home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

С захватом в январе 1072 года Палермо в лоно христианского мира был возвращен самый большой в бассейне Средиземного моря мусульманский город. И произошло это всего через несколько месяцев после того, как Византия потерпела сокрушительное поражение в битве при Манцикерте от турок-сельджуков. Следовательно, после 1072 года норманнская церковная политика развивалась в быстро меняющихся условиях. Со вступлением на папский престол в 1073 году Григория VII Запад получил Папу, который был решительно настроен отстаивать свои права перед всеми соперниками, а восьмью годами позже в Византии в лице Алексея I появился правитель, который по способностям значительно превосходил своих непосредственных предшественников. Таким образом, в христианстве в открытое противоборство вступили две его ветви, а в исламском мире происходили свои изменения. Турки-сельджуки, сместившие в 1055 году под командованием Торгул-бека аббасидских правителей в Багдаде, были гораздо менее терпимы, чем их предшественники, что добавило некоторой остроты их успехам в борьбе с Византией, в особенности при оккупации Палестины. Сначала взятие в 1071 году (это год битв при Бари и Манцикерте) заурядным турецким командующим Азиз-ибн-Абагом Иерусалима, на Западе прошло, кажется, почти незамеченным, но вскоре была захвачена вся Сирия, включая Антиохию, и в 1085 году христианская Европа была серьезна обеспокоена потерей святых мест паломничеств. На Западе происходило нечто похожее. Обращение терпимых и умудренных жизненным опытом мусульманских государств в Испании за помощью к альморавидским правителям, которые войной прошли из Сенегала через Сахару до Алжира, стало событием европейского значения[416], так как эти темные фанатичные воины из пустыни презирали культуру и компромисс. Они просто вели тотальную и безжалостную войну.

В 1071–1085 годах, на фоне усиливающегося напряжения между Римом и Константинополем, Роберт Гвискар консолидировал свои позиции против греков в Апулии и Калабрии, а период с 1072 по 1091 год, когда Рожер отвоевал у сарацин Сицилию, стал соответственно свидетелем возрастающей неприязни между Крестом и Полумесяцем. Григорий VII же с самого начала своего правления осознавал, что эти две проблемы взаимосвязаны. И в 1074 он предложил эффектный план разрешения, как он надеялся, обеих этих проблем. В основе этого плана лежало не что иное, как предложение, по которому Папа ради спасения Византии от турок должен был лично возглавить армию западных рыцарей, а после выполнения этой части плана он должен был возглавить Вселенский Собор, на котором, в конце концов, надлежало урегулировать все разногласия между двумя Церквями. В связи с этим Григорий даже написал целый ряд писем к князьям Западной Европы, призывая их с оружием в руках поддержать его экспедицию на Восток[417]. Учитывая последующие события, следует признать исключительную значимость этого плана. Но описывать этот план как предстоящий крестовый поход можно лишь со значительными оговорками. Более того, нужно отметить, что все это время в качестве цели Папа имел в виду Константинополь, а не Иерусалим, а его главной целью было объединение Церквей под властью Папы.

План был обречен на провал. Сомнительно, чтобы его поддержали император Михаил VII или патриарх Константинопольский, да и сам Григорий был слишком занят немецкой политикой, чтобы тратить силы на авантюры на Востоке. Но своим окончательным крушением план обязан норманнам. Именно в эти годы Григорий VII вел военные действия против норманнов и в своих письмах правителям Западной Европы подчеркивал, что прелюдией к экспедиции на Восток должно стать подчинение норманнов[418]. Поразительное быстродействие норманнов фактически полностью изменило ситуацию. В 1077 году Гвискар захватил Салерно. В 1087 году был низложен Михаил VII, а его преемник Никифор III немедленно расторг брачный контракт между сыном Михаила VII и дочерью Гвискара. В тот же год Григорий VII осудил переворот в Константинополе и проклял Никифора III. В 1080 году в селении Чепрано Папу вынудили в Италии принять условия Гвискара. И наконец, мы к этому еще вернемся, в 1081 году именно при поддержке Папы Гвискар начал свою кампанию против императора Алексея I, который в свою очередь тоже был проклят Папой.

