home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Более известного места на континенте, чем Нормандия, в Англии нет. Провинция Нормандия находится прямо напротив английского побережья протянувшегося от графства Кент до графства Дорсет, от города Фолкстон до города Пул. Развитие этой провинции долго связывали с развитием этой части Англии, сельская местность там похожа на нашу собственную, а названия таких крупных городов, как Руан и Кан, Байё, Дьепп и Шербур, знакомы и севернее Ла-Манша. Однако именно из-за знакомства с современной Нормандией легко может создаться ложное впечатление о той провинции, выходцами из которой были норманны XI века. В основе единства этой части северной Франции лежат вовсе не географические условия, а средневековую Нормандию лучше описывать как творение истории, а не природы. Даже сегодня сухопутные границы Нормандии ничем не примечательны. Реки, окаймляющие эту область — Бресль и Эпт на востоке, Селюн и Куэнон на западе и даже Авр на юге, — четких границ не создают, нет физического единообразия и внутри этой области. Фруктовые сады на открытых просторах сельской местности и кукурузные поля — характерные особенности восточной Нормандии — можно противопоставить неровным ландшафтам Bocage normand (кустарниковой Нормандии), а воды Сены, соединяющие Руан с Парижем, а Гавр с центром Франции, делят надвое провинцию, которую словно сама природа сговорилась разделить.

Возможно, еще римские правители были первыми, кто решил, что прибрежное пространство от Эу до Барфлера может быть единой приморской провинцией{10}. Очевидно, что именно здесь, на территории Галлии, они основали провинцию Лугдуненсис Секунда — второй Лионез, — которая позже в империи Каролингов стала провинцией Нейстрия и продолжала существовать в церковной провинции Руана с шестью несамостоятельными епархиями в Байё, Авранше и Эвре, Си, Лизье и Кутансе. Вследствие этого в регионе веками шло сплочение административного, правительственного и церковного начал. Вот такая провинция примерно в начале X века под влиянием прибывших из-за моря людей и начала приобретать более индивидуальные черты, Нейстрия Каролингов сильно пострадала от набегов викингов на западный христианский мир, в это же время в результате массовых бегств из скандинавских стран по Сене и Луаре туда стали стекаться поселенцы с севера. Таким образом, часто считают, что отчетливая история Нормандии начинается именно с этих событий, в частности с того момента, когда император Карл III провозгласил одного из вождей викингов, по имени Рольф, правителем Нейстрии.

Родом Рольф[52] (позже его стали называть на французский манер — Ролло) был из Норвегии. После успешных опустошительных набегов, особенно на Ирландию, через устье реки Луары он вошел во Францию. Воюя, он продвигался на северо-восток, пока в 911 году у стен Шартра не потерпел поражение в решительном сражении с войсками правящего императора Карла III. После этих событий в знак подчинения Рольф принял крещение от архиепископа Руанского, а к 918 году он и его собратья уже получили от императора земли в долине Нижней Сены{11}. Первые пожалованные земли были сконцентрированы у Руана, а их границами служили море и реки Эпт, Авр, Бресль, Дива. И только во времена сына Рольфа, Вильгельма Длинного Меча, владения семьи стали простираться до реки Орн, а в 933 году и до Куэнона. Однако к этому времени в Галлии прочно обосновалась новая династия викингов и будущее норманнов было в ее руках. Тем не менее было бы уместным узнать, каково же было в действительности значение всех этих событий и насколько сильно эти скандинавские поселения определили характер и социальную структуру страны, которую позже стали называть Нормандией{12}.

Есть серьезные основания полагать, что в это время в Нейстрии имели место перемены, причем такие, которые отразились на будущем XI века[53]. Позднее такие хронисты, как Дудо из монастыря св. Квентина и Вильгельм из Жюмьежского монастыря, утверждали, что в те годы произошло значительное сокращение населения[54]. Возможно, здесь есть преувеличение, но, даже учитывая это, все равно нет сомнений, что в эти годы Нейстрия серьезно пострадала и что в середине X века в провинцию продолжали вторгаться новые группы захватчиков. Очевидно и то, что церковная жизнь в провинции тогда была настолько подорвана, что ухудшилась епископальная преемственность. Не менее пяти епископов были вынуждены оставить Кутане и обосноваться в Руане, а район, некогда столь известный своими монастырями, теперь полностью лишился своих обителей. Ясно, что из-за жестоких набегов скандинавов Нейстрия несла потери, восполнить которые было нелегко.

