home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Цена шляпки

Кабинет герцога д'Эгийона

Салон Мира, большие апартаменты и спальня королевы, Версаль

На эту зиму двор вернулся в Версаль.

– Итак, до Бастилии дело не дошло? – спросил Пьетро.

Герцог д'Эгийон повернулся. Как и во время их последней встречи, он долго стоял лицом к окну, вглядываясь в пустоту. В своем голубом с золотом камзоле он имел вполне официальный вид. Он казался изнуренным и плохо скрывал свою горечь. Но решение было принято.

– Нет, Виравольта. Я собираюсь уйти в отставку. То, чего я так опасался, произошло. План королевы вернуть Шуазеля потерпел поражение… Но ей достанется моя голова. Король сделал свой выбор. Я не стал дожидаться и решил уйти сам.

Пьетро сидел в кресле, закинув ногу на ногу и положив руки на подлокотники. Действительно, в кабинете герцога в военном министерстве царил беспорядок, что никак не соответствовало маниакальному пристрастию к чистоте его хозяина. На бюро грудой были свалены папки. Повсюду стояли коробки, время от времени входили служащие и молча забирали с полок изящные безделушки и книги. Подняв бровь, Пьетро посмотрел на бронзовый бюст, который проносили мимо него.

– Мое время подошло к концу, Виравольта. По крайней мере, на данный момент. А может, и навсегда.

Он обдумывал свои последние слова, произнесенные с мрачным и торжественным видом.

Затем он повернулся к Черной Орхидее.

– Мое единственное утешение – это то, что удел Шарля де Брогли не лучше моего. Он все еще в ссылке, и ему не достанется мое министерство… А канцелярия – и подавно.


Траурная атмосфера, царившая в кабинете, представляла резкий контраст с весельем, охватившим Версаль. На горизонте появилась новая надежда. Народ желал верить в перемены. Людовик не пользовался полным доверием народа, но вызывал симпатию. Помня об излишествах и мучительном конце его покойного деда, люди ценили его желание действовать по закону добродетели. Всем нравилась его очевидная привязанность к королеве, так как уже долгие годы страна не испытывала удовольствия от созерцания королевской четы, а теперь это удовольствие не омрачалось даже трудностями, связанными с зачатием наследника… Людовик с супругой ни на йоту не продвинулись в этом отношении – но все же хорошая новость заключалась в том, что монарх был способен испытывать эрекцию! Боли, возникавшие в королевской крайней плоти при введении члена, прошли. На простынях оставались пятна, о чем сообщалось всем подряд, так как от этого зависело будущее трона. Любое хирургическое вмешательство было бы излишним – супруги и сами рано или поздно справятся.


Огласке был предан и состав правительства. Король перестал прибегать к уловкам. В конечном итоге был вызван Морпа. Государственный министр без портфеля, он имел первенство в Совете. Его старшинство было неоспоримо. Впервые со времени своего изгнания в Бурж, а затем в Поншартрен, вызванного приписанными ему высказываниями против Помпадур› он принимал своих сторонников. Ко всеобщему удивлению, семидесятитрехлетний старик возвращался к делам. В Версале он занимал апартаменты, расположенные над апартаментами короля, где не так давно проживала Дюбарри. Это был символично: мудрый плут наследовал шлюхе, чтобы защищать интересы королевства. Д'Эгийон, который приходился Морпа племянником, на краткий миг поверил в то, что и к нему вернется милость. Его дядя замолвил за него словечко Людовику XVI. Но король не забыл о связях между герцогом и Дюбарри. Морпа не настаивал.


