home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Государственные тайны

Передний Мраморный двор, королевская спальня

Кабинет герцога д'Эгийона, Версаль

И вот как Баснописец восстал из праха.

– Пошел, живо!

Еще не взошло солнце, а везший Виравольту экипаж, запряженный четверкой лошадей, уже катился по направлению к дворцу. Солдаты сопроводили Анну и Козимо в Марли, затем, дав Пьетро пару часов поспать, увезли его, пока была еще темная ночь, по-прежнему под надежной охраной. Венецианец не сопротивлялся. Вероятно, всему этому найдется какое-то объяснение. Он слишком хорошо знал д'Эгийона и понимал, что у того в голове должны быть какие-то определенные соображения и что за этим насильственным призывом что-то скрывается. «Преступление… Но какое?» – без устали повторял он. И еще эта необъяснимая записка: «Так начнем же игру, Виравольта». Боже мой, какая фамильярность! И как Баснописец смог вернуться?

Пьетро хмуро смотрел в окно.

Не все прибывали в Версаль как Мария Антуанетта. Поворачивая с главного проспекта, по обеим сторонам которого высились элегантные особняки, путник мог вообразить, что дворец вырастает прямо из-под земли. Наблюдая за потоком карет и портшезов, скользивших по сверкающему Мраморному двору подобно гондолам, можно было представить себе тысячи галантностей и изысканно вежливых обращений. Но действительность была совсем иной. Надо признать: редко случались свадебные торжества и представлялась возможность зажечь шестьдесят тысяч фонарей! Если со стороны садов Версаль представал во всем величии национальной славы, то со стороны двора он казался клоакой.


Сидя в карете и глядя на погруженный в сумрак город, Пьетро думал именно об этих вопиющих контрастах. Он поглядывал на бульвары Королевы и Короля. Экипаж потряхивало Рытвины и лужи грязи превращались здесь в сточные канавы. Окрики кучеров и цоканье подков распугивали обезумевших домашних птиц, резвившихся посреди отбросов. На смену пустырям пришли хижины, которые столь же мало радовали глаз. Мимо экипажа проплывали магазинчики, таверны, ресторанчики и подозрительные кабачки; несуразные лавочки, рядом с которыми бродили голодные псы; постоялые дворы, где ютилась такая фауна, которую невозможно было бы описать ни в одном бестиарии; смрадные конюшни и не менее зловонные дворы с навозными кучами посредине. Днем это скученное, кишащее живностью пространство было переполнено разным людом: мелкими ремесленниками, каменщиками, столярами, плотниками, ярмарочными торговцами, старьевщиками, коробейниками, точильщиками, шарманщиками, мостильщиками, землекопами и жрицами любви. Сюда же, как мотыльки на огонь, слетались со всех уголков страны всякого рода авантюристы, жаждущие славы. Разбойники и бродяги грабили по харчевням сбившихся с пути прохожих. До самой Оружейной площади стояли лачуги, в которых ютились нищие. Площадь же представляла собой гигантскую стройплощадку, служащую вдобавок выгребной ямой. На проспекте Сен-Клу валялись дохлые кошки. Время от времени здесь проезжали разные важные персоны: прелаты церкви, послы, офицеры и землевладельцы. Все это скорее походило на огромный трактир, чем на окраины волшебного дворца, и лишь присутствие аристократов напоминало о том, что священная резиденция находится всего в двух шагах.


Таковы были подступы к Версалю. Уже сам по себе подъезд ко дворцу вызывал головокружение, так как здесь постоянно пахло мочой и калом. Каждое утро перед Министерским крылом, куда в этот момент везли Пьетро, колбасник резал и жарил свиное мясо. В самом дворце находилось около десяти тысяч человек, из них три или четыре тысячи придворных. Все они источали зловоние и потому опрыскивали свои белые руки духами, так что в кулуарах постоянно стоял легкий горьковатый аромат.

Карета остановилась на эспланаде дворца. Виравольта с улыбкой поблагодарил кучера и сошел.

«Ах! Версаль!..» – подумал Пьетро, делая глубокий вдох.

Но у него не было времени глядеть по сторонам.

– Следуйте за мной. Герцог ждет вас.

Снова он оказался в окружении солдат, вооруженных шпагами и мушкетами.

– Да, да. Иду.


Они прошли в передний двор. Он тоже отличался от безупречно чистой эспланады. Пьетро поглядывал на лавки, которых тут было невероятное количество. Людовик XV терпел их; в этот час они были закрыты, но в самое оживленное время дня в них торговали сувенирами и безделушками. Благородные дамы нанимали портшезы за три соля в день, чтобы не ступать по мостовым, покрытым навозом и соломой. На крыльце Министерского крыла обычно толпились ротозеи, просители и поверенные.

Солдаты из конвоя Пьетро отдали честь жандармам, несшим вахту перед Мраморным двором. Сам двор был совершенно безлюден. Не было видно стаек придворных, шептавшихся и рассуждавших о событиях, произошедших в это мрачное утро.

И все же утреннее безмолвие было нарушено.

Пьетро улыбнулся.

К нему семенил его любимый старый лакей Ландретто. Вид у него унылый, а волосы всклокочены.

– Я сразу сюда отправился, как только узнал через одного гвардейца герцога. Что же произошло?

– Эй ты, посторонись!

Но Ландретто не обратил внимания на угрожающий тон и продолжал идти с ними в ногу.