Сама же новая правящая династия поначалу, видимо, неохотно расставалась с прошлым и традициями викингов. Не исключено, что Рольф еще при жизни вновь обратился к язычеству, а в 942 году после убийства его сына, Вильгельма Длинного Меча, в западной Нормандии началась языческая реакция. Впоследствии внука Рольфа, герцога Ричарда I, один из реймских летописцев называл piratarum dux, что означает «пиратский вождь», а в 1013 году дед Вильгельма Завоевателя, герцог Ричард II Норманнский, прозванный Добрым, приветствовал в Руане отряд викингов, только что разоривших Бретань. Здесь фактически и проявляется та приводящая в замешательство дихотомия, которая пронизывает почти всю историю XI века. То, что герцог Ричард II принимал в Руане воинов-язычников, может показаться странным, но ничуть не менее значимым является и то, что во время краткого пребывания на берегах Сены один из вождей норманнов, по имени Олаф, был обращен в христианство и крещен мудрым архиепископом Руанским Робертом, который был братом правящего герцога Олафа[55]. Позже этот вождь викингов Олаф унаследовал Норвежское королевство и в свое время стал святым покровителем Скандинавского мира{13}.

В процессе становления Нормандии в XI веке нельзя игнорировать и скандинавский фактор. Но этот фактор никогда не был доминирующим, а разрыв с прошлым, вызванный цепью событий X века, легко переоценить. В районе Галлии действительно обосновалась династия викингов, но величина земельных владений определялась границами старой Римской провинции, которая сохранилась как церковная провинция Руан. Так появились границы герцогской Нормандии. Соответственно ее правители, обращенные в христианство и признанные императорской властью, претендовали в первую очередь на права административные и фискальные, которые ранее принадлежали графам империи Каролингов. К тому же географические названия в Нормандии не дают оснований полагать, что какие-либо крупномасштабные переселения из Скандинавии радикально изменили состав крестьянского населения; было доказано, что во многих больших поместьях провинции на протяжении всего X века сохранялась непрерывность владения. Словом, кажется маловероятным, чтобы люди с севера когда-либо составляли большинство населения в провинции, которую вскоре назвали Нормандией.

Конечно, появился новый правящий класс скандинавского происхождения, но всех этих людей быстро поглотила латинская и христианская культура, окружавшая их во Франции. Говоря словами одного из ранних хронистов, «они получили христианскую веру и, отказавшись от языка отцов, привыкли к латинской речи»[56]. Нам известно, что к 1025 году скандинавский язык вышел из употребления в Руане, но им все еще пользовались в Байё[57]. Тогда же через маленькую речку, которая служила границей Нормандии, перебрались и разошлись вниз и вверх по великому водному пути Сены торговцы, которые несли с собой как товары, так и новые идеи. Этот процесс можно было бы подтвердить множеством примеров, но вывод, на который указывают все эти факты, очевиден. Даже принимая во внимание резко выраженные индивидуальные особенности норманнов XI века, правдой остается и то, что завоевания 1050–1100 годов совершали люди, которые были французами по языку, обладали зачатками французской культуры и разделяли французские, по большей части политические идеи.

Они и сами осознавали этот факт и даже были склонны преувеличивать его. Насколько сильным было желание норманнских правителей Нейстрии быть победителями латинского христианского мира, видно из прославляющей эпической поэмы конца XI века; и как позже нормандец Ричард из Капуи мог подписаться «правитель французов и ломбардцев», так и Вильгельм Завоеватель, будучи правителем Нормандии и Англии, имел обыкновение, обращаясь к своим подданным, называть их Franci[58]. Подобное обращение, и в самом деле, вошло у норманнов в привычку, и когда в 1096 году Боэмунд, сын Роберта Гвискара, обращался к норманнам в Италии с призывом принять участие в крестовом походе, один из современников заставил его сказать: «Разве мы не франки? Разве наши отцы не пришли сюда из Франции, а мы не стали здесь хозяевами силой оружия? И было бы позором, если бы наши братья по крови отправились на муки и в рай без нас»[59].