Восстановив традиционное разделение между функциями военного министерства и министерства иностранных дел, король посадил в первое кресло графа дю Мюи, бывшего друга своего отца и губернатора Фландрии, а во второе – Верженна, до тех пор занимавшего пост посла в Швеции. Команда была, таким образом, укомплектована, и д'Эгийону пришлось очистить помещение. Триумвирату и непопулярным решениям пришел конец. Были высланы также Мопу и аббат Террэй. Тюрго стал министром финансов, Миромениль – юстиции, Сартин – флота. Все это вызывало всеобщее ликование. Морпа, поклонник Монтескье и сторонник умеренной монархии, занялся восстановлением былого парламента, к великому удовольствию судей. Эта новая инициатива была восторженно принята, на площадях стали сжигать чучела и изображения бывших министров. Несколько дней назад выходившие из здания суда король и королева были встречены овацией. Людовик XVI желал, чтобы его любили! На цоколе статуи славного короля Генриха IV, что на Новом мосту, чьей-то рукой было начертано: Resurrexit.[35]


Д'Эгийон тяжело вздохнул. Затем он повернулся к Виравольте.

– Я долго колебался, выбирая линию поведения. В конце концов… – Он подошел к своему бюро. – Я решил позволить вам продолжать ваше расследование. Если король захочет и впредь развлекаться с Тайной службой, то в добрый час. Теперь он должен уже быть в курсе всех дел. Я думаю, он распустит службу. Ну а вы… служите, кому желаете, Виравольта. Вы знаете, как тяготит мое сердце Брогли… Но меня это больше не касается. Оставляю вас в покое.

Впервые он искренне посмотрел Пьетро прямо в лицо. – Я прочел ваши рапорты… по крайней мере, те, которые вы соизволили мне доверить, – сказал он, как всегда, желчно. – Угроза не исчезла… Интересы Франции превыше всего, не так ли?

Пьетро поклонился.

– Именно так. – И он добавил: – Ваше достоинство делает вам честь, ваше превосходительство.

Герцог ограничился гримасой, изображавшей благодарность.

Все было сказано.

Д'Эгийон снова повернулся к окну.

Он покидал Версаль, как тень.


И все же, выходя из кабинета, Пьетро чувствовал прилив сил.

Решение герцога и поворот, который принимали дела, его ободрили. С призраком Бастилии было покончено. Руки у него были развязаны.

Лакей окликнул его и поклонился.

– Господин де Лансаль?

– Да?

– Королева вызывает вас в свои покои.


Дворцовая жизнь вошла в свое обычное русло. Занавески были раздвинуты, и среди этого океана изысканности и возвышенности раздавались хрустальные переливы, звучавшие как струи небольшого фонтана: это облегчался Пьетро Виравольта де Лансаль, тайный агент и бывший шпион Совета Десяти Венецианской республики. В другом конце галереи, едва скрытая шторами, украдкой присев, тоже справляла малую нужду Иоланда де Полиньяк, одна из новых компаньонок королевы. Пьетро привел себя в порядок. Иоланда поднялась ее платье с фижмами упало на пол. Она вернулась к лакеям из своей свиты, державшим спасительный горшок. Оба оказались лицом к лицу на отполированном до зеркального блеска паркете и поприветствовали друг друга, склонившись в реверансе. Пьетро поглядел ей вслед. О ней говорили, что ее походка соблазнительна и непринужденна; и в самом деле, она была наделена небрежной и возбуждающей грацией, как отметил про себя Пьетро, рассматривая ее стройный зад. Брюнетка с цветущим овальным лицом, беспечная и вальяжная, Габриэлла Иоланда де Поластрон, ставшая графиней Жюль де Полиньяк, проводила большую часть времени во владениях де Клей, но время от времени приезжала в Версаль для выполнения своих придворных обязанностей. Пьетро дождался, пока разбегутся все ливрейные лакеи, затем направился к покоям Марии Антуанетты.