– Да, ну и вид у тебя, – сказал Виравольта своему бывшему слуге.

И в самом деле, физиономия Ландретто резко контрастировала с его одеждой из малинового бархата с золотым шитьем.

– И то хорошо, что ты хотя бы можешь идти прямо.

– Этой ночью, до того как вернуться сюда, я провел какое-то время в харчевне. Повсюду говорят, что настает конец!

– И как я вижу, ты пропустил стаканчик-другой, чтобы отвлечься от этих неприятностей…


Ландретто покачал головой. Виравольта сдержал улыбку. Ландретто был уроженцем Пармы и рано осиротел, как и сам Виравольта. Затем он бродяжничал на дорогах Италии, то нищенствуя, то занимаясь разбоем. В четырнадцать лет он поступил лакеем к мещанину из Пизы, затем к генуэзцу. Как-то вечером Пьетро повстречал его в Венеции. Лакей, уволенный своими господами, примостился в канаве и, надравшись кроваво-красного кьянти, признавался в любви звездам. Пьетро помог ему снова встать на ноги, и через какое-то время молодой человек поступил к нему на службу. Лакей оказывал ему неоценимые услуги, когда Пьетро трудился на благо Светлейшей Республики под псевдонимом Черная Орхидея, ведя расследования от имени дожа. «Черная Орхидея… Давно уже я не слышал, как произносят это имя», – подумал Пьетро. работая на Тайную королевскую службу, Пьетро часто использовал вместо подписи лишь простой инициал «В»; поэтому он не мог без ностальгии думать о том имени, под которым прославился.

Если Пьетро сумел сохранить величественную осанку, невзирая на возраст, то у Ландретто, напротив, появились морщины, он располнел и приобрел двойной подбородок. Вскоре после прибытия во Францию Виравольте пришлось уступить своего лакея королю. Хотя ему уже исполнилось сорок лет, Ландретто стал учителем верховой езды. Он имел определенные обязанности: отвечал за особый этап обучения пажей и должен был жить вместе с ними. Большинство из них были буйными подростками и сопротивлялись любым формам обучения. Во дворце Ландретто оказывали такие почести, какие отнюдь не были ему предопределены по рождению. В этом также помогли рекомендательные письма дожа и венецианских сенаторов. Покровительство канцлера, затем Сен-Флорентина, государственного секретаря, способствовали окончательному вознесению славного лакея на Олимп. В настоящий момент Ландретто предположительно являлся наследником одного из самых знатных семейств Пармы, по крайней мере на бумаге: благодаря этому он смог занять свой пост в королевских конюшнях при всеобщем благословении. Это был в некотором роде фиктивный пост. А для самого Виравольты это стало едва ли не оскорблением. В его глазах Ландретто оставался уличным мальчишкой, которого он подобрал в грязи.


– Ради всех святых, в чем вас обвиняют? – спрашивал Ландретто. – Они что, совсем рехнулись?

– По словам герцога, я замешан бог знает в какой афере. Очень скоро меня посвятят в подробности.

– Скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь? Я подожду.

– Ладно.

К Ландретто вернулись его былые рефлексы.

Перед тем как войти в помещение, где его ожидал д'Эгийон, Виравольта взглянул на крыло дворца, в котором располагались покои монарха.

Глядя на занавески из траурного крепа, он подумал: «Скорее всего, жить ему осталось недолго».

В эти мгновения король находился при смерти.


Мертвенно-бледный Людовик XV лежал в постели, не отрывая взгляда от оконных занавесок.

Когда во вторник 26 апреля во время ужина в Трианоне он не смог проглотить ни кусочка, он приписал свое болезненное состояние временной усталости. Но на следующий день у него начался жар, а еще через день его силой отправили в Версаль. Вначале он и думать не думал об оспе. Он считал, что, переболев оспой в восемнадцать лет, имеет против нее иммунитет. Первыми правду узнали придворные. И тут же начались козни и интриги: позиции клана мадам Дюбарри пошатнулись, а сторонники Шуазеля были приведены в состояние полной боевой готовности. Среди всех этих несчастий дочери короля во главе с Аделаидой проявили образцовое мужество. Они оставались в его покоях, чтобы поддержать его в этом испытании, пока он еще не знал, какой диагноз поставили ему светила медицинского факультета. То, что от него скрывали ист и иное положение вещей, безусловно, свидетельствовало о бережном к нему отношении, но, если бы эта игра затянулась, король Франции мог бы умереть без исповеди. К счастью, Людовик был способен прийти к заключению о своем состоянии и без посторонней помощи.

Оспа.

Пытаясь сосредоточиться, он смотрел на шторы.


Вечером 3 мая король вызвал к себе мадам Дюбарри, которую он ценил больше всех остальных. «Не будем повторять скандал Метца. Я принадлежу Господу и моему народу. Завтра вам следует удалиться». Фаворитке оставалось лишь поклониться. В тот же день, после службы, проведенной прямо в его спальне, король причастился в присутствии сто преосвященства де Бомонта и своего духовника, кардинала де ла Рош-Эмона. Однако в этот момент он еще надеялся поправиться, и даже позже, когда ему помогли добраться до окна, чтобы увидеть, как мадам Дюбарри садится в карету, увозящую ее к месту уединения в Рюэй. Но сейчас, когда перед ним проплывали эти образы – легкое колыхание ее платья, изящная ножка, белая рука, опирающаяся на деревянный проем дверцы, прощальный взгляд, брошенный на королевское окно, – у него больше не оставалось сомнений: это мимолетное видение его возлюбленной было последним. «Предаю себя Божьей милости! И твоей, Жанна Дюбарри, там, в ином мире, возможно!» Многие считали, что его любовница была позорным клеймом на облике Франции. Для него же в ней заключался едва ли не единственный смысл жизни. Это было именно так.

