home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Resurrexit!

Собор и холмы Реймса

Церемониал не менялся уже семьсот лет.

В этот день, 11 июня, в шесть утра, Людовик, бледный, как воск потухшей свечи, собрал все свои силы, чтобы встретить один из самых долгих и самых мучительных дней своей жизни. Он был одет в сутану из серебристого сукна, а на голове у него была трехрогая шапочка из черного бархата, к которой был прикреплен пучок белых перьев и хохолок цапли. Он сдержал кашель, когда ему объявили, что в архиепископский дворец, где он остановился, прибыли прелаты с зажженными свечами. Перед ними шествовали дети из хора; каноники выстроились в две шеренги. Уже раздавалась музыка, исполняемая столичными музыкантами, и доносилось пение певчих главного собора. С момента его пробуждения вокруг его ложа собрались самые высокопоставленные придворные, одетые в причудливые костюмы. Людовик еще возлежал и придворные все еще окружали его, когда главный певчий дирижерской палочкой постучал в дверь спальни.

В спальне главный камергер, приложив руку к сердцу и выпрямив спину, сделал шаг и произнес:

– Кого вам нужно?

– Короля!

– Король почивает.

Прошло несколько секунд, затем главный певчий вновь постучал.

Повторился такой же ритуал, и певчий постучал в третий раз.

– Кого вам нужно?

– Нам нужен Людовик XVI, которого Бог пожаловал нам в короли!

«Ладно… Теперь дело за мной», – сказал себе Людовик, сглатывая слюну.


Дверь открылась.

Прелаты подошли к постели, приподняли монарха и поставили его на ноги. Каждое действие было символичным: пока он не был помазан сакральным елеем, предполагалось, что король спит, и Церковь должна была разбудить его и отвести к алтарю. Во дворе архиепископского дворца собрался кортеж – солдаты швейцарской гвардии французского короля, гобои, барабаны и трубы, флейты и дудки, камергеры и свита, телохранители, воины, вооруженные алебардами, и кавалеры ордена Святого Духа.

Среди них находился Шарль де Брогли, со спокойным выражением лица и приподнятой бровью.


Людовик наконец вышел из спальни; у него был заспанный вид. Проходя под аркадой архиепископского дворца, он приободрился, чтобы лучше соответствовать своему положению – в самом центре мироздания. За его продвижением наблюдали двое гусаров, а неподалеку восьмидесятичетырехлетний коннетабль, господин де Клермон-Тоннер, наклонился к своему соседу, спрашивая его дрожащим голосом, хватит ли монарху сил выдержать все обряды сегодняшнего дня. Как только король занял свое место, кортеж тронулся. Епископ Лаонский, потрясая митрой и крестом, бранился с епископом Бове о том, кто из них должен шествовать первым, и их потасовка уже стала привлекать внимание публики. Они вышли за ворота и направились по огромному проспекту, по обе стороны которого в тишине этой новой зари преклоняли колени бесчисленные подданные, образовав под листвой деревьев нечто вроде почетного караула, уходившего за горизонт.

Народ приветствовал своего короля.


Мария Антуанетта оделась, когда за окном стояла еще ночь. В пять тридцать она была уже в соборе. Первые приглашенные начали занимать места примерно с четырех часов. Она вошла и также направилась к своему месту на трибуне, рядом с дамами Королевского ведомства. Анна Сантамария, роскошно одетая, в платье с фижмами и огненно-оранжевым лифом, с переливающимися на груди бриллиантами, прибыла одновременно с королевой. Она вошла вслед за ней в сопровождении Козимо со шпагой на боку.

В этот день славы все пространство собора преобразилось. Коринфские колонны заслоняли столбы нефа, между которыми под кессонами потолка были установлены ложи. Повсюду были натянуты пышные драпировки из фиолетового атласа и темно-голубого бархата с вышитыми королевскими лилиями и золотым позументом. Церемония обещала быть очень продолжительной, поэтому за трибуной, на которой располагалась королева, Ведомство развлечений обустроило настоящие апартаменты, оснащенные всеми необходимыми удобствами, включая «английский кабинет» из красного дерева с ловко придуманным гигиеническим фонтанчиком. Из-за избытка украшений в этом помещении, превращенном в помпезный зал, клирос казался совсем крошечным, как дешевенькая золоченая бижутерия, попавшая в роскошный сосуд.