После событий, происшедших в Эрбле, Пьетро передал все собранные сведения Брогли, который, разумеется, отрицал свою ответственность за какую-либо утечку информации о сходке в кафе «Прокоп». Он не скрывал, что глубоко оскорблен тем, что вдруг оказался под подозрением у своих собственных агентов! Скорее всего, о встрече было известно Ландретто. Может, Баснописец пытал его, чтобы выбить из него эту информацию перед смертью. Эта мысль, как и предположение о предательстве его бывшего лакея, была неприемлема Для Виравольты. Скорее всего, они проследили за Пьетро после его прибытия в Париж или за одним из других шпионов. Но в остальном все прояснялось, Анна слышала, как кто-то произнес имя Стивенса. О нем кое-что знал Шарль де Брогли. Графу было известно, что Стивенс работал на английскую контрразведку. Он был членом тайного масонского общества Сассекса, «Великой железной ложи». С помощью своих лондонских агентов Брогли смог получить дополнительные сведения. Бомарше и д'Эон вновь переправились на противоположную сторону Ла-Манша – один по поручению Сартина, другой – Тайной службы. Шарль также разузнал кое-что у лорда Стормона, английского посла во Франции. По утверждению Стормона, Стивенс, изначально действовавший по поручению Георга III, намного превысил свои полномочия без каких-либо четких указаний. У самого английского правительства на его счет возникали опасения. Оно собиралось послать собственных эмиссаров, чтобы потребовать у Стивенса разъяснений, а при необходимости и отстранить его от должности. Дело принимало дипломатический оборот.

Однако, прослышав о планах, найденных Пьетро и Анной в Эрбле, Брогли еще больше утвердился в своих подозрениях. Его все сильнее беспокоила мысль о том, что англичане, возможно, готовились сказать последнее слово в давнем споре, направив во Францию свои войска. Эволюция американской ситуации также мучила его. События развивались в ускоренном темпе, и Пьетро не терял бдительности. Планы, найденные в Эрбле, были переданы Августину Марьянну. Пока поиски в них смысла не увенчались успехом. Посланные в особняк драгуны и мушкетеры нашли его пустым. Естественно, враг передислоцировался в иное место. Все надо было начинать заново. Наконец, вызывало тревогу и еще кое-что. В миниатюрном футляре, который Пьетро нашел в Эрбле, Шарль обнаружил записку, спрятанную за медальон с портретом короля. Для главы Тайной службы, знавшего почерк бывшего монарха, сомнений быть не могло: текст был написан рукой Людовика XV. Он был адресован некой Мари:

Как будто запах тысячи цветов

Сладчайший до меня дошел.

Но я, раскрыв корзинку Вашу,

Один бессмертник там нашел.

Для Мари.

Что касается локона, найденного в футляре, Брогли затруднялся сказать, кому он мог бы принадлежать. Пьетро вновь настойчиво попросил разыскать в архиве Тайной службы рапорты, посвященные первому Баснописцу, аббату Жаку де Марсию, и пресловутому церковному приходу Сен-Медар. Он оставался настороже.


Виравольта оказался в больших апартаментах королевы, пройдя через Салон Мира: он был полон мраморных статуй, фресок и бронзовых трофеев. Швейцарский гвардеец ударил алебардой о паркет. Он пошел объявить о прибытии Виравольты и, вернувшись, попросил венецианца минутку подождать.

Неслыханная честь – его примут непосредственно в спальне королевы.

Сложив руки на груди, он стоял перед большими окнами, слегка согнув колени; он был обут в башмаки с пряжками. Салон Мира превратился в салон игр Марии Антуанетты. Она приказала установить здесь столы, складные стулья и комоды. Пьетро глядел на улицу. Стоял зверский холод. Зима обещала быть суровой, а в Версале топили, как всегда, плохо. С неба падали крупные хлопья снега. Взор Пьетро затерялся в этом мягком, пушистом океане, покрывавшем ближние боскеты хрустальной пленкой. Он представил себе труп Ландретто и покачал головой. Ему показалось, что тело его лакея в тумане скользит перед ним, как будто в гондоле по водам лагуны. Он пытался думать о другом, глядя на блестящий лед Большого канала. Вдали он различил брошенные сани.

Боже мой, как же красив дворец в такую погоду!

Он едва не чихнул. Вдруг звонкий голос заставил его обернуться

.

– Идите! Идите!