Занавески заколыхались, и образ графини постепенно померк.


За два дня до этого он потребовал своего духовника, от надежды переходя к смирению и черпая в серьезности момента неожиданное спокойствие. Несмотря на некоторую слабость характера, он был королем и христианином. Он исповедался в грехах аббату Моду. Конечно, в этом можно было усмотреть легкую исповедь, совершенную на смертном одре после целой жизни, прошедшей если не в насмешках над предписаниями Церкви, то в попытках обойти некоторые из них. И все-таки он был искренен. Он просил у Бога прощения за то, что его поведение компрометировало его народ. Никогда уже после этих признаний он не смог бы воссоединиться с графиней; но в то же время он обрел покой. Он нашел в себе силы прошептать своей дочери Аделаиде:

– Я еще никогда не чувствовал себя столь умиротворенным.


Людовик старался не закрывать глаза. Его голова раскалывалась. В висках пульсировала кровь. Боль пронзала все тело. Взор заволакивала мгла, которая была непохожа на ночную тьму. Из последних сил он пытался не отводить взгляда от пляшущего узора на шторах. За ними продолжалась жизнь. Стоит лишь повернуться, и он увидит мадам Дюбарри в расцвете ее молодости. Но… он был здесь не один. Кто же окружал его в предсмертные часы на этой театральной сцене? Скорее всего, здесь был аббат. Кардинал и врачи медицинского факультета… О, он их много перевидал, этих врачей в черных сутанах! Больше ему не хотелось никого видеть – просто зацепиться за эти шторы, забыть о короне, которая так давно тяготила его. Его взгляд помутнел – слишком сильный жар, слишком, слишком…


«Любил ли меня народ?» – задавал себе вопрос монарх. Какую память он оставит после себя? Его укоряли за шалости, за то, что он недолюбливал светскую жизнь. Но знали ли они, что представляет собой день короля? Вся жизнь подчинена протоколу и общественным ритуалам. Он был на престоле в течение пятидесяти девяти лет, из них самостоятельно правил тридцать один год. В эпоху «короля-солнца» все сверяли время по часам Мраморного двора, и каждый, у кого был календарь и часы, мог, по выражению Сен-Симона, и на расстоянии трехсот лье точно сказать, чем занят король. Ну да! Питая глубокое уважение к делу своего славного предшественника, Людовик XV почти не занимался нововведениями, если не считать оперный театр Габриэль. Но он попытался избавиться от некоторых предписаний этикета, предпочитая удовольствия, доставляемые вольным образом жизни. Он любил находиться в своих апартаментах с близкими людьми. Почти на полгода он исчезал в Парк-о-Серф, Шуази или Ла Мюетт. Разумеется, придворные не покидали дворец, который оставался центром власти, но они от нее отдалялись. Супруга наследника жить не могла без Парижа. Двор следовал за ней. И дворец пустел, оживая лишь во время торжественных праздников.


Наверно, он казался слишком вялым. Он потерял Квебек, не смог воспрепятствовать ослаблению Канады и Луизианы. В Атлантике все еще господствовали англичане, и он не смог спасти Новую Францию. К тому же ему не удалось подавить религиозные войны внутри королевства. Францию раздирали на части. Но, в конце концов, не все было так мрачно! Это он сделал так, что французское влияние все еще ощущалось по всей Европе; повсюду красовались маленькие Версали. Он завоевал Лотарингию и Корсику, защитил ученые общества, создал многочисленные высшие школы и королевские академии. Неустанно совершенствовалась система образования. У него была одна из лучших в мире администраций: управляющие финансами, чиновники ведомства, строящего мосты, служащие полиции, первоклассные инженеры! С помощью канцлера Мопу он взялся, правда, с некоторым опозданием, за дерзкие преобразования. Его ошибки были плодом упущений, а не неверных суждений. Он часто импровизировал, вновь возвращаясь к противостоянию с парламентом. Но самым главным было, скорее всего, то, что он пренебрегал своими символическими обязанностями. Он не стремился к общению, не прикасался к заразным больным. Он вел себя как обыкновенный деист[8] и деспот, равнодушный к мнению своих подданных. Не обращал он особого внимания и на этих философов, которые беспрерывно нападали на него, на него или на его режим, что было одно и то же.


«Боже, как мне плохо, как больно…»

Занавески мерно колыхались.

Несмотря ни на что, он старался быть искренним и справедливым. Положа руку на сердце, он, конечно, предпочел бы веселую компанию своих фавориток в Парк-о-Серф суровым министрам. Но, готовясь к переходу в иной мир, он думал, что для Франции и монархии он все же останется Возлюбленным.

Люди, сидящие возле его изголовья, люди, которых он уже мог различить, видели, как шевелились его губы, как он говорил сам с собой, как пытался слабо улыбнуться.

Возлюбленный…


– Господин маркиз Пьетро Виравольта де Лансаль!

