home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ворона и Лисица

Дорога в Марли

Мастерская Баснописца, Версаль

Дворец Серсо, Марли

Рыночная палата, Париж

Тройное убийство.

Тройное убийство, связанное с баснями… и с ароматами. Виравольта продолжал допрашивать Фаржона, а Констанцию послали заявить о случившемся в полицию. Бедная девушка намеревалась оставить магазин, к великой досаде парфюмера, который одного за другим терял своих служащих. Блюстители правопорядка явились, и представитель начальника полиции долго беседовал с Пьетро. Совещание продолжалось до самой полуночи. Трое убитых – Ланскене, Розетта, а теперь Жаба. Все они что-то знали. Все они так или иначе повстречались с Баснописцем. Дополнительные допросы парфюмера, Констанции и других продавцов ничего нового не выявили. Никто не знал Баснописца. Он умел заметать свои следы. Но какая вопиющая наглость! Прямо под носом у Пьетро! В любом случае он достиг своей цели. Виравольта был в ярости и с трудом скрывал свое беспокойство. Когда он уже собирался уходить, лейтенант спросил его, без малейшей доли иронии, продвинулось ли его расследование.

Надевая треуголку, венецианец сухо ответил:

– Не беспокойтесь. Мне не привыкать. Буду держать вас в курсе…


И вот карета везла его домой. и были лишь слова, басни и эпиграммы, которые Баснописцу вольно было оставлять за собой, а также капли странных духов, тоже характерные для его особого почерка. «Лисица и Аист» для Батиста, который думал, что у него тонкий нюх; «Волк и Ягненок» для Розетты, жертвы своей невинности; а теперь «Лягушка и Вол» для жирного работника, воображавшего себя шантажистом. Баснописец пополнял свой бестиарий. Что-то еще последует? Пьетро вспомнил кровавые буквы на бычьей шкуре. «Ворона и Лисица». «Лев и Мышь». Семь последних басен.


Схватив сборник, который был у него с собой, Пьетро перечитал басни, обведенные красным. Его внимание привлекли грубые гравюры, которые находились с левой стороны от текста. Напротив басни «Волк и Ягненок» можно было увидеть волка, пожиравшего ягненка, подвешенного за четыре лапы к дереву у ручья. Неподалеку стояла брошенная тачка… Напротив «Лисицы и Аиста» была изображена агонизирующая лиса, с носом, застрявшим в узкогорлой вазе, а рядом аист смеясь заканчивал свою трапезу. Чуть дальше рядом с волом буквально лопалась лягушка. Ворона была как будто приколота к дереву и испуганно смотрела на упавший на землю сыр. Вокруг клетки с мышью бродил готовый сожрать ее лев… Венецианец покачал головой: «Но как, по-твоему, я могу в этом сориентироваться? Кто ворона, кто лисица? Кто лев и кто мышь?…» Он просмотрел список на бычьей шкуре и мысленно зачеркнул первые басни.

Лисица и Аист Ланскене

Волк и Ягненок Розетта

Лягушка и Вол Жаба

Ворона и Лисица

Лев и Мышь

Собака и ее тень

Обезьяна-Король

Стрекоза и Муравей

Заяц и Черепаха

Лев состарившийся

Ну а что касается духов… Лилия, асфодель, белладонна, аронник, болотный ирис. Совершенно очевидно, что Батиста отравили каким-то иным способом, а не только духами, но к чему этот спектакль? Зачем привлекать внимание к этому токсичному веществу, а потом еще и к его точным ингредиентам? «Ищи смерти аромат…» Хотел ли Баснописец этим на что-то указать? Пьетро перебрал в уме разные гипотезы, которые они сформулировали с д'Эгийоном: Баснописец… бывший тайный агент короля? Просто пешка на службе у иностранцев, у враждебной государству ложи или у неизвестной организации? Или он просто одиночка, сумасшедший, возможно, версальский придворный? Но тогда почему он не действовал раньше и не метил выше, в самую голову? Все это не предвещало ничего хорошего. Ведь во дворец каждый день приходило десять тысяч человек! В данный момент дворец был пуст. Но скоро вернутся толпы… и за всеми проводить будет просто невозможно! Пьетро вздохнул. Таинственный противник мог еще долго водить его за нос, а эти полные иронии намеки на басни слишком уж напоминали его венецианские авантюры: вот и опять ему попался знаток химер и ребусов, который пользовался литературным лабиринтом, чтобы ловчее его запутать.