Все взоры были устремлены на королеву.

А сама Мария Антуанетта не спускала взгляда с крыльца.

Она ждала…


И он прибыл. Повсюду, где он проходил, люди вставали на колени; затем он оказался перед собором. В волнении он посмотрел на статуи, украшающие крыльцо, сделал последний вдох и вошел в храм. Его сердце готово было выскочить из груди. Он потел. Голова раскалывалась.

Он появился в лучах света на паперти в длинной серебряной мантии. Огромный орган изверг торжественную и радостную мелодию. Оркестр из ста музыкантов вибрировал в унисон. Король вздрогнул. Мария Антуанетта поднесла руку к сердцу.

Людовик вошел внутрь – двери за ним затворились.

Он шел между двумя епископами.

Чей взор, если не королевский, смог бы с большей точностью проследить за беспорядочным вихрем, который поднялся вслед за тем? Но действительно ли видели его очи, понял ли он что-либо из того, что происходило в этот день? Какое смятение завладело его душой? Пять часов. В течение пяти часов он будет скорее марионеткой, чем человеком, и однако эта церемония вознесет его высоко над обычными смертными. Его уже раздевали и вновь одевали-, чьи-то руки трогали его, толкали вперед, теребили, поворачивали снова и снова. Людовик был намерен исполнить все безукоризненно, но он скорее пошатывался, чем грациозно перемещался. Он боялся споткнуться. Тех уроков, которые по инициативе Марии Антуанетты ему дал Гардель из Оперного театра, оказалось недостаточно для того, чтобы выработать у него безупречную осанку. Но он изо всех сил пытался сосредоточиться, чтобы отогнать эти мысли и по мере возможности насладиться уникальным моментом.


Принесли сакральный сосуд с елеем. Король растянулся на полу, раскинув руки крестом, поднялся, затем простерся на длинном квадратном куске фиолетового бархата, в сопровождении архиепископа Реймса. Архиепископ встал, хрустя суставами, а Людовик остался коленопреклоненным. Архиепископ сел напротив него.

Настал момент освящения.

Монарху расстегнули куртку и сорочку, он предстал для ритуального миропомазания елеем.

Лоб. Ты король Франции, посланник Бога! Живот. Ты самодержец-чудотворец. Спина, плечи. Ты сын Христа! Руки. Кисти. Он казался преображенным. На нем была благодать. Реймсский архиепископ вопрошал короля, готов ли он защищать Церковь и сохранять ее привилегии. Архиепископы Лаона и Бове приподняли его для произнесения клятвы. Как повелевала традиция, они обратились к присутствующим с вопросом, принимают ли они Людовика XVI в качестве своего короля.

Трибуны ответили глубочайшим молчанием.

Это молчание означало «да».

Он с жаром произнес клятву.


Греческий огонь.

Конечно, Пьетро слышал об этом. Говорили, что он был изобретен около 670 года. Секретная формула его состава приписывалась Каллинику из Гелиополя в Сирии, или же в Египте, по версии Кедрена. Видимо, он получил ее в результате торговых контактов с китайцами. Эта воспламеняющаяся смесь обладала одним невероятным свойством: она горела при соприкосновении с водой. Именно «жидкий огонь» позволил в 960 году Никифору Фоке при поддержке двух тысяч кораблей нейтрализовать сарацинских пиратов с Крита; во время осады Константинополя он помог византийцам оказать сопротивление Омейядам, а Константину IV повернуть вспять армии халифа Йезида. Византийцы передавали этот секрет из поколения в поколение с бесконечной осторожностью. Как говорили, небесный огонь распространялся во всех направлениях и мог даже пожрать камень. Хроники древних сражений полны самых необычайных описаний. Сотни византийских кораблей брали на абордаж сарацинский флот, в то время как взрывающиеся шары поглощали паруса и мостики в сопровождении взрывов, едкого дыма и ядовитых паров! Жуанвиль рассказывает, как кавалеры ордена Святого Людовика во время крестовых походов бросались на землю и взывали к Всевышнему при виде огненных комет. В 1204 году, когда армия крестоносцев осадила Константинополь, арабы открыли свойства серы и черного пороха и стали использовать огонь не только на море, но и в битвах на суше. Греческий огонь был в употреблении вплоть до XIV века. Но после взятия Константинополя в 1453 году состав этого абсолютного оружия был утерян. До тех пор пока со свалки истории его не выудил этот господин Дюпре, о котором упоминал Августин Марьянн, и не подал королю свою записку в 1759 году…