В салоне раздался шум шагов. Из покоев королевы вышла целая армия молодых людей в париках, они несли коробки разных размеров. Посыльные ритмично семенили перед Пьетро, а на небольшом расстоянии за ними шагала миниатюрная дама, державшаяся очень прямо, чересчур надушенная и набеленная. Она шла быстро, продолжая давать им указания, постоянно приподнимая свое платье из зелено-оранжевой тафты. На ее локонах подрагивала шляпка с перьями. Она сняла одну кружевную перчатку. На щечке у нее виднелась мушка, глаза были живые и любопытные, маленький ротик ярко накрашен… На мгновение она остановилась перед венецианцем и оглядела его с ног до головы. Затем изобразила реверанс. Виравольте это показалось забавным. Он тут же узнал ее: это была Роза Бертен, модистка королевы. Она улыбнулась и еще раз ударила в ладоши: «Идите! Идите!», а затем исчезла вместе со своим войском.


В магазине Розы «Великий Могол» трудилось около тридцати работниц. Помимо экстравагантных платьев и шляп, они изготовляли белье, купальные костюмчики, туники и накидки, платочки и бантики для шпаг, веера и перчатки, тапочки и другие чудесные аксессуары. Сумбурная, но чрезвычайно работящая, наделенная сверхчеловеческими амбициями, Роза стремилась завоевать все королевские дворы Европы. После смерти Людовика XV она ввела в моду пуфы, гигантские шляпы, к которым прикреплялись самые невероятные украшения. В связи с трауром, но и повинуясь новым веяниям, она изобрела особенно причудливый пуф. Слева на шляпе располагался кипарис, украшенный ноготками, пробивающимися из крепа, изображавшего нагромождение корней; справа на затерянном среди белых перьев роге изобилия покоился сноп пшеницы. Эта шляпа быстро уступила первенство «пуфу прививки», созданному в честь храбрости короля, который в июне отважился сделать прививку от оспы – операцию, все еще внушавшую страх возможными побочными эффектами. Модистка воспользовалась этим фактом, чтобы соорудить на своей шляпе оливковое дерево, которое обвивал змей Эскулап. Оливковое дерево поддерживало увитую цветами дубину, предназначенную для того, чтобы сразить ветряную оспу. Фоном для этой композиции был закат солнца. За первыми экспериментами последовали другие сумасбродства, например «сентиментальный пуф», которому придавался окончательный вид в зависимости от настроения. В этом, безусловно, проявилась ее гениальность.

С некоторых пор все в Версале были без ума от пуфов. Иногда заходили даже слишком далеко. Но и видели друг друга тоже издалека. Окружение королевы можно было легко опознать по перьям на шляпах, достигавшим как минимум пятидесятисантиметровой длины…

Роза удалилась, и Пьетро сопроводили в спальню Марии Антуанетты.


В просторной комнате, где обычно совершался публичный туалет королевы, жили и умерли две государыни и родилось около двадцати детей Франции. Все здесь дышало одновременно уютом и величием: два трюмо из пальмового дерева, расположенные вокруг камина, барочные картинки над дверями, дугообразная роспись в картушах «Добродетели королевы». По углам красовались лепные гербы Франции и Австрии. Над зеркалами по приказу Марии Антуанетты были повешены портреты ее матери, ее брата Иосифа и Людовика XVI. Интерьер дополняла шпалера, изготовленная мануфактурой в Туре, и пышная кровать под балдахином. Все остальное находилось в полном беспорядке.


– Замечательно, правда? Это замечательно.

Первое, что увидел Пьетро, были не фрески, не трюмо, но пара ножниц. Растрепанный молодчик жонглировал ими, постоянно пощелкивая; затем он откладывал ножницы, чтобы поправить газовую вуаль на примерочном парике. Это был Леонардо, неописуемый Леонардо, вооруженный порхающим гребнем, первый парикмахер королевы, изящный бретер с серебряными ножницами, специалист по надеванию газовых шляпок, Дон Кихот локонов, укротитель непослушных вихров и принц капиллярной клоунады.