В раздумье он вытянул ноги.

Он снова посмотрел на флакончик с пурпурной жидкостью, затем на книгу басен и на красную розу. Погладил орхидею У своего сердца; затем опустил веки и прикрыл лицо треуголкой, пытаясь расслабиться хотя бы на несколько мгновений, невзирая на дорожную тряску.

В его голове водили хоровод аисты, лягушки, волки и ягнята.


Но его отдых был непродолжительным. При себе он имел рапорт герцога д'Эгийона. Истории с баснями не давали ему покоя. В них было что-то одновременно сложное и таинственное… Как будто в этой картине чего-то недоставало. Он вновь открыл папку. Д'Эгийон собрал самую существенную информацию о Лафонтене и его произведениях. Скорее всего, именно здесь он найдет первую разгадку. Пьетро с беспокойством погрузился в чтение. После долгих лет беспечного существования, типичного для провинциального буржуа в Шато-Тьерри, Лафонтен получил пост надзирателя за водными и лесными ресурсами и начал прилежно посещать салоны, читая и античных, и современных авторов. В 1658 году героическая поэма «Адонис», вдохновленная Овидием, помогла ему завоевать благосклонность Фуке в Во-ле-Виконте. После падения покровителя он был приглашен герцогиней Орлеанской, а его «Сказки и новеллы» принесли ему несказанный успех. Это были искусно изложенные разностопным стихом истории непристойного содержания; именно этой формш он воспользовался в своих первых баснях, вышедших в свет в 1668 году. Пользуясь покровительством госпожи де Ла Саблиер, а затем господина и госпожи д'Эрвар, он дополнил их еще двумя сборниками. Восторженная публика вошла во вкус этой комедии, в которой «за актом акт идет на смену разнообразной чередой», заканчивавшейся иногда пессимистической, иногда эпикурейской моралью. Лафонтен вдохновлялся трудами Эзопа и Федра, а также индусской мудростью. Хотя и искушенный придворный, он имел репутацию человека независимого. Сами «Басни» составляли три тома, разделенные на двенадцать книг; каждая басня представлял собой красочную и краткую историю из животного мира. Пользуясь образами «животных для того, чтобы преподать урок людям», Лафонтен клеймил недостатки и прихоти человеческого общества…

Пьетро вперил невидящий взор в окно кареты.

«За актом акт идет на смену разнообразной чередой…»

«Через образы животных преподать урок людям…»

Убийства, а в качестве modus operandi[17] – самые жестокие басни.

Пьетро закрыл рапорт.

«Вот куда нас завлекли!» – подумал он.


Добравшись до своего жилища, расположенного в двух шагах от дворца, Баснописец снял капюшон.

Задыхаясь, он глотал воздух между приступами смеха.

Он бросил огромный окровавленный нож в таз и вымыл руки холодной водой.


Уже давно под видом выездного лакея он регулярно посещал самые отдаленные уголки версальского дворца. Он терпеливо ткал свою паутину, узнавая о разных обычаях и привычках двора, отношениях между придворными и способах борьбы за власть. С недавнего времени он уже не был одиночкой. Его союзниками были люди, столь могущественные, что никто не смог бы об этом догадаться, включая и Виравольту. Он воскресил своего комедийного персонажа, Их комедийного персонажа. Он больше не был сумасшедшим или королевским шутом, нет – он сам был королем, королем зверей! Он еще громче рассмеялся.