Перед Пьетро распахнулись двустворчатые двери.

Обычно герцог д'Эгийон занимал иной кабинет, а не это импровизированное бюро, расположенное поблизости от королевских покоев, в Министерском крыле, и выходившее на Мраморный двор. Но из-за чрезвычайных обстоятельств, вызванных смертельной болезнью монарха, все обычаи были нарушены. В кабинете государственного секретаря царила атмосфера нервного возбуждения. На его письменном столе, украшенном золотыми гвоздями, громоздились пухлые папки. Другие теснились на книжных полках рядом с томами по географии, истории, праву и военной стратегии. На камине, рядом с холодно взиравшей бронзовой Дианой, была развернута карта Европы. Усеянный континентами глобус только и ждал, чтобы до него дотронулась чья-нибудь энергичная рука или обратил внимание один из сильных мира сего.

Герцог д'Эгийон стоял у окна перед слегка раздвинутыми шторами.

– Виравольта! Вот и вы.

Ледяным тоном он пригласил его присесть.


Пьетро всмотрелся в черты лица этого человека с такой своеобразной судьбой. Он был сыном внучатого племянника Ришелье и рано начал военную карьеру. Свирепый противник Шуазеля, самого влиятельного министра Людовика XV между 1758 и 1770 годами, он имел репутацию человека, враждебно относящегося к новым веяниям. Его взгляд был полон какого-то фальшивого чистосердечия, намекавшего на то, что этот опытный политик умеет ориентироваться в запутанных ситуациях. Но его живой ум и работоспособность искусно компенсировали склонность к авторитаризму, в чем его многие обвиняли. Когда он находился во главе двора в Бретани, монарх использовал его в борьбе против посягательств парламентариев на свои прерогативы, а также против идеи, в соответствии с которой парламент представлял собой «одно целое». Противостояние длилось, покуда парижский парламент не принял решение о самороспуске. При этом едва не было совершено преступление, заключающееся в оскорблении его величества! После многолетнего попустительского отношения этот эпизод заставил Людовика XV энергично сосредоточить в своих руках дела королевства.

Шуазель оказался в опале, Мопу стал канцлером, а аббат Террэй был назначен генеральным контролером по финансовым делам. И вот так был создан пресловутый триумвират: Мопу, д'Эгийон, Террэй. Хотя и подвергавшееся критике за суровость, это правление было, тем не менее, благоразумным и честным. Его приемы не пользовались популярностью, но обстановка изменилась: если раньше Людовика XV критиковали за разнузданность, то теперь его обвиняли в чрезмерной активности и даже тирании. Во время выступления едва замаскированной фронды он укреплял королевскую власть. Что касается сурового аббата Террэя, которого Виравольта прекрасно знал, так как много раз встречал в Версале, он оказался одним из лучших министров финансов за всю историю королевства.


Но в данный момент положение герцога д'Эгийона, государственного секретаря, военного секретаря и министра иностранных дел, было отнюдь не менее шатким, чем положение Виравольты. Несмотря на то что король долго поддерживал его, их отношения не всегда отличались добросердечностью скорее наоборот. В 1742 году Людовик XV увел у д'Эгийона любовницу. Злые языки поговаривали, что с тех пор герцог ему отомстил, тайно пользуясь услугами госпожи Дюбарри. Пьетро не знал, соответствовали ли эти слухи действительности. Одно было несомненно – свой пост в министерстве иностранных дел д'Эгийон получил по рекомендации Дюбарри. Он знал, что, если через несколько часов Людовик XV скончается, ему придется несладко. Королевой Франции станет Мария Антуанетта – а ведь Дюбарри была ее врагом! И партии конец.

Ах, политика… и любовь!

Виравольта был готов к худшему.


В напудренном парике, в камзоле, увешанном наградами, д'Эгийон стоял у окна. Затем он подошел к Виравольте. Касаясь подбородка одной рукой, другой он постукивал по столу, выдерживая паузу. И вот он перешел в наступление:

– И вы предали меня, Виравольта…

Тон был задан.

– Я никогда не участвовал в заговоре против вас, и вам это известно.

– М-да… – с сомнением в голосе пробормотал д'Эгийон.

Он пристально посмотрел венецианцу прямо в глаза.

– Пьетро Виравольта де Лансаль… человек, который привел в замешательство герцога фон Мааркена, посрамил il Diavolo[9] и спас дожа… Это ведь было всего несколько лет назад, не так ли?

– Время идет, ваше превосходительство, – произнес Пьетро.

– Обстановка непростая, как вам известно. Я уже долго откладывал разговор с вами, Виравольта… или, может, следует называть вас «В»?

Герцог сел.

– В тот день, когда я понял… Ах, боже мой… Черный кабинет… Тайная дипломатия, созданная по инициативе самого короля почти тридцать лет назад! Не очень приятно осознавать, знаете ли, что вас держат за полного идиота.

– Ваше превосходительство, все-таки не за такого уж идиота, раз вы догадались о существовании Тайной службы, в то время как ваши предшественники, и далеко не самые ничтожные из них, абсолютно ничего не замечали.

На лице д'Эгийона промелькнула улыбка.

– У вас всегда был особый талант к комплиментам, Виравольта. Без этого в вашем деле не обойтись, не правда ли?… Это вторая натура для всех придворных. В Венеции вы прошли хорошую школу. Сознайтесь, что и во Франции не так уж плохо…

Д'Эгийон сделал глубокий вздох.

