка, чёрно-серого, укрытого броней. Одна из лап отсутствовала, в воздухе витал запах паленого мяса. Вероятно, тварь с разбегу налетела на камень-пламень, взрыв которого и прикончил чудовище на месте. А жертва, которую тащила тварь, почти и не пострадала — всю силу огня принял на себя волк.

Вид зверя поверг мальчика в ужас — он бросился бежать, не разбирая дороги, даже не осознавая, что и сам легко может пасть жертвой взрывающегося камня, а то и столкнуться с каким-нибудь иным порождением Пустоши. Бежал паренек недолго — уже через сотню шагов ноги начали подкашиваться от слабости, а затем и вовсе отказались держать тщедушное тело. Свалившись на камни, он заполз в неглубокую расщелину и там, укрывшись от жгучего солнца, впал в полуобморок — полудрему.

В себя пришел он лишь на следующее утро — живот сводило от голода, язык превратился в распухшую шершавую терку, тело по-прежнему рвали спазмы боли. Мальчик долго не мог понять — где он, как он оказался тут… события прошедшего дня остались в памяти лишь в виде неясных, туманных обрывков. И ещё осталось ощущение того, что оставаться на месте — смерть. Он был слишком мал, чтобы осознанно стремиться к спасению, но инстинкты толкали его к принятию простого решения — встать и идти. Неважно, куда.

Брел он почти до полудня — и, наверное, путь его прокладывал сам светлый Эмиал, поскольку впереди показался крошечный оазис, редкое место жизни в мертвой Пустоши. Два десятка кустов с горьковатыми, но съедобными ягодами. Наверное, глубоко под камнями, можно было найти и воду — но копать было нечем, да и сил недоставало. Зато ягоды утолили жажду и, чуть-чуть, голод. Жаль, что мало их было, тех ягод. Съев всё, что удалось найти, мальчик побрел дальше — к этому времени солнце уже стало клониться к закату. Следовало поискать убежище…

Подходящее место он нашел часа через три — некогда это, вне сомнений, была башня мага. Говорили, что во времена до Разлома многие из магов любили селиться в таких вот строениях, высоких, изящных… Увы, время не пощадило здание, рухнули верхние этажи, провалились крыши у немногочисленных пристроек. Но часть башни уцелела, там можно было укрыться, и паренек, чуть клацая зубами от страха, медленно подошел к чёрному провалу, в незапамятные времена перекрытому дверью. От двери осталась лишь бронзовые петли да несколько высохших на солнце до каменного состояния досок. Здесь явно никого не было, но мальчик отчаянно трусил — мало ли, вдруг призрак бывшего владельца этого места до сих пор бродит по запущенным комнатам.

Может, призрак здесь имелся, может, и нет, а вот останки человека (хозяина или гостя, кто его разберёт) обнаружились почти сразу. По иронии судьбы, жизнь этого человека закончилась точно так же, как и жизнь волка, утащившего мальчишку из каравана. Правда, о хищнике мальчик не помнил и спроси его сейчас, кто покрыл его тело ранами и синяками — вряд ли ребёнок смог бы объяснить это. Он уже не помнил и об оазисе, только во рту ещё чувствовалась горечь ягод.

Да… смерть человека, некогда заползшего в башню, не была легкой. У скелета, прикрытого истлевшими обрывками кожаной одежды, отсутствовала нога. Видать, не удалось бедолаге миновать встречи с камнем-пламенем… или провалился ногой в ловушку подземного глота, мерзкой твари, способной месяцами сохранять неподвижность — и мгновенно сомкнуть челюсти, как только что-то попадёт в вечно раскрытую пасть. А может, человек выиграл схватку с обсидиановым волком — если можно это назвать победой. При жизни он вряд ли был беззащитен — рядом со скелетом лежала тяжёлая сабля, дорогая, с эфесом, усыпанным мелкими синими камнями. Ну, то есть, наверное дорогая — мальчишка не отличил бы сапфир от обычного стекла. И вряд ли смог бы понять, что сабля эта — не легкое, с хищным изгибом, оружие воинов Кинтары. Скорее — абордажный кортик, выкованный для богатого заказчика, чтобы и оружием служил, и статус владельца демонстрировал. Такими кортиками, только попроще, умело владели пираты с Южного Креста, а вот Белые рыцари или, скажем, гуранские солдаты подобными клинками брезговали.

Но и не только дорогой саблей богат был при жизни человек, окончивший свои дни в разрушенной башне. Среди останков нашлось и другое добро — пяток перстней с цветными камнями, серьга с крупной жемчужиной, золотая фибула, видимо, служившая застежкой давно сгинувшего прахом плаща. Паренек собрал драгоценности, запихал в пояс — пригодятся. И саблю взял — какой же парень, пусть и тронувшийся умишком, пройдет мимо оружия.