Чтобы шпионить еще успешнее, он плотнее опутал своей сетью Версаль. И у него, теневого императора, были свои осведомители. Он использовал одного горбуна, который днем чистил отхожие места швейцарских гвардейцев. С помощью этого Этьенна, его проклятой души, – тот был жадной скотиной, но исполнял все, о чем его просили, – он одурачил весь свет. И даже графа де Брогли, шефа Тайной службы, сосланного в Рюффек! Приходя получать информацию у этого подобострастного уродца, он наблюдал, как тот расчищает грязь. Погружая свой взор в испражнения Баснописец видел в занятиях этого создания своих рук довольно точное отражение собственной ненависти, а также того стыда, который Версаль пытался скрыть за своими претензиями на солнцеподобие. Время от времени Этьенн бросал тряпки в ведро с грязной водой и усмехался, прикрывая рот рукой. Однажды в лесу на него напали волки. Один из них царапнул его, отхватив сразу пол-лица. Об этом происшествии напоминали три глубоких шрама – стигматы, делавшие Этьенна похожим на нечто среднее между человеком и зверем. Баснописец понимал, что этот отброс человечества за всю свою жизнь знал только страдания и ненависть. Во всем Версале никто никогда не интересовался этим слизняком, поэтому Этьенн идеально подходил для приведения в исполнение коварных замыслов своего хозяина. Он служил ему и как лакей, и как кучер. Баснописец видел в нем как бы продолжение постыдной, животной стихии, из которой родилась его смертельная игра. Он был сотворен по образу и подобию тех населяющих басни существ, которые вдохновляли его на создание изысканно-патологических ловушек.


Он часто вспоминал о своем детстве. И у него была особая судьба. Баснописец представлял себе ведущий в подвал люк, через который виднелось какое-то неопределенное сияние. Много раз он тщетно пытался открыть этот люк. Он все еще ясно помнил ощущение влажного дерева, о которое он ломал себе ногти. Иногда, когда его оставляли одного, он кричал среди тишины, а затем вновь спускался и забивался в угол между мешками с солью и бутылками вина. Он обнимал руками колени, зарывался в них подбородком и смотрел на овальную отдушину, ведущую наружу. Он пытался понять, что с ним происходит. Его детский мозг не мог контролировать истерические припадки. На этой зараженной почве пышно расцветал его гнев.


А затем его спас аббат. Он сумел развить ум мальчика, который даже счел выдающимся. «С тобой Бог, сынок», – иногда говорил ему аббат. Его разум обострился и нацелился на выполнение одной задачи: мести. Тогда он представлял себе забытые мифы, воображал себя совсем другим, похожим на существ, изображенных в старых книгах, которые он тайком таскал у кормилицы и других детей. Он даже украшал себя разными атрибутами этих божественных чудовищ, населявших его мир, с которыми он тайно разговаривал. Едва научившись читать, он набросился на эти сказки. Изучив основы греческого и латыни, а также, разумеется, катехизиса, он ознакомился с псалмами и даже с языческими историями, которые аббат позволял ему читать вперемежку с трудами Паскаля. Он представлял себя Паном, сатиром или мускулистым кентавром с верным копьем. Иногда Горгона, иногда фавн, он похищал нимф в чаще леса. Он неустанно читал и перечитывал свой драгоценный том, потрепанный и грязноватый – этот сборник басен, его собственную комедию, невероятным образом резюмирующую жизнь и все ее гнусности.

И его собственная жизнь представляла собой комедию.


Но сейчас все это уже давно осталось позади. Он сохранил лишь гнев, остроту суждений, способность читать в чужих душах. Да, именно поэтому его так забавлял горбун. Когда он приходил к Этьенну в отхожие места, чтобы наблюдать, как тот снова и снова отжимает грязь, он представлял себя господином этого царства заразы и миазмов и безудержно смеялся: «Добро пожаловать в мое королевство!»

Ведь для всех них скоро настанет час расплаты.


Он распрощался со своим детством, освободился от него Он стал дикарем. Солнечным. Блестящим. Изысканным. Он был бесподобным фехтовальщиком. Он мог предвидеть три пять, десять последующих ходов на воображаемой шахматной доске. Он был сдержан и методичен. Подобно пяденице или ночной бабочке, он был способен превратиться в женщину легкого поведения или пресыщенного маркиза, влезть в шкуру как лакея, так и принца. Он был и хозяином, и животным. Из марионетки он превратился во владельца кукольного театра. Все было расставлено по местам. Его басни и стихи были готовы. Он приложил столько усилий, чтобы разыграть басни своих учителей и сочинить свои собственные, при свете угасающей свечи, иногда оставляя перо и сто раз подряд обдумывая и отшлифовывая свои рифмы! Кто бы поверил в этот талант, терпеливо взращенный на ниве ненависти! Да, он был певцом особого жанра, поэтом тьмы! В то же время, будучи подлинным художником, он не забывал и о таком существенном, хотя и легко ускользающем приеме, как импровизация.