Эти события и последовавшая за ними война предопределили катастрофу в отношениях между Церквями, Император, которого восточные христиане считали божественно назначенным защитником веры, был лишен общения с латинской Церковью, и в это же время западные рыцари с одобрения Папы и под предводительством Роберта Гвискара и Боэмунда вторглись в пределы Византии. Насколько серьезно к этому отнеслись на Востоке, можно судить по тому факту, что Алексей I, чтобы противостоять этим христианским захватчикам своей империи, даже обратился к помощи турецких наемников. Порожденная неприязнь была глубокой и стойкой. Григорий VII отнюдь не был защитником Византии, и его объявили врагом, а к норманнам относились с подозрением и как к непримиримым врагам. Анна Комнина, например, описывает Гильдебранда с негодованием и отвращением. С явной ненавистью о норманнах повествует и еще одно, почти синхронное свидетельство византийского автора, где он рассказывает о перемещении мощей св. Николая Мирликийского в Бари в 1087 году, говоря о норманнах с явной ненавистью[419]. Если у Григория VII и были какие-либо шансы на воссоединение Церквей, то альянс с норманнами уничтожил их полностью, а война, которую с 1081 по 1083 год вели Роберт Гвискар и Боэмунд, стала предвестником прискорбных расхождений в политике Востока и Запада, которые проявились во время первого крестового похода.

То, что норманны оказали особое влияние на крестовые походы, стало очевидным еще при жизни Роберта Гвискара, то есть до 1085 года. Но в следующие 10 лет значительные изменения претерпела сама политическая ситуация, с которой норманны были столь неразрывно связаны. Несмотря на разногласия, западный христианский мир пришел к осознанию общности интересов и к склонности принять руководство Папы. На востоке Алексей I был занят укреплением собственных восточных рубежей, и в 1091 году он наконец одержал победу над варварскими племенами печенегов, которые более века угрожали северным границам его империи[420]. В то же время ослаб и мусульманский мир. К 1091 году к норманнам перешла Сицилия, а смерть в 1092 году Малик-шаха, халифа Багдада, повергла мусульман в смятение. Вполне закономерно было ожидать, что в войне, последовавшей на землях, где правил Малик-шах, сопротивление христианским воинам ослабнет{62}.

Еще более интересно то, каким образом все эти годы шло ожесточение религиозного конфликта между Крестом и Полумесяцем. В Испании, например, если не считать экспедиций с севера (таких как норманнская экспедиция против Барбастро в 1064 году), в течение 50 лет религиозные страсти были отнюдь не главной причиной войн, вспыхивающих между христианскими и мусульманскими государствами[421]. Но когда в 1086 году Альморавиды из Африки одержали победу над Альфонсо VI Леонским и Галисийским у Саграхаса близ Бадахоса, то победу они отпраздновали религиозными ритуалами, проведенными над горой отрубленных голов христиан, и когда в 1094 году Сид вступил с ними в конфликт в Куарте, то две армии выступили друг против друга (согласно источникам) с криками «Сантьяго» и «Мухаммед» соответственно[422]. Подобные страсти присутствовали и в военных действиях между графом Рожером и Ибн-аль-Вердом с 1076 по 1085 год, но они чаще встречались в Испании, чем на Сицилии. Более показательной в этом смысле была экспедиция, успешно начатая в 1087 году людьми из Пизы и Генуи под руководством папских легатов против мусульманской Махдии, близ Туниса[423]. Все эти события стали свидетельствами изменения характера эпохи, и происходили они в тот момент, когда в западном человеке разгорались страсти по поводу утраты Святых Мест в Палестине.

Оценивать политику, проводимую папой Урбаном II, необходимо именно на этом фоне. В 1088 году Джордан, князь Капуи, привел в Рим именно Урбана II, и именно его в первые годы понтификата поддерживали норманны. Уже много говорилось о том, какое именно влияние на первый крестовый поход оказали созванные Урбаном церковные Соборы в Пьяченце и Клермоне в 1096 году[424], но это влияние, несомненно, было значительным. И все же смысл политики Папы стал очевиден лишь со временем. Возможно, что Алексей I, чья борьба против турок теперь шла более успешно, выступил на Соборе в Пьяченце с просьбой направить ему наемников, и главной, если не единственной, целью выступления Папы на этом Соборе было убедить воинов Запада выступить на помощь Византии. Следовательно, политика Урбана II на этом этапе по существу не отличается от политики, проводимой Григорием VII до заключения в 1080 году договора с Робертом Гвискаром. Спасение Византии, а не Иерусалима, а также, несомненно, воссоединение церквей все еще оставались приоритетными направлениями в политике Папы. Но девять месяцев спустя на Клермонском Соборе в своей известной проповеди Папа выдвинул на первый план идею восстановления Иерусалима:

«Пусть то, что Святой Гроб Спасителя Нашего сейчас в руках нечистых народов, особенно затронет вас. И помните, что к Святым Местам сейчас относятся без уважения и оскверняют их нечистотами. Подумайте, что Всемогущий, может быть, дал вам эту ситуацию именно для этой цели, чтобы через вас Он мог возродить Иерусалим из такого уничижения»[425].