– Ну а я, видите ли, военный. Дипломатией я стал заниматься уже поздно… Ах, Виравольта! Нет ничего удивительного в том, что Черный кабинет обратился к вам сразу после вашего приезда. Но вы служили слишком многим господам одновременно.

– Не потому ли пришли меня арестовать, что я недостаточно служил этой стране?

Нотки горечи – и дерзости – не ускользнули от внимания герцога. Пьетро тут же в них раскаялся.

Д'Эгийон продолжал:

– Позапрошлой ночью в Зеркальной галерее был обнаружен труп молодой женщины. Посреди Версаля. Бог знает, как он там оказался. Швейцарские гвардейцы вспомнили, что видели, как какой-то силуэт проскользнул из Зала Войны. Видимо, убийца был одним из своих и ждал подходящего момента. К великому счастью, труп был найден всего несколько минут спустя. Представьте себе, какой случился бы переполох, если бы утром его обнаружили придворные, а не гвардейцы! Нам удалось пресечь все слухи. Страшный недуг короля отвлек внимание от этого события – это тоже удача, если можно так выразиться. Девушку звали Розеттой. Она работала у парфюмера Фаржона. Возможно, вам известно, что господин Фаржон – один из главных поставщиков двора. – Но какое это имеет отношение ко мне?

Герцог положил на стол книгу.

Пьетро вопросительно посмотрел на него.

– Сейчас вам станет ясно.

Венецианец взял в руки том.


Это был толстый, покрытый пылью сборник. На обложке было напечатано красивым старинным шрифтом: «Басни Лафонтена». Переплет был из коричневой кожи. Обложку по всему периметру украшали арабески. Пьетро раскрыл книгу. Некоторые страницы были испачканы, истрепаны и подклеены. Это было полное собрание басен. Листая книгу, Пьетро заметил, что многие из них были обведены красным. Напротив каждой из них, на левой странице, располагались гравюры и гротескные карикатуры, часто смешные и детские, но прекрасно выполненные. Волк собирался сожрать ягненка, склонившегося над чистым ручьем; под жарким солнцем надрывался крестьянин, на которого смотрели его дети; Перетта спускалась по тропинке с кувшином молока на голове. На титульном листе значился год издания: 1695.

Внезапно Пьетро замер.

Перед его глазами была черная надпись, сухая и неровная… Посвящение.

«Пьетро Виравольте де Лансалю».


Он вновь поднял глаза.

– Но… я ничего не понимаю.

– Позвольте мне пролить свет на это дело… – сказал герцог.

Он встал.

– Этот старый том басен был оставлен у тела убитой. Вместе с запиской, которую я вам послал, и несколькими косточками, которые мы определили как косточки ягненка. Поставьте себя на мое место, Виравольта. Мне досталась окровавленная книга, король при смерти, тайный агент замешан в убийстве, совершенном в самом центре дворца… А сверх того еще и восставший из праха преступник. Сами понимаете, я не могу не задаться вопросом…

– Но, в конце концов, – сказал Пьетро, – этот Баснописец… Он мертв, я ведь его убил прямо здесь!

Д'Эгийон крутанул глобус.

– Ну что ж, или его воскресили… или кто-то присвоил себе его роль.


Лицо Пьетро омрачилось. Если в свое время личность Баснописца не представляла тайны, его портрет отличался противоречивостью. Это был некий аббат, Жак де Марсий. Поговаривали, что он был янсенистом,[10] до такой степени истовым, что даже принимал участие в инсценировках распятия, которые некогда устраивали наиболее ярые мистики в подземелье Сен-Медара. Некоторые обвиняли его в том, что, лишенный священнического сана, он под прикрытием аскетизма и благотворительности вымогал деньги у проституток. В соответствии же с самыми мрачными домыслами он участвовал в шабашах и других оккультных церемониях. Но имелись и свидетельства того, что он был набожным и честным, хорошо образованным, духовным человеком и подлинным аскетом, великим знатоком Паскаля. Ведь он помогал бедным, вплоть до того что мог приютить у себя самых обездоленных Аббат был членом одного или двух ученых обществ, но в их деятельности не было ничего тайного, и это членство скорее характеризовало его как просвещенного человека. О политических взглядах аббата де Марсия было известно следующее: он нелестно высказывался в адрес королевы Австрии Марии Терезии. Пьетро помнил, что за минуту до смерти он клеймил «гангрену Франции». Никто не сомневался в том, что аббат был неуравновешенным человеком, даже сумасшедшим; и конечно, он был уверен, что может спасти мир, балансирующий на грани катастрофы. Но каковы его подлинные мотивы? Было известно, что бывший аббат прихода Сен-Медар стал действовать самостоятельно, после того как неоднократно просил у короля аудиенции, но так ее и не удостоился. Однако было установлено, что он не представляет какую-либо партию или фракцию… А в его смерти никаких сомнений быть не могло! Но как же тогда?…

– Уверяю вас, я не имею об этом ни малейшего понятия, – проговорил Пьетро.

Герцог ответил, приняв обманчиво рассеянный вид:

– Тогда потрудитесь взглянуть на документ синего цвета, лежащий на моем столе.

Пьетро схватил папку с металлическими застежками.