Баснописец прищурился, вдыхая испарения, исходящие от его плаща. Единственная проблема, возникавшая из-за посещений этого оборванца Этьенна, заключалась в том, что въедливое зловоние туалетов, где они обычно встречались, пропитывало и его собственную одежду. Именно этот запах почувствовала в день своей смерти Розетта. Бедняжка. Он сам ею обладал, в одном из домов, куда она приходила по долгу службы. Все эти шлюхи насмехались над напыщенными маркизами, над похотливыми стариками в напудренных париках и циничными, вонючими юнцами. Но в его присутствии они замолкали. Они боялись. Они догадывались о его могуществе. Этьенн тоже хотел заполучить малышку Розетту. Как бы не так! Если бы горбун решился раздеться перед ней, она бы посмеялась над его увядшим телом со следами когтей. По недомыслию Баснописец сообщил ей кое-что о себе, а Этьенн оказался свидетелем их забав. Какая ошибка! Она была просто дурочкой. И тут же все передала своему ничтожному оборванцу, Батисту Ланскене. «Батист! Я всегда буду тебя любить!» – кричала она. А за ними подсматривал Жаба, этот придурок. Грустный водевиль, грустная басня! Все трое чуть было не раскрыли планы Баснописца и не выдали его другим осведомителям и тайным агентам. Подобная ошибка больше не повторится.


Несколько мгновений Баснописец созерцал свою комнату. Свою постель, застеленную чистейшими простынями, он устроил с маниакальной тщательностью. По обе стороны кровати находились сухие цветы, собранные в красивые букеты. Глубокое кресло и несколько книг, в том числе «Клелия» Мадлен де Скюдери и многочисленные тома «Естественной истории» Бюффона, забытые на этажерке, довершали убранство этого странного жилища. Однако в самой мастерской царил беспорядок, свидетельствующий совсем об иных занятиях. В глубине стоял портняжный стол, покрытый слоем пыли. На нем все еще валялись останки выпотрошенного зайца. Неподалеку находилась деревянная арматура со скелетом грызуна, а также разноцветными химическими смесями. На масляных тряпках были разложены щипцы, клещи и другие инструменты. Рисунки зайца, показанного в разных позах, выполненные талантливо и с истинным пониманием тонкостей, лежали рядом с другими подобными эскизами, изображавшими ласку, сурков и птиц. Вблизи рыжая лисица с открытой пастью, казалось, готовилась прыгнуть со своей подставки на заблудившуюся курицу. На станке были натянуты различные шкуры.


В свое время аббат проявлял лишь отдаленный интерес к натурализму. Баснописец, напротив, нашел в нем отдушину для своего маниакального стремления к точности, любви к технической стороне дела, добросовестно выполненной работе. А также для своего интереса к хирургии. Наделение мертвых зверей видимостью жизни завораживало его. Поначалу он удовлетворялся тем, что набивал животных соломой. Постепенно техника совершенствовалась. Например, в лапки вставлялись железные прутики, чтобы лучше их сохранить и придать зверям наиболее естественные позы. Получив желаемую особь, Баснописец обычно снимал с нее мерки, затем воссоздавал цвет и точные характеристики с помощью анатомических рисунков. Он терпеливо сдирал шкурку, начав с надрезов под животом и на внутренней стороне лапок. Сохранял череп и кости. Этот процесс требовал тщательного отделения шкуры от внутренностей, и малейшие частички оставшегося мяса, жира или кости нужно было выцарапать, чтобы избежать внутреннего гниения. Затем он приступал к вымачиванию шкуры, чтобы сделать ее более мягкой для набивки чучела и установки. Он сохранял ее с помощью химических веществ. Одновременно он выполнял точный макет тела животного, лепил из глины каркас, представлявший собой скелет, – поскольку сам скелет животного он для этого не использовал. Рядом с портняжным столом находилось мыло, содержащее мышьяк, необходимый для консервации первосортных кож. В свое время ему посчастливилось повстречаться в Сен-Медаре с аптекарем Жаном Батистом Бекером, который и поделился с ним своим великим открытием. Баснописец всегда держал это мыло в своей мастерской.