Урбан II отлично знал оскорбленные чувства тех, к кому обращался. Все источники свидетельствуют о том, что он был еще и великолепным оратором и, конечно же, в полной мере осознавал всю важность религиозной пропаганды. Но у нас нет причин полагать, что сам он был неискренен в тех чувствах или в том негодовании, которые пытался передать.

Подобный призыв наверняка был особенно созвучен норманнам, которые вот уже более 30 лет активно прикрывались понятием священной войны и которые сделали действительно выдающийся вклад в первый крестовый поход. В число девятерых основных командующих этого крестового похода входили сын и зять Вильгельма Завоевателя, два сына одного из главных владельцев его лена в Англии, а также сын и внук Роберта Гвискара{63}. Несмотря на то что участие норманнов в первом крестовом походе было ощутимым, в разных норманнских землях крестовый поход поддерживали по-разному. Так, остро заинтересованы в этом крестовом походе и в участии в нем норманнов были норманнские церковные писатели, но Руанский Собор 1096 года[426] вполне мог воспроизвести реформаторские декреты Собора в Клермоне без ссылки на речь Урбана II. В Англии речь Папы вызвала «огромное волнение среди людей»{64}, и английские моряки вскоре отличились у берегов Сирии. Но Вильгельм Рыжий, который запретил английским прелатам посещать Клермонский Собор, был слишком светский по характеру человек, чтобы изменить политику в сторону христианского Востока, а норманнская Англия была в числе тех стран на Западе, которые крестовый поход затронул меньше всего. То же касается и графа Рожера: хотя он только что отбил у исламского мира одну из христианских провинций, он не желал новым походом на восток поставить под угрозу свои завоевания на Сицилии.

Первыми среди норманнов, кто откликнулся на призыв Урбана II, были люди в прошлом сравнительно менее удачливые. С трудом обороняя герцогство от брата, короля Англии, герцог Нормандии Роберт стремился принять участие в этом походе. При содействии папского легата Джиронто, аббата монастыря св. Бенина в Дижоне, Роберт отдал Вильгельму Рыжему под залог герцогство, получив таким образом деньги для этой цели. К нему сразу же присоединилась компания выдающихся норманнов, куда входили не только епископ Байё Одо, но и представители таких выдающихся семей, как Монтгомери, Грантмесниль, Гурнэ и Сент-Валери. Они направились на юг через Бургундию, через перевал Большой Сен-Бернар перешли Альпы, проследовали через Лукку и вошли в Рим. У собора св. Петра они получили отпор от сторонников анти-Папы Климента III, тогда они двинулись на юг к монастырю Монте-Кассино, чтобы получить благословение св. Бенедикта[427]. Так в конце концов они достигли Бари, где узнали, что еще более значительный контингент норманнов под руководством Боэмунда, сына Роберта Гвискара, уже пересек Адриатику и направляется к Константинополю[428].

Клятву крестоносцев Боэмунд принял еще в июне 1096 года, и это его решение имело существенные последствия. У Боэмунда были определенные преимущества над всеми остальными руководителями крестового похода. Благодаря своей кампании 1081–1083 годов он был единственным из всех, кто имел опыт ведения военных действий на востоке Адриатики, а его сторонники представляли собой удивительно сплоченную группу натренированных воинов, выходцев из самых выдающихся норманнских семей в южной Италии. Так как отношения Боэмунда и восточного императора были хрупкими и таили в себе опасность, то осенью и зимой 1096–1097 годов за медленным продвижением Боэмунда через север Греции к Византии наблюдали с огромным интересом и некоторой тревогой. В 1083 году, пытаясь захватить Константинополь, Боэмунд потерпел неудачу. Поэтому когда 9 апреля 1097 года[429] он входил в город в качестве союзника императора, то это было жизненно важное событие. Через месяц к нему присоединился граф Роберт Норманнский, который перезимовал в Апулии, а потом совершил быстрый бросок через Грецию и Фракию.