Едва ли разницу между викингами X века и норманнами XI века можно было бы изложить более отчетливо, а ораторское искусство Боэмунда, несомненно, отражает истинное положение вещей. Индивидуальный характер средневековой Нормандии можно приписать ассимиляции скандинавских захватчиков в районе Галлии, по этой же причине норманнов нельзя приравнять к жителям любой другой французской провинции. С другой стороны, норманны (в том виде, в котором они появляются в Европе в период между 1050 и 1100 годами), хоть и были безжалостными и жестокими, резко отличались от тех «людей с севера», которые наводили ужас языческим террором на Западе ранее..

Оценивая норманнское влияние на завоеванные ими страны, просто необходимо учитывать подобное преображение, а его последствия можно обнаружить и в более ранних оценках норманнского характера. Норманны, гласит одно из них, — это «неугомонные люди». «Они беспокойный народ, — гласит другое, — и если бы их не сдерживала твердая рука правителя, они были бы готовы на любые проделки»[60]. Но самое примечательное описание встречается в повествовании XI века итальянца Жоффруа Малатерры.

«Норманны, — отмечает он, — это хитрый и мстительный народ, красноречие и скрытность представляются их наследственными качествами; они могут кланяться ради лести, но если их не сдерживать силой закона, то они отдаются буйству природы и страстей. Их правители любят воздавать хвалу людской щедрости. В людях сливаются крайние степени жадности и расточительности, и, страстно стремясь к богатству и власти, они презирают все, что бы ни имели, и надеются на все, что бы ни возжелали. Оружие и лошади, роскошь одеяний, охота верховая и соколиная — все это услады норманнов, но при стесненных обстоятельствах они могут с невероятным терпением переносить суровость любого климата, и тяготы, и лишения военной жизни»[61].

Это исчерпывающее описание можно дополнить только словами Ордерика Виталия, который пришел к следующему заключению:

«Когда у норманнов есть сильный правитель, они — самые храбрые люди, и в умении встречать трудности и бороться за победу со всеми врагами им нет равных. Но при всех других обстоятельствах они рвут друг друга и губят сами себя»[62].

И это была правда, данное утверждение подчеркивает, как повезло норманнам, что на протяжении всего периода величайших достижений ими управляли люди, которые, при всех своих пороках, обладали такими экстраординарными лидерскими качествами, как те, что проявили, например, Вильгельм Завоеватель, Роберт Гвискар, Рожер, граф Сицилии, или Боэмунд Тарентский. Конечно, разбой останется постоянной и прискорбной особенностью норманнских завоеваний, были ли они в Англии, Италии, на Сицилии или в Сирии. Но никто из серьезно размышляющих над ходом норманнских завоеваний, над той пропагандой, которую норманны использовали, чтобы оправдать свои действия, или над результатами, которые повлекли за собой эти завоевания, не сможет согласиться с тем, что политические достижения норманнов можно объяснить простой жаждой наживы. Это еще раз подчеркивает разницу между викингами VIII века и норманнами XI века.