Затем он возвращал животному форму, набивая соломой. Чтобы наилучшим образом сохранить все характеристики зверя и его блестящий взгляд, он вставлял стеклянные глаза и использовал некоторые искусственные материалы для других органов, например для языка. Затем он натягивал шкуру и плотно пригонял ее, предварительно смазав жиром. Иногда перед окончательной стадией необходимо было нанести несколько мазков краски. Он всегда стремился придать своим произведениям самые реалистичные позы. В этом заключалось особое искусство, отчасти похожее на искусство Лафонтена, – анималистическая скульптура.

«Какая точность… Какая тщательность», – думал он.

Баснописец бегло осмотрел комнату, задержав взгляд на вазах с сухими цветами у постели.

«Ищи смерти аромат».

Он через силу улыбнулся, скорее, осклабился.

В этой позе он постоял несколько минут, затем вновь накинул капюшон.

В путь! Отдыхать не время. Пора приводить план в исполнение. Отдохнет он после. Он снова закутался в плащ. Его ждал Этьенн. Баснописцу нужно было приготовить продолжение своего произведения, заняться другими тайными агентами. Он лишь остановил кровотечение, избавившись от Розетты, Ланскене и Жабы. Его план состоял из расчетов и поправок, с «Баснями» в качестве путеводителя. Да, каждому своя басня. Каждому своя смерть. И Бог или дьявол на всех. С тех пор как Баснописец осознал, к чему в итоге должны привести его действия, он подготовил для Виравольты его билет. Виравольта, враг… Десять последних басен для него и для всего света. Но Орхидея конца не увидит.


Он тщательно выбирал свой лагерь. Входил в альянс с противником. Возрождал Баснописца, присутствовавшего на королевском бракосочетании 1770 года, – этот персонаж они в свое время придумали вместе с аббатом. Он засмеялся. В своем черном плаще и капюшоне он будет похож на кошмарный сон. Сегодня вечером он вернется в лес, чтобы испить своей свободы. Баснописец понесется верхом, как всадник из преисподней, мелькая между плотными рядам деревьев, чьи вонзенные в землю стволы подобны стрелам нарисованным расплывающимися чернилами. Он станет поэмой, шарадой, загадкой, метафорой; он превратит себя в миф, в сказку, в одну из тех страшных историй, которые не решаются рассказать детям, разве что шепотом во время сумеречных посиделок. Он будет… Баснописцем!

Он уже собирался выходить, когда раздался троекратный приглушенный стук в дверь. Он схватил кинжал и пошел открывать.

– Этьенн?

– Нет, – произнес суровый, глубокий голос.

На его лице появился оскал, когда он узнал своего посетителя.

– Лорд Стивенс! Я вас здесь не ожидал. Полагаю, вы пришли узнать новости…

Мужчина не отвечал. Он был очень высокого роста. Его лицо скрывалось в тени.

Баснописец поклонился.

– Ну что ж, входите, входите. Но не обижайтесь, если наша встреча будет короткой. – Он приложил руку к груди. – Меня ждет новая басня.


Неясные желтовато-оранжевые огоньки мерцали там и сям, как светлячки.

Пьетро рассеянно смотрел на них; его убаюкивала дорожная тряска.

Наконец, карета въехала на мощеный двор, и стук копыт утих под крики кучера «тпру!». Пьетро вышел и махнул рукой. Он посмотрел на окна. Особняк на улице Серсо был построен около пятидесяти лет назад. Под выступами большие окна глядели, как широко открытые в темноте глаза. Мерцающий в одном из окон огонек свидетельствовал о том, что Анна ожидала его возвращения. На крыльце пылали два факела. Пьетро вошел и снял треуголку, положив ее на столик прихожей. Он прошел по плиточному полу и начал подниматься по широкой белокаменной лестнице. Пьетро расстегнул жилет. Поднявшись, он заглянул в спальню Козимо. Дверь была приоткрыта; лежащее у входа белье подсказало ему, что Козимо там нет. Видимо, он отправился на какую-нибудь гулянку. В его спальне царил хаос: валялись мятые сорочки и фраки, посреди комнаты высилась куча как попало брошенной обуви. Постель была не застелена, толстый том «Энциклопедии» подпирал шатающийся комод – по-видимому, таким образом находили практическое применение технические и физические принципы искусств и новых наук, открытие которых приписывали себе Дидро и компания. Пьетро направился к спальне, которую они занимали с Анной.


