home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

Рост влияния норманнов на Церковь в те годы является неотъемлемой частью военных успехов норманнов, и формированию норманнского мира XI века способствовало как выдвижение прелатов, так и создание светской власти. Эти два процесса были неразрывно связаны, так как ими управляла одна и та же группа людей. За эти годы господствующее положение не только в Англии и Апулии, но и на Сицилии и в Антиохии заняли небольшие группы крупных родственных семей, более того, эти группы были связаны между собой. Мы уже не раз говорили о небольшой группе аристократов, пришедших к власти в Англии в 1070–1100 годах[315]. Общеизвестны и широко распространенные связи семьи Готвилль, немногим менее знамениты представители королевского дома Капуи[316]. Среди влиятельных феодальных семей Антиохии были такие как Сурдеваль, Ла Ферте-Френель, Вью-Пон и Барневилль — все они в тот период активно действовали и на севере[317]. На самом деле, чрезвычайно примечательно, как много из свершенного норманнами, в области как светских, так и церковных достижений, было сделано людьми, которые приходились друг другу братьями и двоюродными братьями и при этом полностью осознавали и свое родство и общность военной цели, независимо от того, были ли они церковными прелатами или светскими лордами.

Словом, ни на каком другом примере мы не сможем лучше проследить внутреннюю взаимосвязь норманнских деяний, кроме как на истории отдельных семей. В качестве первого такого примера можно рассмотреть семью де Тосни, так как уже в 1015–1016 годах Ральф II де Тосни, видимо, участвовал в обороне Салерно против сарацин. Однако деяния его сына и наследника Рожера І де Тосни еще более знаменательны. Этот человек унаследовал владения отца в Нормандии, но еще в молодые годы он отправился в Испанию, где отличился в войнах с сарацинами, а возвращаясь через Конк в Руерж, он основал в Шатильон-Конше, Нормандия, монастырь в честь св. Фуа. За свои приключения он снискал себе прозвище «Испанец», а слава его была столь велика, что о ней писали и за пределами Нормандии. И действительно, позже о некоторых из его свершений появились легенды, но нам известно, что он принимал активное участие в беспорядках, последовавших за вступлением в 1035 году Вильгельма в права герцога, и умер несколько лет спустя. Его сын и наследник Ральф III де Тосни тоже сыграл важную роль в расширении влияния Нормандии, но он перенес интересы семьи в Англию. Он принимал участие в сражениях при Мортимере в 1054 году и при Гастингсе в 1066 году и в свое время получил земли не менее чем в семи английских графствах. Так три следующих одно за другим поколения семьи де Тосни внесли свой вклад в норманнское влияние в Италии, на Сицилии и в Англии, сохраняя при этом свои прочные позиции в Нормандии.

Еще одним выходцем из Центральной Нормандии была семья Криспин, основателем которой в середине XI века стал Жильбер Криспин I, непосредственный сторонник герцога Роберта I, кастеллан Тильери. У него было несколько сыновей, троих из которых следует упомянуть. Старший, Жильбер, пришел на смену отцу в Тильери. Второй, Вильгельм, был кастелланом замка Нофль, добился близкой дружбы с Герлуином и стал одним из первых покровителей монастыря Ле-Бек, связав, таким образом, свое имя с одним из самых влиятельных движений норманнов XI века[318]. Но успехи именно третьего сына Жильбера I, Рожера Криспина[319], были настолько захватывающими, что почти сразу же легли в основу легенды. В 1064 году он был в Барбастро, и после победы город, очевидно, отдали в его власть. Однако позже город, скорее всего, снова захватили сарацины, в связи с чем Рожер покинул Испанию и отправился в южную Италию, где и оставался в течение нескольких лет. В конце концов он вновь отправился на восток и сумел поступить на службу к императору в Константинополе. Неудивительно, что он оказался ненадежным, но в 1071 году он принял участие в битве при Манцикерте, хотя сражался, естественно, без особого энтузиазма; умер он, скорее всего, вскоре после этого. Тем временем карьеру влиятельного человека в Церкви уже начал его племянник Жильбер Криспин (сын Вильгельма)[320]. Еще в юности он стал монахом в монастыре Ле-Бек, был близким другом Ансельма и примерно в 1085 году пересек Ла-Манш, чтобы стать одним из самых выдающихся аббатов Вестминстера. Следовательно, за период с 1060 по 1090 год трое членов семьи Криспин, а именно Вильгельм Криспин, его брат и его сын, вошли в историю Испании, Англии и Византии.