И вот жидкий огонь вновь возрождается!

Пьетро казалось, что перед его глазами мелькают языки пламени.


Он мчался галопом с не отстававшими ни на шаг драгунами и мушкетерами, огибая собор и город с восточной стороны. Они скакали по ущелью к холмам, возвышавшимся вокруг города, под прикрытием тенистого леса, который располагался рядом с засаженными виноградными лозами склонами. Лошади хрипели, из-под копыт летели комья земли. Пьетро на мгновение замедлил бег коня, чтобы сориентироваться. Сейчас они находились над городом и над собором, едва ли на расстоянии одного лье. Они поднялись еще выше – и в конце концов Пьетро понял, что не ошибся. С паперти собора, из центра города разглядеть их было невозможно, но они были здесь. На склоне находилось около сотни мужчин. Пьетро был ошеломлен, но у него не оставалось времени подробнее разглядеть устрашающее орудие, которое они установили на вершине холма. Эти причудливые механизмы, как осознал венецианец, напоминали те, которыми в прошлом были оснащены корабли византийцев. Как в былые времена на кораблях, свинцовые или медные жерла сокращали адскую дистанцию, приближая мишень к глотке льва или морского чудовища, готового вылить на врага поток огня. Другим концом жерла были опущены в огромные котлы, наполненные жгучей смесью, которую приготовляли у него на глазах. На склоне холма была укрыта дюжина этих стволов. Каждый обслуживало четверо человек, одетых в черное, готовых пролить этот пламенный и смертельный огонь на собор и на весь город!


Глаза Пьетро расширились от ужаса. Жерла могли поворачиваться вокруг своей оси и следовать за превратностями боя по воле тех, кто ими управляет. Как будто для равновесия, рядом с ними были установлены пушки, которые, видимо, должны были напомнить, что на смену небесному пламени пришло другое пламя – черного пороха.

– По моей команде огонь! – не теряя ни секунды, завопил Пьетро.

Пьетро вторгся в скопище врагов, словно собака, выскочившая посреди игроков в кегли. В панике повсюду носились, ржали и вставали на дыбы лошади. И вдруг Пьетро увидел их – Баснописца в капюшоне, верхом на кобылице цвета воронова крыла, а рядом с ним, у самого края косогора – лорда Стивенса. Венецианец спрыгнул с коня, одной рукой выхватывая из ножен шпагу, другой – пистолет. Несмотря на сумятицу, мушкетеры последовали его примеру. Внезапность нападения сыграла свою роль. В течение нескольких секунд все находились в замешательстве. Люди Баснописца обменивались озадаченными взглядами, холм содрогался, как под натиском бурных валов. Затем тут, в нескольких сотнях метров от собора, этого святилища, где собралось все, что было во французском королевстве благородного и великого, развернули сифоны, скорректировали пушки, выхватили сабли и пороховые шашки. Баснописец поднял на дыбы свою кобылицу и в свою очередь вынул оружие.

– Ну а сейчас наш ход! – крикнул Пьетро.

Холм воспламенился.