Она уже заснула. Возле их ложа в позолоченных подсвечниках догорали свечи. В доме не было слуг с тех пор, как последняя служанка серьезно заболела гриппом и была отправлена домой. Следовало найти одного или двух новых слуг. У них теперь работал лишь повар по имени Ариэль, который в этот час, должно быть, храпел в кладовой. Пьетро улыбнулся, увидев, что Анна оставила ему тарелку с цыпленком и сыром. Она также приказала подогреть воду в кувшине для его купания в надежде, что он вернется вовремя. Вода еще была теплой. Пьетро снял сорочку, башмаки, панталоны и белье, затем опустил зудящие ноги в серебряный таз, положив на колени полотенце из лимбургской ткани. На мгновение он откинул всклокоченную усталую голову. Он посмотрел на камин, зияющий своим темным отверстием. Затем перевел взгляд на зеркало, прикрепленное к туалетному столику Анны. У нее было еще одно зеркало в ее маленьком будуаре, но перед этим, находящимся рядом с альковом, она расчесывала волосы, проснувшись поутру.

Пьетро увидел свое лицо. С того места, где он сидел, ему показалось, что зеркало было как-то странно повернуто. Он видел лишь часть своего искаженного отражения. Четверть его лица была отрезана деревянным овалом, в который было вставлено зеркало. Он принялся рассматривать свои черты. Приподнятая бровь. Расплывшиеся белила. Прищуренные глаза с морщинками в уголках век. Морщинки на лбу, не замечать которые он больше не мог. Конечно, он все еще был красив. Но в его возрасте он все-таки выглядел скорее как старый ловелас. Он вздохнул. В его глазах отражалось темное пляшущее пламя головешек, которое в этот вечер вызывало воспоминания о роскоши Светлейшей Республики, верных любовницах, карточных партиях под лепными потолками, дуэлях у подножия золотой лестницы, песнях над лагуной… Не сходя с места, он протянул руку и взял свой старый венецианский кинжал с перламутровой рукояткой, который он часто оставлял у туалетного столика Анны.

Минуту спустя его внимание привлекла странная тень. Он закрыл глаз. Тень была похожа на… цветок.

Орхидею.

Орхидея на стене.

«А кто я сам, – задал он себе вопрос, – если… не тень?»

Он развлекался тем, что пальцами изображал усики насекомого, возвышающиеся над венчиком воображаемой орхидеи… Да, в самом деле, кем был он сам, если не движущейся тенью? Басней? «Я есть басня. И Баснописец – тоже тень. А может, и весь мир. Театральные подмостки, на которых разыгрывается пьеса в четырех актах… Все лишь тени».

Он еще раз вздохнул, внезапно охваченный тревожным чувством.


Он посмотрел на Анну, покоившуюся в алькове между двумя натянутыми полотнищами и занавесками балдахина. Ее молитвенник в кожаном переплете упал на пол Рука Анны высовывалась из под простыни и свешивалась к полу, как будто для того чтобы погладить молитвенник Она лежала на животе, наполовину зарывшись лицом в подушку, и глубоко дышала Пьетро поднялся и встал на колени у постели. Только она одна была способна каждый раз возвращать его самому себе и дарить ему блаженство. До Пьетро доносился шум ветра, врывавшегося во двор и завывавшего по всему дому, но он ощущал странный жар, идущий от Анны. Он смотрел на нее, и лицо его хранило почти суровое выражение, почти озабоченное, как будто он силился вспомнить что-то абсолютное и жизненно необходимое. В полусне Анна открыла глаза. Он посмотрел на ее губы, ее пылающие щеки, родинку в уголке рта. На лице Анны отчетливее проступила светлая доверчивая улыбка: «А, ну вот и ты. Я знала, что ты вернешься».

Он поцеловал ее, шепнув.

– Соня моя, я люблю тебя.


Заканчивая раздеваться, он чуть было не опрокинул таз и едва сдержал проклятие.

В доме явно не хватало прислуги.