Более того, скоррелировать и расширить зону своих действий в этот период норманнам удавалось не только в кругу таких значительных норманнских семей, как де Тосни и Криспин. Например, в Тилльейль-ен-Ож близ Лизе до 1066 года жил некий Хэмфри[321], о котором нам известно, что он довольно рано с сыном Робертом прибыл в Англию и пользовался уважением Эдуарда Исповедника. Хэмфри, а возможно также и Роберт, принял участие в экспедиции герцога Вильгельма 1066 года, после чего был назначен смотрителем замка Гастингс. В Нормандию он вернулся в 1069 году, и с этого момента успехи его старшего сына затмили его собственные. Роберт стал главным нанимателем земель у Хью Авранша, эрла Честера, обосновался в Руддлане, а затем построил там замок, от которого и получил свой титул. Он вел длительную и жестокую войну с валлийцами и был главной действующей силой первого проникновения норманнов в Уэльс[322]. Так он снискал себе видное место в рядах новой англо-норманнской аристократии, и его можно было встретить при дворе Вильгельма Завоевателя в Англии[323]. К 1086 году он приобрел значительные земельные владения — как в Англии, так и на приграничной полосе между Англией и Уэльсом[324]. Но после смерти Завоевателя он выступил в поддержку Роберта Коротконогого против Вильгельма Рыжего, и 3 июля 1088 года был убит своими врагами-валлийцами во время кровавой, но яркой стычки близ Грейт Орм Хед[325].

В то же время два брата Роберта Руддлана, Арнольд и Вильгельм, стали монахами монастыря св. Эврула, а Вильгельм перебрался в монастырь св. Эуфемии в Калабрии. Там он стал первым приором, а позже, после смерти в 1088 году его дяди Роберта де Грантмесниля, — вторым аббатом этой известной монашеской обители. Он был свидетелем того, как в 1087 году Рожер Борса вручал жалованную грамоту Милето, и того, как в 1091 году граф Рожер подписал хартию об основании монастыря св. Агаты в Катании[326]. Таким образом, можно сказать, что он сыграл значительную роль в истории норманнов на юге. Рассказ об этой семье, в любом случае, впечатляет. Хэмфри Тилльейль и его сыновья — это семья, которую по меркам 1060 года можно назвать средним классом. Но за три десятилетия они вступили в отношения с Эдуардом Исповедником, Вильгельмом Завоевателем, Робертом Гвискаром и Рожером «Великим графом», в военных действиях продвинулись в Англии вплоть до Гвиннеда, а в южном направлении — до восточной Сицилии. Но еще более удивительно, что семья не распалась. И тем не менее это так. Когда в 1088 году умер Роберт Руддлан, его младший брат Арнольд отправился за море, в Англию, чтобы перевести забальзамированное в соли тело брата в монастырь св. Эврула, а потом поехал в Италию, где обратился к кровным родственникам с полуострова за просьбой о деньгах на строительство величественного памятника члену семьи и воину-герою; монумент установили в норманнском монастыре, которому благоволила семья[327].

Однако лучше всего объединенный характер всех достижений норманнов в эту эпоху виден на примере семьи де Грантмесниль (см. генеалогическое древо 7). Мы уже упоминали Роберта II де Грантмесниля в связи с вкладом монастыря св. Эврула в норманнскую монашескую колонизацию на юге Италии и на Сицилии. Свою роль в этом благородном движении сыграл и сам Роберт де Грантмесниль. Будучи аббатом монастыря св. Эврула, он в 1059 году дважды вынужден был бежать из Нормандии в Италию, и влияние тех монахов, которые вместе с ним оставили аббатство св. Эврула и отправились на полуостров, росло. У него были близкие связи с Робертом Гвискаром, и, таким образом, он и сам стал значительной фигурой в западной Церкви, а его авторитет даже в 1077 году, через 17 лет после побега, был все еще настолько высок, что он смог вновь посетить своих родственников в Нормандии. По этому случаю король Франции Филипп I пожелал сделать его епископом Шартрским, но Роберта всегда влекло на юг, и там границы его влияния непрерывно расширялись вплоть до смерти в 1082 году[328].