Король продолжал подчиняться и по мере своего обнажения парадоксальным образом приобретал все новые качества. Он вновь надел тунику, далматику и плащ. Потом настал момент, которого ожидали, на который уповали все собравшиеся. Совершающий богослужение подошел к коленопреклоненному перед алтарем Людовику, а корону торжественным жестом подняли на высоту вытянутой руки. Это была диадема Шарлеманя и монархов Франции. Как было заведено со времен Филиппа Августа, двенадцать пэров приблизились и, образовав круг, дотронулись до нее перед тем, как она коснулась королевского чела. В это мгновение, длившееся целую вечность, протянувшееся до самого конца Истории, Людовик XVI, у которого пересохло горло, принимая этот немыслимо тяжелый головной убор, не смог сдержать гримасы…

– Она… она слишком давит!

И его фраза запомнилась навсегда.

Тут же тяжелую корону заменили иной, усыпанной бриллиантами, сверкающей, изготовленной специально для него.

Настала очередь меча Шарлеманя, который принесли на бархатной подушке.

Меч Шарлеманя!

Он взял его в руку и поднял острием к небу.

А сейчас стоя!

На ногах у него были легкие башмаки с золотыми шпорами.

На пальце – кольцо властелина.

В свободной руке скипетр.

За ним простиралась горностаевая мантия с тридцатью вышитыми золотой нитью узорами.

Все сливалось перед его глазами. Это было настоящее пекло. По четырем ступеням он поднялся к поджидавшему его трону, у которого не было ни спинки, ни подлокотников, так как теперь монарх больше не нуждается в опоре. Он был вручен Богу и своему народу! Поднявшись, он обернулся и наконец – наконец-то! – сел.


Вначале казалось, что гул поднимается из глубины веков. Затем он стал более ритмичным, к нему присоединился звон колоколов. И вдруг началось извержение. Гремели фанфары, воспламеняли воздух симфонии, давали ожесточенные залпы пушки, оглушительно били колокола. Двери собора распахнулись, и народ, как ручей, как радостная река, потек отдавать почести своему королю. Одновременно открывали золоченые клетки, приготовленные для этого случая: под своды собора взмывали сотни птиц, они били крыльями, носясь в вышине между колоннами, стайками обезумевших ангелов пролетая перед витражами. Очарованная толпа разражалась радостными возгласами. Король блистал в своей синей мантии, подбитой мехом горностая и украшенной золотыми лилиями; он восседал на троне, держа скипетр и жезл правосудия, и по всей Франции, старшей дочери Церкви, люди, выпятив грудь, без устали кричали: «Рождество! Рождество! Да здравствует король! Рождество! Да здравствует король!»


С этого момента невозможно было больше сдерживать свои эмоции. Из глубины собора раздался крик Марии Антуанетты, королевы, да, королевы! Она разразилась рыданиями на своей трибуне под гром аплодисментов, поднимающихся отовсюду. Людовик смотрел на нее со своего трона; в течение всей церемонии он нуждался в ее поддержке, посылая ей радостные, хотя и тревожные улыбки, но сейчас он глядел на нее нежным заговорщическим взглядом. Она сквозь слезы ответила ему тем же. Господин де Клермон-Тоннер, коннетабль Франции, который пришел забрать меч Шарлеманя, от усталости споткнулся и растянулся на полу во весь рост. Анна Сантамария не смогла сдержать смех; она подмигнула Козимо, находившемуся на другой стороне трибуны. Архиепископ Реймса вздохнул, и черты его лица разгладились, но в глазах заблестели слезы. Юный граф д'Артуа уронил из-за этого свою корону и чертыхался, ожидая, когда ее поднимут и попадут ему. Посланник Триполи с рыданиями преклонил колени. Артиллерийские залпы посылали в небо пороховые облачка, раздалась мушкетерская стрельба, одновременно зазвонили колокола церквей, аббатств и монастырей.

Франция родилась заново.


А на соседних холмах налет, учиненный Виравольтой, драгунами и мушкетерами, превратил всю местность в невообразимое поле боя.