«А ты, Ландретто… Где же ты?» При этой мысли Пьетро улыбнулся, перед его глазами возник облик его вечного лакея Что то он поделывал сегодня вечером? Этот парень его тоже любил! Пьетро вспомнил, как тот в свое время помчался защищать его перед дожем и Эмилио Виндикати, как он приносил ему книги и городские новости в тюремную камеру, как обменивался остротами с Казановой, тогда также пользовавшимся гостеприимством застенков Республики.

«Ландретто, мой старый друг! Почему же ты не остался со мной? Мне тебя не хватает. Почему мы отдалились друг от друга?»

Но куда же ушло то время, когда они втроем пели песни в Венеции? Боже мой, как летят годы! Куда ушла их молодость – куда ушла его собственная? Он смотрел, как вдоль стен курится версальская пудра, представлял себе, как по маслянистым каналам плывут гондолы, как с лиц, с сердец и со стен сыплется штукатурка, – все это казалось каким-то туманным сном. Но куда же ушло то время, когда они пели?


Пьетро медленно вытянул ноги. Он задремал. Перед ним предстали образы Батиста Ланскене с жутким оскалом и ингаляционной трубкой, Розетты, подвешенной на ветвях с обглоданными волком ножками, и Жабы с вываливающимися внутренностями. Казалось» Баснописец смеялся ему прямо в лицо.

Через несколько минут он проснулся, поеживаясь от холода.

Он прищурился.

Нет сомнений, вызов на дуэль поступил.

«Но черт возьми, чего же тебе надо?»


Рядом с разобранной постелью лежала треуголка Ландретто.

Он, доверенное лицо и преданный лакей, в данный момент находился в плачевной ситуации.

Он был в своем костюме королевского наездника, со связанными за спиной руками.

Ландретто следовало прислушаться к своей совести, а может, и последовать совету своего бывшего хозяина, Пьетро Виравольту. Кровь стучала у него в висках. У него голова раскалывалась от мигрени, все тело ломило. Накануне он опять напился; он отрастил брюшко; но, боже правый, почему он так много пил? А сейчас… это просто кошмар, или он и в самом деле оказался в западне?

«Скажите мне, что это просто страшный сон…» – думал он.

Его руки были связаны за спиной.

Перед Ландретто находилась холодная ободранная стена. Он пытался вспомнить.

Ему совсем не нужно было отправляться в Шуази. С несколькими приятелями они прошли мимо собора Парижской Богоматери и добрались до района рынков, где находилось одно из их излюбленных заведений. Неподалеку от острова Сен-Луи они пропустили несколько стаканчиков. На обратном пути они распевали песни, когда им повстречалась очаровательная молодая женщина с сильно набеленным лицом. На вид ей трудно было дать больше двадцати лет. Одна из аппетитных парижских шлюх. На ней было сиреневое платье с оборками, в руках она держала хорошенький зонтик, щечки у нее раскраснелись. Ландретто не смог устоять. Она напомнила ему красотку, которую он любил в Венеции, Червонную Даму, служившую тайным агентом дожа. Девушка восхищалась его внешностью, его мнимой родословной, его замечательным постом учителя верховой езды его величества, отпускала комплименты по поводу его золотых пуговиц, манжет, кантика его камзола. Он сумел отделаться от своих спутников с помощью многозначительного подмигивания и направился в другую харчевню.


Малышка привела его в дом с рублеными стенами в старинном парижском квартале неподалеку от Шатле. Затем он последовал за ней в узкую комнату с серыми стенами и почти без мебели. Там стояли лишь кровать с ледяными простынями, рукомойник и стул. Окно выходило на мощеный двор. Он видел перед собой бледный луч. Сейчас, пока он балансировал на стуле, Ландретто мог видеть лишь влажную перегородку, лицом к которой он стоял. Он совсем не мог вспомнить, что произошло после того, как он попал сюда. Он не был уверен, что сумеет не уронить свое мужское достоинство, – вот была последняя мысль, которую ему удалось припомнить, если память его не обманывала. Испытывая стыд, он погрузился в сон. Проснулся он, почувствовав, как на него льют ледяную воду.


Над горизонтом поднималось солнце.

Его лицо все еще было мокрым, несколько капель стекло на пол. Женщина исчезла. На его шею была накинута петля. А за его спиной, пока он приходил в себя, какой-то голос декламировал:


Книга 1, басня 3 | Десять басен смерти | Книга I, басня 2