Дело в том, что этот Леонардо, хотя и не был да Винчи, обладал несравненным талантом в области ношения париков и разных видов опудривания. В былые времена у «короля-солнца» имелись и другие проблемы, кроме пресловутой анальной фистулы, вырезанной в 1685 году, а также удаленной в 1686 части нёба, вынуждавшей его бороться с дурным запахом изо рта при помощи пастилок, которые он все время сосал. Он еще и облысел к тридцати пяти годам, и тогда двор увлекся париками. После гигантских париков «в полдома» в моду вошли косички и шиньоны, которые особенно импонировали Виравольте. Дамы с их фонтанжами[36] и знаменитыми пуфами тоже не отставали. К удовольствиям, доставляемым париками, добавились радости макияжа: к свинцовым белилам каждый норовил подмешать еще и голубой тон, чтобы лучше подчеркнуть вены и белизну кожи, глаза обводились черным, губы красили в красный цвет, на щеки наносили румяна; не забывали, разумеется, и о мушках из тафты. С некоторых пор в маскарадах Розы Бертен начали принимать участие двое сообщников: парикмахер Леонардо и еще… парфюмер Жан-Луи Фаржон, сумевший после отбытия Дюбарри в ссылку завоевать королеву при помощи надушенных перчаток, которые она надевала во время конных прогулок, а также при помощи ванны скромности – особой жидкости, предназначенной для регулярных омовений высокопоставленной купальщицы.

Так прославилось королевское трио: Леонардо – Бертен – Фаржон.


Посреди шляпок, картонок и коробок из-под обуви, усеянных россыпями мелкого миндального печенья, перед Пьетро стояла Мария Антуанетта, свежая как роза. Как только венецианец вошел, она тут же подняла на него свои ясные глаза.

– Ах, – произнесла она звонким голосом, – вот и господин де Лансаль!

Пьетро поклонился.

– Ваше величество…

– Я очень рада вас видеть. Извините за беспорядок! Только что здесь была мадемуазель Бертен. У этой женщины неудержимая фантазия.

– Совершенно верно, – сказал Пьетро.

– Итак, господин де Лансаль, как вы поживаете? Все еще занимаетесь иностранными делами и сотрудничаете с полицией? Я немножко сердита на них, ведь они лишают меня вашего общества. Уже довольно давно вы не навещаете меня, не заботитесь обо мне. Вы знаете, мне от вашего присутствия спокойнее. Я не забыла, что вы были ангелом-хранителем жены наследника с тех пор, как я появилась здесь.

– Умоляю ваше величество простить меня. Поверьте, не проходит и дня, когда бы я не прилагал стараний вернуться в ваш круг!

– На приемах мне хотя бы удается видеть вашу супругу. Она смеется, рассказывая, как вы беспрестанно повсюду носитесь. Вы слишком активны, господин де Лансаль.

Анна. Она никогда не упускала подходящей возможности.

– Благодарю вас, это так и есть.

Мария Антуанетта улыбнулась ему, и ее улыбка была искренней. Он знал, что нравится ей. Пьетро она показалась довольно пухленькой, но несравненной грациозностью отличались ее манера держать голову, ласковое обращение, а кожа была настолько прозрачна, что ее хотелось сравнить с фарфором. От нее пахло нежным ароматом ириса, видимо, изобретенным Фаржоном. На ней было серебристое платье с фижмами, перехваченное в талии простой лентой из голубого шелка. На лицо уже были нанесены белила и румяна, она была напудрена и более или менее причесана. Пьетро улыбнулся.

Ну же! Все-таки он находился перед королевой Франции.

– Простите, – сказала она, на сей раз обращаясь к Леонардо, но я должна уделить несколько минут господину де Лансалю. Вы можете остаться. Мне очень нравится то, что вы мне предлагаете, но не будет ли светло-голубая лента красивее? Следовало бы еще поинтересоваться у господина Фаржона, не найдет ли он какие-нибудь подходящие для этого платочка духи.

– Да, да, ваше величество, какая блестящая мысль!

– Господин де Лансаль, идите же сюда, поближе.