Овладевая изобретением, возвращенным ими из небытия, солдаты Стивенса и Баснописца, как и их отдаленные византийские и сарацинские предшественники, изучили все способы его применения. К тому же их пиротехники были снабжены невиданным оружием. Некоторые сжимали «ручные ракеты»; их залпы были подобны грому и освещали все вокруг огнями, оставлявшими при падении длинный след перед тем как разорвать бок ржущей от испуга лошади, воспламенить нагрудный крест мушкетера или же повалить королевского драгуна. Другие метали бомбы, содержащие воспламеняющуюся смесь, которые взрывались у самой земли, выпуская снопы ужасных вспышек. Это были те самые маленькие «ручные ракеты» из стекла или глины, которые некогда можно было увидеть у торговцев диковинками на базарах Смирны, Бейрута или Дамаска. По запальному фитилю огонь поступал внутрь полых сосудов в форме сосновой шишки, затем солдат бросал ракету, и она разрывалась на тысячи кусков.

– Это сон, – повторял Пьетро, покачивая головой.

Его клинок просвистел, он поднял его к небу, и металл как будто зазвенел. Пьетро снова бросился в бой.

– За мной!

Он сражался как дьявол. Стивенс с Баснописцем намеревались накрыть собор со всеми собравшимися лавиной огня; так как их планы были нарушены, пиротехники пытались развернуть пушки и сифоны в направлении атаковавших. Чтобы не дать им выстрелить, повсюду солдаты Виравольты бросались в рукопашную. Греческая смесь направлялась по гибким трубам и извергалась с помощью механизма, напоминающего нагнетательный насос; она загоралась у трубных отверстий, к которым подносили упаковки пакли, пропитанной воспламеняющейся жидкостью Со всех сторон ярко блестели попавшие в огонь алебарды клинки и стрелы. К небу поднимались клубы дыма, придавая этой битве вид сражения под предводительством какого-то демона, поднявшегося из преисподней. Посреди взрывов серы, пороха и селитры иногда взлетали на воздух и сами бойцы. Как переспевшие фрукты, лопались бочки.

Пьетро, сброшенный с лошади на землю, изо всех сил ударил по одной из бочек, так что она завертелась.

Чуть дальше собирались выстрелить из сифона, все еще нацеленного на собор.

В ярости Баснописец рявкнул нечеловеческим голосом:

– Стреляйте! Вы что, оглохли? Стреляйте!

Пьетро хватило трех ударов шпаги, чтобы уложить всех троих пиротехников. Но паклю уже подносили другие. Пьетро не успел помешать им, и он во всю мощь ударил ногой по стволу с огнедышащим дулом. Выбитый из пазов, ствол в считанные доли секунды взметнулся вверх, заняв почти вертикальное положение, так что огненная смесь изверглась… в небо над головами сражающихся.

Вира вольта переглянулся с окружавшими его солдатами.

– Нет. НЕТ!

Все стремительно бросились врассыпную.


Жидкий огонь дождем обрушился на то самое место, где они только что стояли, и поджег насос и котел. А неподалеку смесь раскидывала вокруг черные и красные языки. Она устремлялась между травами, извивалась по земле, подобно вязкой вулканической магме. Крошечной веточки было довольно, чтобы загорелось вещество, которое до того избежало воспламенения. Когда Пьетро оказался лицом к лицу с Баснописцем, земля как будто вдруг загорелась под воздействием извержения. Вокруг них все еще растекался во все стороны греческий огонь, искрящийся и быстрый, принимающий форму пламенных трезубцев и похожих на лаву полос. Огонь настиг десять человек в одну и ту же минуту, не делая различий между союзниками и врагами, и они мгновенно прекратили битву и с воплями покатились по земле. Другие пытались укротить этот смерч, но безрезультатно. Обезумевшие лошади с полными ужаса глазами бросались врассыпную, роняя пену на удила. Черные и серые мушкетеры, спешившись, вступили в бой. Злобно улыбаясь, Пьетро приготовился к схватке. За силуэтом в капюшоне он вдруг заметил Стивенса, разворачивающего своего коня и направляющегося сквозь деревья к опушке леса.

Он улепетывал!