– Перед вами полицейский рапорт, – сказал д'Эгийон. – На первой странице вы можете прочитать, какого рода эпиграммы циркулируют при дворе, невзирая на то что король находится при смерти. Об этом в данных обстоятельствах совсем не говорят. И тут мне удалось остановить кровопролитие и проявить усердие, перехватив все компрометирующие записки. Многие были обнаружены или в Салонах Дианы и Геркулеса, или в садах, или в оранжерее. Это напомнит вам о тех записках, которые вы находили в свое время, после прибытия будущей королевы во Францию. А вот эту мы обнаружили возле фонтана в Лабиринте.


И в самом деле, открыв папку, Пьетро прочел:

Свершив постыдные дела,

Людовик оставляет нас,

От горечи сошли с ума

Все шлюхи и рыдают в глас.

И вскоре на престол взойдет

Из дальней Австрии принцесса;

Пока же на досуге ждет

Она красавца ловеласа.

Супруг ее не годен ни на что,

Но с милой де Ламбаль своей.

Она утешится верней,

И унывать ей было бы грешно.

Герцог перестал вертеть глобус и поднял глаза.

– Мы подвергли анализу чернила и почерк. Это не дало никаких результатов, так же, как и осмотр книги басен, костей или других эпиграмм, получивших широкую огласку. Вы, конечно, отдаете себе отчет, в какой момент к нам попадают подобные записочки. И это уже далеко не первый раз, когда супруга наследника подвергается насмешкам…

В Версале эпиграммы являлись расхожей монетой. Ведь надо же было развлекать народ. Самыми коронными шутками были намеки на порочные отношения между Марией Антуанеттой и ее подругой, принцессой де Ламбаль. Иногда они зарождались в высокопоставленных кругах. В большинстве случаев эти клеветнические измышления оставались без последствий. Но на этот раз тон записки был гораздо более злобным. А обвинения Людовика Августа и будущей королевы в неспособности произвести на свет наследника престола били прямо в цель.

– Некоторые, – вновь заговорил герцог, – еще вообразят, что это я распространяю подобные вирши… или мадам Дюбарри! Несмотря на то что этот листок, как и другие, подписан Баснописцем.


Пьетро отодвинул эпиграмму и прочитал приложенный к папке рапорт.

– У нас есть основания полагать, что смерть молодой женщины, найденной в Зеркальной галерее, была особенно мучительной. У нее была перерублена щиколотка, Виравольта. Волчьим капканом. Следы веревки позволили нам установить, что затем ее подвесили на дереве. Бог знает, где… и что именно произошло. Баснописец, должно быть, прервал страдания бедняжки, перед тем как накинуть ей на шею веревку. Точнее, я надеюсь на это, так как труп, в том виде, в каком мы его нашли, был наполовину обглодан волками. Потом наш убийца спокойно перевез труп во дворец на тележке и оставил его в Зеркальной галерее. На паркете еще сохранились следы.

Виравольта ограничился кивком.

Герцог пригласил его обратиться к следующему документу.

– На том, что осталось от лица бедняжки Розетты, была мушка, вроде тех что изготовляют из черной тафты при помощи железного дырокола. Уж не мне вам объяснять, что означают эти мушки!

– Если мушка расположена возле глаза, она означает дурное настроение, – бормотал Пьетро. – Возле уголка рта она означает призыв к поцелую… На губе – лукавство, на щеке – галантность, на носу – дерзость, на лбу – величественность, на нижней губе – деликатность…

– Мушка Розетты была украшена инициалом «Б», то есть Баснописец, и она была наклеена на прыщик.

– В общем, укрывательница… – мрачно проговорил Пьетро.


Выдержав паузу, он достал из кармана письмо на бычьей шкуре, которое ему передали от герцога во время ареста.

– А это? Мне на мгновение показалось, что это кожа…

– Нет, это бычья шкура. А буквы, напротив… Это человеческая кровь. Кровь малышки Розетты. Мы обнаружили этот пергамент на ее теле, вместе со сборником басен. Лафонтена, само собой разумеется. «Волк и Ягненок». Отсюда и косточки, и все остальное. Кто-то хочет проучить нас! «У сильного всегда бессильный виноват…» И как вы могли констатировать, Баснописец приглашает вас лично вступить с ним в какую-то игру в кошки-мышки.

– Почему меня?

– Но ведь вы же агент Тайной службы, не так ли? Молодой осведомитель Батист Ланскене тоже получил свою басню. Этот парень был… любовником Розетты.

Д'Эгийон взял в руки миниатюрный портрет молодого человека.

– Но… Мне кажется, я его знаю, – проговорил Пьетро.

– Это меня совсем не удивляет! Он служил осведомителем у графа де Брогли. И тоже работал у Фаржона. Он был отравлен… духами.

Виравольта изумленно взглянул на герцога.

– Духами? Но как это?…

– Детали вы найдете чуть ниже. Я говорил вам, что и у Ланскене была своя басня. Как у всех убитых агентов. Не исключено, что у него в запасе есть басня и для вас…

– У него их, видимо, десять. Десять, о которых он меня лично оповещает… и которые он мне предлагает предотвратить. Десять убийств? Десять капканов, которые нужно вовремя обнаружить? У меня такое впечатление, что я приглашен на какой-то странный, патологический спектакль… Но нет никаких указаний ни на то, что он будет разыгрывать свои басни по порядку, ни на то, что он сообщил о них только мне одному. Возможно, он раскрывает эти карты, чтобы ввести нас в еще большее заблуждение. Вы сказали: у всех убитых агентов?