А ещё в башне нашлась вода. Самая настоящая — пусть тухлая и вонючая, но её можно было пить. Видать, владелец башни был большим мастером магии, ибо созданная им (или за его деньги) умывальня всё ещё давала воду. Морщась от неприятного запаха, мальчик выпил несколько глотков — сразу стало легче. Он устроился тут же, возле опустевшей умывальни, куда по каплям теперь набиралась новая порция воды, и закрыл глаза.

Новый день встретил его шумом дождя. Над Пустошью бушевала гроза — и с небес на землю лился величайший дар богов — вода, чистая, свежая. Паренек, выскочив из башни и скинув с себя заскорузлую от крови одежку, смеялся, глотал капли на лету и немного попрыгал по лужам… раны уже почти не болели, горячий воздух Пустоши легко убивает — но легко и исцеляет, это уж как боги пожелают. Натягивая промокшее тряпье, с удивлением обнаружил завернутые в пояс кольца — откуда они взялись?

Затем, как это часто бывает, проливной дождь в считанные минуты сменился жгучим солнцем, и паренек, движимый неистребимым детским любопытством, отправился осматривать руины. Сейчас, под светом Эмиала, мысли о призраках уже не казались столь пугающими — куда больше его напугал безногий скелет, лежащий на полу в прихожей. Правда, мальчику казалось, что скелет этот он видит уже не в первый раз.

А больше в башне ничего интересного и не нашлось. Более или менее уцелела лишь одна из комнат на втором этаже — странная комната, украшенная плитами из мрамора, на которых неведомый искусный резчик изобразил замысловатые узоры. Паренек, как зачарованный, битый час стоял неподвижно, разглядывая хитрые завитки, потом долго водил по мрамору пальцами, словно стараясь на всю жизнь запомнить сплетение линий. Ему мнилось, что линии что-то хотят ему сказать, что они что-то важное означают… а может, просто непослушная память пыталась намекнуть, что некогда и ему, внуку и ученику рисовальщика, не чуждо было стремление к творчеству.

Он ушел из башни следующим утром. Ушел, унося с собою найденную в руинах стеклянную флягу, наполненную водой, да большую деревянную коробку, валявшуюся рядом со скелетом. В коробке лежала толстая книга в кожаном переплёте с блеклыми синими буквами. Взял он и саблю — но потом бросил, тяжела она оказалась. Почему-то книга показалась важнее, хотя он и не умел читать. Но так ли важно — зато в книге были рисунки, сделанные с особой тщательностью. Мальчик не понимал смысла рисунков — раньше ему никогда не доводилось видеть карт — но книга казалась ему чем-то волшебным и очень, очень важным.

Он брел по каменистому плато, спускался в расселины… Эмиал по-прежнему хранил ребёнка — дважды ему попадались оазисы, дважды удалось набить живот невкусными ягодами. А на пятый день… считать он умел, да толку от того? Память упорно закрывала от хозяина всё, что случалось накануне. Да, на пятый день он встретил возвращающийся из Гурана караван. И старший приказчик каравана — вот же редкостной души человек — не отобрал у парнишки золотые побрякушки, взяв лишь половину — за то, что доставил малыша в благословенный Кинт Северный.

Шли годы. Мальчик превратился в юношу, затем в зрелого мужа, после — в старика. Он по-прежнему не мог вспомнить почти ничего из произошедшего днём раньше, он забывал имена и лица приходивших к нему людей. А людей было много — пальцы взрослеющего, мужающего а потом и дряхлеющего рисовальщика жили своей собственной жизнью. Только рисовал он не на пергаментных или бумажных листах, не на холсте или обструганных досках. Свои рисунки он создавал острыми иглами на живой человеческой коже. Многие посетители готовы были щедро заплатить — очень уж красивыми выходили татуировки из-под рук мастера. Но серебро и золото мало интересовало старика. Время от времени перед глазами вспыхивали странные узоры — и тогда он, словно впадая в транс, творил очередной шедевр.

Кто-то из гостей, ожидая приёма, взял стоящую на полке деревянную коробку и извлек из неё книгу в кожаном переплёте. Открыв и пробежав глазами несколько страниц, гость, сунув коробку под мышку, выбежал из дома рисовальщика, воровато озираясь. Но ему не стоило опасаться погони, обвинения в воровстве, усекновения рук (с кражами в Кинтаре было строго, городская стража не дремала). Старик не вспомнил о давней находке… только перед самой смертью память, словно ожидавшая этого мига, вдруг распахнула перед ним свои ранее запертые двери. И те, кто пришли проводить рисовальщика в чертоги Эмиала, услышали рассказ о разрушенной башне, о скелете с драгоценной саблей. И о книге с выцветшими синими буквами на обложке.


Санкрист аль Ноор. Высокий замок | Плечом к плечу | Ангер Блайт, неподалёку от Кинта Северного