– Однако… Он смел, но не безрассуден, – бросил Пьетро. Баснописец на мгновение повернул голову, затем вновь посмотрел на Виравольту.

Он хранил молчание под своим темным капюшоном. Выстреливший сифон начертил за ними дорожку из жидкой горящей лавы; от нее, как факел, зажглось дерево. Несколько раскаленных капель упало рядом с венецианцем. Пьетро пригнулся, чтобы не попасть под перекрестный ракетный огонь, затем окунул клинок своей шпаги в котел, еще содержавший половину взрывчатой жидкости. Баснописец немедленно сделал то же самое. Оба погрузили клинки в один из ближайших языков пламени. Клинки загорелись.


Жар становился невыносимым, от дыма першило в горле. Наполовину обгоревшие мушкетеры шатались и падали с оружием в руках. Другие с криками бежали, напоминая живые и негасимые факелы. Среди этого хаоса Виравольта продолжал поединок с Баснописцем. Их клинки скрещивались с лязгом, их легчайшие соприкосновения рождали ворох искр; шпаги мелькали в воздухе вслед за движениями соперников, рисуя огненные арабески.

– Ты неплохо обучен, – бросил Баснописец.

За их спинами стеной поднимался греческий огонь.

– Мы знаем, кто вы! – закричал Виравольта. – Не упорствуйте!

На мгновение они оказались лицом к лицу; Пьетро разглядел черты зрелого мужчины с обрамленным черными кудрями лбом; черты, искаженные ненавистью. Виравольта воспользовался моментом, чтобы прошептать:

– Мы знаем, кто ваш отец.

Ему показалось, что Баснописец заколебался. Он молчал… лишь склонил голову под капюшоном.


Войско Баснописца и лорда Стивенса было малочисленным. Драгунам удалось нейтрализовать пушки, так что ни одно ядро не было выпущено в сторону собора. Сифоны были разрушены. Мушкетеры заканчивали прочесывать ряды противника. Увидев, что бой проигран, Баснописец повернулся, прошелестев своим плащом. В три прыжка он оказался вне досягаемости. Бросившись в погоню, Пьетро увидел, что путь ему преградила стена огня, внезапно вновь разгоревшегося. Баснописец бежал по другой стороне холма, где его ждала привязанная к дереву лошадь, вставшая на дыбы. Пьетро заметил рядом труп. Он изловчился и схватил ракеты павшего, которые все еще находились в боевом положении. Одним движением он зажег и дернул запальный фитиль. Тут же прямо к удаляющемуся Баснописцу за кометой, увенчанной светящимся ореолом, протянулась блестящая, искристая дорожка.

Комета не попала в цель.

И сразу, словно праздничная иллюминация, занялась крона дерева.

Тогда Пьетро, переводя дух, оглянулся по сторонам.

Картина напомнила ему о кострах праздника Ивана Купалы.


А далеко внизу из собора выходила процессия. С паперти люди смотрели на странные огни, пылающие на склонах соседних холмов, и поднимающиеся к небу столбы дыма. На языки пламени и разноцветные молнии первой указала пальцем маленькая девочка. Малышка радостно вскрикнула многотысячная толпа повернулась в указанном ею направлении. Стоя рядом с Марией Антуанеттой посреди стаи выпущенных из клеток белых голубей, которые продолжали вылетать из храма, часто махая крыльями, сам король подивился тому, что для него приготовили его пиротехники. Он не мог припомнить, чтобы он отдавал какие-либо распоряжения о подобном мероприятии, но сюрприз доставил ему удовольствие. Никогда еще он не видел такого забавного фейерверка – и особенно средь бела дня.

– Ах! – воскликнул он. – И как это у них получается?

И король захлопал в ладоши. Его аплодисменты были тут же подхвачены толпой, собравшейся на паперти и глядевшей на холмы.


Пьетро отпустил воротник последнего противника, которого он рассек пополам. Прикончив и отбросив его, он отер клинок от крови.


Книга VI, басня 10 | Десять басен смерти | В лесу Любви