– Да. Вы не первый, кто получает том басен. В рапортах есть подробности о каждом… Я предлагаю вам с этим ознакомиться! Так как именно к этому я и вел дело. Взгляните на следующие документы. 21 марта 1774 года. Смерть Беккарио по прозвищу Барон в Со, он там ужинал в харчевне. 1 апреля – смерть Фанфрелюша, которого называли Бубновым Королем, находившегося с поручением в Трев. 4 апреля – смерть мадам де Буареми по прозвищу Змея сразу после романтического свидания, под которым следует понимать еще одну миссию в Эпине. 12 апреля – скоропостижная кончина в Лондоне Манергюса по кличке Метеор.


Пьетро начал понимать. Даже если он не знал лично каждого из названных лиц, их псевдонимы были ему знакомы.

– Агенты, это так, – только и сказал он. – Но исключительно агенты Тайной королевской службы. Кто-то стремится нас уничтожить. Всех агентов Тайной службы, одного за другим! Кто-то, представляющийся как Баснописец. Но я не понимаю, ведь если Тайная служба распущена…

– Но распущена ли она, Виравольта? – спросил Д'Эгийон, пронзая его взглядом.

Пьетро не опустил глаза.

– Поверьте в мою искренность, ваша светлость. Я и сам точно не знаю. С тех пор как граф де Брогли оказался в опале, я не получал от него никаких известий.

– Неужто? Никаких шифровок? Ни записочки, объявляющей всеобщий сбор?

– Нет, уверяю вас, – сказал Пьетро.

– Виравольта… Вы замечаете парадокс?… Я здесь в очередной раз обязан защищать интересы супруги наследника, которая, однако, меня ненавидит, а также заботиться о безопасности агентов, которые всегда были в заговоре против меня. Завтра Мария Антуанетта станет королевой, и то, что происходит сегодня, ничего хорошего мне не предвещает. Неизвестно по какой причине, но Баснописец ополчился против узкого круга королевских агентов. Скоро дело дойдет до королевской четы. А Баснописец, возможно…

– …один из нас.

– А может, и сам Брогли, кто знает. Иными словами, ваш начальник, осмелюсь сказать. Ваш теневой император! Тот, кто в любом случае будет противиться роспуску Тайной службы. Или тот, кто захочет отомстить? Разве что речь идет об иностранном агенте, который пытается воспользоваться ситуацией, чтобы нас дестабилизировать… Кто-то из придворных? Мне здесь решительно ничего не ясно. Людовик XV умрет, и его внук займет его место. Он ничего не понимает в Делах. На сегодняшний день монархия пошатнулась. Я знаю, что вы симпатизируете философам и энциклопедистам. Что бы об этом ни говорили, но король держал их под контролем, и Вольтер нас поддерживал. Но вы также знаете, сколь многочисленны враги короля среди судей, лож и парламентов…

– Но ведь речь не об этом, не правда ли?

Д'Эгийон с интересом посмотрел на него:

– Продолжайте.

Пьетро прищурился.

– Если кто-то присвоил себе прозвище Баснописца… Этот человек, бесспорно знает о его существовании.

– Что означает…

– Что он… из своих. И что он знает весь Версаль! Если он смог проникнуть в галерею среди ночи… Возможно, он ежедневно бывает здесь, в самом дворце!

– Что дает нам десять тысяч потенциальных подозреваемых! Виравольта, вы же знаете, сколько здесь всяких служащих, лакеев, жандармов, пажей, наездников, поваров, садовников, архитекторов, не говоря уже о придворных или посетителях, которые разгуливают по всему дворцу.

Герцог наклонился:

– Я предлагаю начать с вас.

Пьетро выдержал его взгляд.

– Вы вряд ли всерьез думаете, что я причастен к подобному безумию…

– Разумеется, нет… Но объясните мне, зачем надо было вас называть? Каков мотив? Личная вендетта? Политика?

У Пьетро больше не оставалось сомнений относительно того, как ему следует поступить.

– Доверьте мне расследование.

– Простите?

Пьетро наклонился.

– Ведь это то, чего вы хотите, не так ли? Зачем ходить вокруг да около? Этот арест… Вы же ни секунды не верите, что я замешан в какой-то странный заговор против вас, двора или короля? Тогда доведите свою мысль до логического конца. Баснописец приглашает меня сыграть с ним? Ну хорошо, доверьте мне расследование… но тайно.

Д'Эгийон хищно улыбнулся.

– Я вижу, что мы начинаем понимать друг друга. Найдите мне Баснописца, уладьте это дело, и вы достойно выйдете из этой сложной ситуации. Но если вы меня разочаруете или будете вести двойную игру, я вас уничтожу, Виравольта. Новые правители в конце концов узнают об этих эпиграммах и не станут их долго терпеть. Придется искать козла отпущения. И его будет легко найти в вашем лице, а также в лице Шарля де Брогли. Что касается меня, то со мной уже покончено, по крайней мере, мне поздно разыгрывать комедию. Но наш будущий Людовик XVI ничего не знает о Тайной службе и ее деятельности. И этого мне может хватить, чтобы нарушить равновесие. У меня в наличии труп, к тому же названо ваше имя, и больше ничего не требуется. Так что будем предельно откровенны. Если меня постигнет неудача, она постигнет и вас. С Брогли мне удалось расправиться, не забывайте об этом. Я иду по тугому канату, но я все еще министр.