Жизненный путь Роберта де Грантмесниля и вправду примечателен, но не менее важны и подвиги его брата Хью. Однако эти подвиги носили скорее светский, нежели церковный характер и были направлены скорее на север, нежели на юг. Хью І де Грантмесниль и в самом деле был человеком известным в англо-норманнской истории. Родился он в 1014 году, в 1059, как и его брат, не угодил герцогу Вильгельму, но еще до 1066 года с герцогом примирился. Будучи одним из самых выдающихся членов новой феодальной аристократии в Нормандии, он присоединился к Вильгельму в его экспедициях, воевал при Гастингсе, в 1067 году стал смотрителем Винчестера и в конце концов обосновался в Лестере. Позже он стал одним из ближайших советников Вильгельма Завоевателя и заполучил для своего дома колоссальную часть завоеванных трофеев. В итоге он стал одним из самых богатых людей среди новых землевладельцев Англии: в Лестершире, например, ему принадлежало не менее шестидесяти семи маноров, а в Ноттингемшире — двадцать. Имея власть по обе стороны Канала, он всегда принимал активное участие в политике англо-норманнского королевства. Умер в 1094 году и до последних дней жизни был бодр и энергичен[329].

Таким образом, Хью I и Роберт II де Грантмесниль привнесли влияние Нормандии как в феодальную структуру Англии, так и в церковную структуру Калабрии и Сицилии. Следующее поколение семьи продолжило их дело. После смерти Хью I семейные земли унаследовал его старший сын Роберт III, а его второй сын, Вильгельм, еще в юности отправился в Италию, где женился на дочери Роберта Гвискара Мабель и захватил очень большие земельные владения, причем центром его земель была старинная византийская цитадель Россано на юге Калабрии, неподалеку от Ионических островов. В 1081 году Вильгельм Грантмесниль сопровождал Гвискара при осаде Дураццо, а на определенном этапе жизненного пути побывал при императорском дворе в Константинополе с официальным титулом. Он принимал активное участие в волнениях, последовавших за смертью Роберта Гвискара, а в 1094 году у Кастровиллари близ Козенцы встретился с герцогом Рожером Сицилийским и его сарацинским войском. Но Вильгельм надежно обосновался в Калабрии, где и процветал. А тем временем его младший брат Ив, получив земли отца в Англии, заложил их, чтобы принять участие в первом крестовом походе. Последнее, что касается истории этой семьи и что необходимо упомянуть здесь, это тот факт, что Ив, его старший брат Вильгельм и его младший брат Обри, вместе принимали участие (хотя и не очень отличились) в осаде Антиохии в 1099 году[330]. Повествование об истории семьи Грантмесниль в последние четыре десятилетия XI века можно привести в качестве примера, иллюстрирующего характер норманнских действий в тот период. Хью I пришел к власти при Вильгельме Завоевателе, Роберт I и Вильгельм сотрудничали с Робертом Гвискаром, но и здесь интересы семьи представляли собой нечто целое, неделимое, и их постоянно отстаивали[331]. Надежно закрепившись в Нормандии, они действовали на территории Англии, Италии и Сицилии, а затем добрались и до Сирии.

Письменные упоминания об этих семьях свидетельствуют о связях между различными сферами действий норманнов в тот период, возможно, даже более наглядно, чем любые литературные обобщения. Рожер І де Тосни и Рожер Криспин в Испании; Вильгельм де Грантмесниль и его братья в Италии, на Сицилии и в Сирии; Хью де Грантмесниль в Англии; Роберт II Руддлан в Уэльсе; Роберт II де Грантмесниль и Жильбер Криспин в двух далеких друг от друга провинциях западной Церкви — все они были вовлечены в общее дело, результатом которого стало создание власти, по охвату сравнимой разве что с той, которую принес легендарному императору Карлу Дюрандаль меч Роланда:

В поход водил он войско много раз,

На нем от стрел и копий много ран,

Он разорил войною много стран{54}.