Она повернулась на сто восемьдесят градусов и начала рыться в картонках. А венецианец тем временем продолжал рассматривать царящий вокруг беспорядок. На буфете он заметил множество флаконов духов, украшенных мифологическими или пасторальными миниатюрами, окаймленными такими высказываниями, как «Любовь проходит, а дружба остается» или «Я храню верность»; некоторые представляли собой загадку, как, например, изображение женщины, задравшей юбки для того, чтобы найти блоху на своей подвязке, сопровождаемое несколько игривым комментарием «Завидую ее судьбе!». Рядом находились флаконы с украшениями в виде камей, несессеры из кожи акулы и знаменитый сундук с приданым королевы. Тем же изобилием отличались и предметы одежды: двенадцать полных зимних одеяний, столько же вычурных костюмов и платьев с фижмами, не считая разных тканей и вещей из муслина. Эти излишества уже начали создавать королеве репутацию расточительницы и вызывать политический резонанс. То, что австриячка вела себя скорее как законодательница мод, чем заботливая королева французов, было встречено с неодобрением. Ее легкомыслие сочли опасным для государственной казны. Тюрго поведал Виравольте, что бюджет Дома королевы уже имел дефицит в размере 300 000 фунтов, несмотря на то что сумма ее личных расходов была удвоена несколько месяцев назад, и поэтому уже пришлось компенсировать недостаток из казны Дома короля.

Все эти траты имели место, но причина заключалась не только в одной королеве; едва заняв свой пост, Тюрго решил произвести солидные сокращения бюджета, начиная с королевских трапез, состоявших из сотен напрасно приготовляемых блюд. Расточительность двора подвергалась критике уже много лет, и поведение капризного Людовика XV, содержавшего сначала своих шлюх из Парк-о-Серф, а затем Дюбарри, не изменило ситуацию к лучшему. Поскольку счета государства не являлись общественным достоянием, досужие домыслы увеличивали их в фантастических пропорциях; в представлениях подданных, иногда совершенно ошибочных, астрономические суммы расходовались на удовлетворение самых невероятных причуд. И улучшений не предвиделось, так как Мария Антуанетта только что получила в подарок от супруга очаровательный дворец Трианон, а также занялась устройством своего маленького англо-китайского сада.


– Взгляните, господин де Лансаль, – сказала королева. – Среди этих сокровищ есть нечто, способное вас заинтересовать.

Она достала из груды хлама картонную коробку.

Пьетро моментально насторожился.

Его внимание привлек инициал. Рельефная золотая буква «Б».

Пьетро стиснул зубы.

– Когда вы это получили?

Мария Антуанетта улыбнулась ему сияющей улыбкой.

– Вчера вечером. Я была уверена, что это подарок от мадемуазель Бертен, но она меня разубедила; к тому же она была очень недовольна, что кому-то вздумалось ей подражать.

– И в этой коробке?… – сказал Пьетро, намереваясь открыть ее.

– Открывайте, открывайте, прошу вас.

Он заглянул в коробку. Внутри находилась еще одна шляпка.

«Это вполне в его духе», – подумал Виравольта.


Шляпка была особым образом украшена: справа находилась избушка, все детали которой были воспроизведены самым кропотливым образом: марлевая ленточка изображала дым, выходящий из камина домика, крытого соломой, расположенного среди трех плюмажей. На пороге насекомое в нелепом клетчатом передничке было поглощено разговором с другим насекомым, держащим в руках гитару. Странным казалось то, что от насекомого с гитарой до самой кромки полей шляпки тянулись капли, напоминающие кровь.

– С ней была записка, – сказала Мария Антуанетта. – Без какой-либо подписи, кроме этого инициала «Б». Я показала ее господину Сартину и господину Верженну, которые сразу же посоветовали сообщить об этом вам.

– И правильно сделали, – мрачно проговорил Пьетро. – Но позвольте мне угадать…

Записка была прикреплена к шляпке вместо цветов и походила на письмо, уведомляющее о некой трагедии.

Пьетро схватил ее, изо всех сил пытаясь обуздать гнев.

Он развернул ее.

– Итак, он все-таки это написал, – сказал Виравольта. И добавил: – Хорошо, что не моей рукой.

Он покачал головой.


О взрывающемся пере | Десять басен смерти | Книга I, басня I