И он опять улыбнулся, хотя в этой улыбке таилась горечь.

– И само собой, ни слова Марии Антуанетте.


На мгновение сердце Пьетро забилось сильнее. Мог ли он и в самом деле поверить в угрозу д'Эгийона? Перед ним предстал призрак венецианской тюрьмы для государственных преступников, в которую он был некогда заточен. У него есть опыт тюремного заключения. Стоило ли на этот раз отведать еще и Бастилии? Эта мысль его отнюдь не прельщала. Конец Тайной службы был более чем реален. Будущий король, скорее всего, ужаснется, обнаружив Черный кабинет… Решит ли он с ним покончить и обвинить Брогли и его агентов? Пьетро не имел права на ошибку: однажды он уже стал жертвой государственных интересов… и у него не было ни малейшего желания снова ею оказаться.

Взгляд государственного секретаря был красноречив.

«Бесполезно делать вид, что я не замечаю поднесенного к моему горлу лезвия ножа, к тому же весьма острого», – подумал Виравольта.

Он стиснул зубы.

Опять взглянув на Виравольту, д'Эгийон продолжил:

– Отправляйтесь к господину Марьянну из Королевского ведомства. В его обязанности входит рассматривать проекты изобретений, которые поступают к нам со всех уголков страны. Бьюсь об заклад, что он может быть вам полезен, но думаю, что вы это уже и так знаете… Затем навестите этого парфюмера… Жан-Луи Фаржона. Он является поставщиком двора и госпожи Дюбарри, и у него служили Розетта и Батист Ланскене.

Герцог открыл ящик и достал из него флакончик, наполненный пурпурной жидкостью.

– Вот духи, которые вдохнул юный Батист. Вероятно, Фаржон сможет вам больше сообщить об их составе… Но не забывайте, что сам парфюмер находится в списке подозреваемых.

Пьетро взял флакон. Его содержимое переливалось перед его глазами.

Он не осмелился открыть его, чтобы не вдохнуть смертоносные пары. Ему все же не верилось, что можно кого-либо убить, просто заставив человека подышать таким веществом. И в самом деле, господина Фаржона можно было о многом порасспросить.

– Что касается де Брогли… – продолжал д'Эгийон, – постарайтесь с ним поговорить и выяснить, имеет ли он какое-либо отношение к этому делу. Хоть он и в ссылке, он не мог не заметить исчезновений своих агентов. Я не получил никаких новостей о шевалье д'Эоне, Бретее или Верженне. А кроме того, многие из его агентов мне незнакомы. Разыщите их, предупредите наиболее достойных, будьте настороже. И выясните, кто же этот Баснописец.

Они помолчали, затем Пьетро проговорил:

– Последнее. Как вам удалось так много узнать о Тайной службе… и обо мне?

Д'Эгийон протянул ему рапорт, лежавший на его столе.

«Четырнадцать часов. В карете, запряженной четверкой лошадей, В. едет из Версаля в Сен-Жермен-ан-Лэ в компании госпожи А. С. и К. Пятнадцать пятьдесят. Карета достигает опушки леса».

Пьетро натянуто улыбнулся, стараясь скрыть свое недовольство.

– Мы этим занимаемся всего несколько месяцев, – сказал герцог, – но и этого оказалось довольно.

– Сообщите, кто именно наблюдал за мной.

– Дипломатическая тайна.

Иными словами, все за всеми шпионили.

Д'Эгийон наклонился.

– Инициатива за вами, Виравольта. Но между нами мы не будем использовать ваш обычный псевдоним. Это «В» вместо Виравольта хорошо подходило для Черного кабинета. Подыщите что-нибудь другое… Вы что-нибудь придумаете?

Пьетро задумчиво смотрел на него.

– Возможно.

Герцог встал. Пьетро последовал его примеру, но медленнее. Уже на пороге кабинета он обернулся.

Д'Эгийон смотрел ему прямо в глаза.

– Будьте верны мне, Виравольта. – Помолчав, он добавил: – И последнее… Каждый раз Баснописец оставлял еще один подарочек, помимо своих стихов.

– Что же?

– Розу, мой друг. Красную розу.

Виравольта поднял бровь. Д'Эгийон улыбнулся.

– Виравольта, я был бы вам…

Герцог похлопал его по плечу.

– Я поймаю его лично.


Швейцарские гвардейцы скрестили алебарды за спиной Виравольты. Ландретто поджидал в соседнем салоне. Бывший лакей тут же засеменил к нему.

– Ну? Что происходит?

– По крайней мере, я на свободе, – сказал Пьетро. – Пока.

– Почему же вас арестовали?

– Мое имя нашли на трупе. Гм…

– И?…

– Я вывернулся, взяв на себя расследование дела, по которому меня пытались обвинить.

– Это вполне в вашем духе. Чем я могу быть полезен?

– Пока ничем. Я не хочу втягивать тебя в это. – Пьетро нахмурился. – Но будь начеку. Мало ли что…


Оставшись один в своем кабинете, д'Эгийон долго смотрел перед собой. Бледный и усталый, он оглядел папки, скопившиеся вокруг. Резким жестом он повернул глобус.


Четыре года назад, май 1770 года Атака по-австрийски | Десять басен смерти | Сокровища господина Марьянна