С важными переговорами, проходившими между Боэмундом и Алексеем I в апреле и мае 1097 года, ознакомиться сегодня можно только по искаженным предрассудками рассказам и по сообщениям, которые, возможно, даже были намеренно фальсифицированы. Однако с уверенностью можно сказать, что Боэмунда убедили присягнуть на верность императору и что тогда же он потребовал себе высокой должности при императорском дворе, в чем ему было отказано[430]. Возможно также, но об этом ни в коем случае нельзя говорить с уверенностью, что в ответ на клятву верности Боэмунду было позволено сохранить за собой, под властью императора, любой участок на плодородных землях между Антиохией и Алеппо, какой ему удастся отвоевать у турок[431]. Однако почти не остается сомнений, что именно на этом этапе личные амбиции Боэмунда начали принимать конкретные очертания и что сейчас его главной проблемой был метод, при помощи которого эти амбиции можно было воплотить в жизнь. Тогда же в среде лидеров крестового похода возросла его собственная значимость, что дало ему возможность оказывать влияние на отношения между крестоносцами и императором по любому вопросу.

Как оказалось, он обострил эти взаимоотношения. Цели западных рыцарей и воинов императора, конечно же, были разными: первые хотели вернуть святыни, а первоочередной задачей вторых было защитить империю. Но Боэмунд не только разделял интересы своих западных сторонников, теперь он уже четко решил получить Антиохийское княжество для себя. 1098 год принес успех его замыслам, направленным против Алексея I. Из-за дезертирства представителя императора Татисия (которое, возможно, сам Боэмунд и спровоцировал) у крестоносцев появилось чувство, что их бросили[432], и это, казалось, подтвердилось, когда Алексей, выйдя на помощь Антиохии, принял роковое решение уйти из города и оставить крестоносцев на произвол судьбы[433]. Следовательно, Боэмунд заявил не только, что его предали и что теперь он свободен от обязательств, которые налагал на него союз с императором. Весть об отступлении Алексея достигла Антиохии только после победы над Кербогхом, но Боэмунд сумел воспользоваться этим для оправдания своих дальнейших действий и, несмотря на возражения Раймунда Тулузского, Боэмунд окончательно овладел Антиохией и предоставил оставшимся крестоносцам следовать далее в Иерусалим без него.

Боэмунд отлично знал, что Алексей ему этого не простит и что теперь ему придется защищать свое новое княжество не только от турок, но и от греков. И он был решительно намерен это делать. С этого момента к императору он относился не как к союзнику-христианину в борьбе против ислама, а как к врагу, чьи владения теперь являются объектом для нападения. В частности, его внимание привлекал порт Латакия, который другие крестоносцы из норманнских земель уже освободили от турок. В марте 1098 года этот порт захватили английские моряки под командованием Эдгара Этелинга, через несколько недель его передали Роберту, герцогу Нормандии, который, однако, вскоре вернул порт восточному императору[434]. Боэмунд хорошо осознавал, что в будущем этот выход к морю в руках врага, которого он боялся, может стать угрозой его собственной власти. Но на данный момент у него были все причины чувствовать удовлетворенность тем, чего он уже достиг.

Вскоре стали очевидны все последствия этих событий. 1 августа 1098 года умер легат Урбана II епископ епархии Ле Пюи Адемар. В начале следующего месяца светские руководители крестового похода обратились к Папе с письмом[435]. Идею написать письмо наверняка подсказал Боэмунд, а может быть, он даже принимал самое активное участие в его составлении. Там были официально зафиксированы все военные подвиги Боэмунда, а Папу приглашали лично и как можно скорее посетить город, где епископом некогда был св. Петр:

«Мы изгнали турок и язычников, но мы не смогли покорить еретиков: греков, армян, сирийцев и якобитов. Приходи, наш возлюбленный Отец и Господин… Восседающий на троне, созданном Блаженным Петром, Вы окажетесь здесь в кругу покорных сынов Ваших. Ваш авторитет и наша доблесть искоренят и полностью истребят ересь любого толка»[436].

Предлагаемые в данной ситуации изменения в папской политике поразительны. Спасение Византии и воссоединение Церквей больше не являлось главной целью крестовых походов. Их целью теперь должно было стать взятие Иерусалима совместно с нападением на еретически настроенных подданных восточного императора.

Способ, которым норманны изменили характер крестового похода и связали борьбу против исламского мира с вопросом о схизме, лучше всего проиллюстрировать на примере событий лета и осени 1098 года в южной Италии. Пятого июля этого года находящийся в Салерно Папа Урбан II издал буллу, касающуюся церковных привилегий для Рожера Сицилийского за его действия по освобождению островов от сарацин силой норманнского оружия. Затем Папа не спеша проследовал в Бари, где он созвал Собор. Как раз перед открытием Собора Урбан II получил письмо от Боэмунда и его соратников, в котором его призывали к активным действиям против еретиков восточной Церкви. По приказу папы на самом Соборе по спорным теологическим вопросам между Римом и Константинополем с яркой аргументированной речью выступил Ансельм, изгнанный архиепископ Кентерберийский. И наконец, еще до открытия Собора, в Апулии, Калабрии и на Сицилии было признано основание новых латинских церквей и утверждено их подчинение Риму[437].