И действительно, дух, вдохнувший жизнь в усилия норманнов в XI веке, был близок тому, с которым мы встречаемся в «Песни о Роланде», и вскоре некоторые из этих сходств получили дальнейшее подтверждение. Ничто, например, не иллюстрирует особую природу норманнского патриотизма лучше, чем хвалебная речь Айлреда из Риво, биографа Эдуарда Исповедника, которую он вложил в уста престарелого Уолтера Эспека, командующего английской армией в битве с шотландцами при Стандарде в 1138 году. Успехи норманнов в Англии, Апулии, Калабрии и на Сицилии не только следуют одни за другими, они рассматриваются как части единой, смелой затеи[332]. В том же духе и схожим образом, через одного из своих героев, говорит и Генрих Хантингдонский[333], он вспоминает «магнатов Англии и прославленных сынов Нормандии» и говорит, что благодаря доблести отцов «пала свирепая Англия, и вновь стала расцветать великолепная Апулия, а прославленный Иерусалим и благородная Антиохия были вынуждены сдаться». Похвала эта расточительна и неприятна своим хвастовством. Но наверняка ожидали, что это красноречие найдет широкий отклик.

В тот период писатели Англии и Нормандии прилагали все усилия к тому, чтобы изучить доступные им хроники о норманнах в бассейне Средиземного моря, чтобы снабдить своих собственных соотечественников информацией о приключениях, на участие в которых они претендовали. А их собственные комментарии по поводу этих событий часто проливают на эти события свет. Так, через 40 лет после самого события Ордерик Виталий заставил умирающего Роберта Гвискара обратиться к своим последователям со следующими словами:

«Мы, дети бедных и ничем не прославившихся родителей, жившие на неплодородных полях Котантена в нищих домах и без средств к существованию, отправились в Рим. С огромными трудностями достигли мы этого места, но потом, с Божьей помощью, мы овладели многими городами. Но мы не должны приписывать этот успех нашей собственной доблести, но лишь Божьему провидению. Вспомните, какие великие дела свершили норманны и как часто наши отцы противостояли французам, бретонцам и людям из провинции Мэн. Вспомните те великие подвиги, которые вы свершили со мной в Италии и на Сицилии, когда вы захватили Салерно и Бари, Бриндизи и Таранто, Бизиньяно и Реджо, Сиракузы и Палермо»[334].

А разве им не сдался «богатый Болгарский регион»? И, однако, все это было исполнением цели Божественной. Конечно, все это очень высокопарно, но частично это хвастовство оправдывается фактами. Весь смысл этой речи напоминает Карла из «Песни о Роланде»: «Апулию с Калабрией он занял» и (в отличие от своего исторического прототипа) также «Смирил он за соленым морем англов»{55}.

Энтузиазм по поводу норманнских достижений, озвученный, например, Ордериком Виталием и Уильямом Мальмсберийским, можно рассматривать как ретроспективное выражение духа, который в период норманнских завоеваний охватил весь норманнский мир. Недаром Руан вскоре провозгласили имперским городом и отдавали ему честь как второму Риму[335]. Норманны двигались вперед, чтобы подчинить себе многие земли. Так были покорены Бретань и Англия, Шотландия и Уэльс, и так еще один сын Руана стал господином «Италии, Сицилии, Африки, Греции и Сирии». Интересным самим по себе может быть и последнее упоминание завоеваний Рожера II в Африке, так как (ввиду столь настойчиво приписываемого норманнским войнам XI века религиозного характера) в том, что вернуть христианскому миру диоцез Хиппо и родину св. Августина надлежало усилиями внука Танкреда Готвилльского, было что-то символичное.

С уверенностью можно сказать, что к концу XI века норманнский мир реально существовал, гордясь своей христианской миссией, а также своей военной мощью, которая к 1100 году простиралась от Абернети до Сиракуз и от Бретани до Антиохии. На огромных территориях, где к власти пришли норманны, распространилась определенная общность настроений, в основе которой лежала частично собственная корысть, а частично искренние политические и религиозные чувства. Более того, дальнейшему укреплению этих связей служило подчинение разрозненных земель ограниченному количеству норманнских семей, члены которых постоянно поддерживали друг с другом связь и чьим общим интересам далее содействовали частые браки. Так появились особый тип норманнской гордости и норманнская цель, которые внесли существенный вклад в успех норманнов, а также способствовали тому особому влиянию, которое в период с 1050 по 1100 год норманны оказали на политику христианского мира.


предыдущая глава | Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг. | cледующая глава