Статус Нормандии в краткий период норманнской экспансии на самом деле обусловлен развитием самой провинции как в X, так и в XI веке[63]. Власть норманнов в значительной степени ведет свое происхождение от влиятельной феодальной аристократии и реформированной и сильной Церкви. Первая из них обеспечила финансовую поддержку норманнской мощи, а последняя почти полностью определила политику норманнов. Но положительно на судьбе герцогства оба этих фактора отразились позже, в 1050 году. Лишь у немногих знатных феодальных семей, достигших власти в Италии и на Сицилии и обеспечивших Англию новой аристократией, родословную можно проследить глубже, чем до первой четверти XI века. То же касается и реформирования норманнской Церкви. Самым ранним свидетельством восстановления норманнского епископата после распада является хартия 990 года, и хотя некоторые из монастырей были основаны ранее, значительное монастырское возрождение началось после этой даты. Однако результаты как светской, так и церковной деятельности проявились быстро. Массовая торговля землями и насильственное перераспределение земельной собственности в герцогстве в период с 1020 по 1050 год обеспечило Нормандию воинами-аристократами, чьи действия ощутимо влияли на историю Европы в течение ста лет. Ни в коем случае нельзя игнорировать и церковную провинцию, которая в 1065 году была представлена такими выдающимися людьми, как Одо, епископ Байё, Жоффруа, епископ Кутанс, Герлуин, аббат монастыря Ле-Бек, Ланфранк, будущий архиепископ Кентерберийский, и молодой св. Ансельм.

Прирост сил, полученный таким образом, был усилен тем фактом, что церковные и светские власти были прочно взаимосвязаны. В норманнском епископате, например, были широко представлены наиболее знатные фамилии, а норманнская аристократия в свою очередь снабжала новые норманнские монастыри настоятелями. Контроль над всем этим осуществляла герцогская династия, которая достигла расцвета во времена правления Вильгельма И, будущего завоевателя Англии[64]. Однако здесь важно не отнести то, что происходило, к более раннему периоду. Вильгельм был прямым потомком Рольфа Викинга в седьмом поколении. Но он был и незаконнорожденным сыном герцога Роберта I. Наследную власть он приобрел волей случая в 1035 году, примерно в шестилетнем возрасте, после того как его отец скончался во время паломничества в Иерусалим. Фактически детство Вильгельм провел при запятнанном кровью дворе, где ему постоянно грозила смертельная опасность, в то время как Нормандии угрожала растущая анархия. В 1047 году во время бунта в западной части герцогства Вильгельм едва не погиб, но после битвы при Валь-эс-Дюн близ Кана бунт подавили. И тем не менее с 1047 по 1054 год Вильгельму приходилось вести войну за выживание как с врагами внутри герцогства, так и с недругами за его пределами, например с герцогом Анжуйским и королем Франции. И действительно, полную безопасность он ощутил только тогда, когда в 1054 году в битве при Мортимере полностью разгромил вторгшиеся войска французского короля и когда в 1066 году смерть устранила и Жоффруа Мартела Анжуйского, и главного соперника герцога в Галлии — короля Генриха I Французского.

По сути, власть и престиж герцога Вильгельма начали неуклонно расти с 1047 года. Своими личными заслугами он расположил к себе одну из сильных партий герцогства, тогда же стали появляться первые результаты его собственного конструктивного управления государственными делами. Вильгельм начал отождествлять интересы аристократии со своими собственными и эффективно вмешиваться в дела норманнской церкви. Таким образом он достиг необыкновенного сосредоточения политической власти. К 1050 году политический гений сумел слить воедино укрепленную династию, реформированную Церковь и сформировавшуюся знатную светскую аристократию, что и обеспечило уникальную в своем роде провинцию непреодолимой мощью на весь период величайших достижений норманнов.

Таким образом, обширное распространение власти норманнов в 1050–1100 годах произошло в тот период, когда шло окончательное формирование норманнского характера, а само герцогство Нормандское переживало как культурные, так и политические преобразования. Возможно, этот факт отчасти объясняет, почему норманны по-разному действовали в областях, где вели завоевания. Первые англо-норманнские контакты имели место еще в то время, когда Нормандия очень отличалась от той провинции, которая противостояла Англии в 1066 году. То же можно сказать и о самых ранних авантюрах норманнов в Италии в 1015–1035 годах: тогда действия норманнов во многом напоминали их предков викингов более, чем норманнов следующего поколения. Почему главными объектами внимания норманнов стали именно Англия, Италия и Сицилия, также во многом объясняется ранним развитием Нормандии (которое к 1050 году едва завершилось).


предыдущая глава | Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг. | cледующая глава