Трагическую развязку этих взаимосвязанных процессов уже предвещала та ситуация, которую создали норманны. Граф Рожер Сицилийский уже вырвал из рук сарацин Сицилию, а Боэмунд уже отвоевал у турок Антиохийское княжество. Но в обоих случаях Византия лишилась земель, которые некогда принадлежали ей, и в обоих случаях Константинополь был вынужден наблюдать, как при содействии норманнов церковная провинция возвращалась под юрисдикцию Рима[438]. Установление в Антиохии власти нового норманнского князя, который был вассалом Папы и который с самого начала был настроен по отношению к Византии крайне неприязненно, неизбежно должно было сказаться как в светской, так и в церковной сфере, и Боэмунд немедленно попытался ограничить власть признанного Константинополем патриарха Иоанна. Еще до конца 1099 года в епархии находящиеся в Тарсусе, Артах Мамистре и Эдессе назначили прелатов католического чина, и хотя эти новые епархии относились к Антиохийской патриархии, однако для того, чтобы папский легат Даимберт Пизанский мог посвятить их в сан, им пришлось ехать в Иерусалим[439]. Следующим решительным шагом стали выборы патриарха Антиохийского — Боэмунд обеспечил этот сан католическому патриарху Бернарду Валенскому[440]. Это привело к новому кризису в церковном вопросе, так как назначение патриархом Антиохийским прелата, верного Риму, бросало вызов всей концепции патриаршества на Востоке. А существование в Антиохийском княжестве двух ветвей патриаршества: одной, поддерживаемой Римом, а другой — Константинополем, — стало заключительным этапом в разделении Церквей.

Между Востоком и Западом образовался разрыв, и он рос. В 1100 году Боэмунд попал в плен к туркам, а после освобождения в 1103 году он вернулся на Запад, оставив правителем в Антиохии своего племянника Танкреда. Всюду в Италии и Франции его приветствовали как героя, и толпы людей собирались (как нам сообщают), чтобы поглазеть на него, «как будто он был сам Христос». Он также всюду, при поддержке нового Папы Пасхалия II, заявлял о предательстве Алексея I и взывал о помощи в борьбе с Византией[441]. В качестве главного объекта наступления христианского Запада теперь рассматривались не турки, а греки. Последствия были серьезными. И как назначение Бернарда Валенского патриархом Антиохийским стало ступенью к разделению Церквей, так и тот день 1106 года, когда Боэмунд, только что женившись на дочери короля Франции, встал в соборе Богоматери в Шартре и с разрешения Папы призвал воинов Запада отправиться в крестовый поход против восточного императора, стал поворотным этапом в движении крестоносцев[442].

В 1107 году Алексей I при помощи турецких наемников отбил вылазку, предпринятую Боэмундом с благословения Папы и при взаимодействии папских легатов[443]. Тем не менее норманны нанесли Византии серьезный удар, оправиться от которого было нелегко. Когда в 1108 году Боэмунд сдался и подчинился условиям так называемого Девольского соглашения{65}, норманнское государство под управлением его племянника Танкреда достигло почти пика своего развития, а вскоре в его состав вошла и Киликия. Таким образом, хотя сам Боэмунд удалился в Апулию, где и умер в 1111 году, никогда и речи не было о том, чтобы Константинополю вернули Антиохию, где правил Танкред[444]. В то же время контроль норманнов над Сицилией и проливом Средиземного моря вскоре вылился в превосходство западноевропейского и итальянского флотов над византийским флотом на всей территории внутреннего моря.

Более того, сам факт, что атаку Боэмунда на Византию в 1107 году на всей западной территории провозгласили крестовым походом, предпринятым ради святой цели, указывает на то, сколь разносторонним и мощным было влияние норманнов на церковную политику в предыдущие 50 лет. За это время норманны помогли взойти на папский престол Гильдебранду и способствовали церковному единству на Западе, они отвоевали у исламского мира Сицилию. Военные успехи в первом крестовом походе — это тоже в основном их заслуга. Но норманнская политика разделила христианский мир, и норманнский меч разрубил Цельнотканый Хитон.


предыдущая глава | Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг. | cледующая глава