home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Несмотря на индивидуальные особенности, все норманнские кампании 1050–1100 годов можно считать составной частью единого процесса, который повсюду был отмечен идентичными способами действий и согласованными принципами политического курса. В результате сформировалось нечто, что уместно было бы назвать норманнским миром XI века[272]. И современники это, скорее всего, очень хорошо осознавали. Так, дошедшая до нас версия хроники Аматуса из Монте-Кассино (чьей темой были подвиги Ричарда из Капуи и Роберта Гвискара) начинается с главы, где сводятся воедино норманнское завоевание Англии, участие норманнов в борьбе с сарацинами за Барбастро в Испании и норманнские кампании в Италии[273]. Схожим образом поступает и Жоффруа Малатерра (до переезда в Калабрию он наверняка был монахом в Нормандии), свое повествование о норманнских завоеваниях на Сицилии он начинает с рассказа о том, как в X веке в Нейстрии обосновался Ролло Викинг[274]. А тем временем те же настроения на другом конце Европы выражал и Вильгельм из Пуатье: он мог похвастаться мудростью и доблестью норманнов не только дома, но и попросить их врагов в Англии припомнить то, как норманны захватили Апулию, как они покоряли Сицилию и наводили ужас на сарацин[275].

Очевидно, что по существу эти хронисты не зависели друг от друга, но они проявили единодушие, озвучивая те настроения норманнов, которые в тот период служили объединению норманнского мира. Заложенную каждым из них традицию к комплексному рассмотрению этого вопроса в значительной степени продолжили и авторы следующего поколения. Ордерик Виталий, занимаясь главным образом историей англо-норманнского королевства, никогда не терял интереса к подвигам норманов в бассейне Средиземного моря и, несомненно, постоянно изучал этот вопрос. Он восхищался работами Жоффруа Малатерры, и вполне возможно, пользовался утерянным латинским оригиналом хроники Аматуса[276]. Когда Уильям Мальмсберийский писал в 1125 году свою Историю королей Англии, у него тоже было что сказать не только о норманнах во Франции, но и о норманнах в Италии, на Сицилии и в Сирии. И он по этому вопросу был тоже очень хорошо осведомлен о них. Он мог потрясающе описать могилу Роберта Гвискара в Веносауле[277] (которая не сохранилась до наших дней), а свое восприятие жизненного пути Боэмунда Тарентского он подытожил в одной живой сентенции. Будущий князь Антиохии воспитывался в Апулии, и все же он был норманном[278].

Так представляли себе единство норманнского мира хронисты. И есть веские причины полагать, что подобного убеждения придерживались и многие главные творцы норманнских достижений. Согласно поэме Кармен, в битве при Гастингсе герцог Вильгельм, чтобы ободрить свои войска, просил их вспомнить великие деяния их соотечественников в Апулии, Калабрии и на Сицилии, а сам он имел обыкновение подкреплять свою отвагу размышлениями о мужестве Роберта Гвискара[279]. Танкред тоже не терял времени и моментально сообщил своему дяде герцогу Рожеру Борса Апулийскому о триумфальной победе норманнов в великом сражении за Антиохию, а Боэмунд, как и надлежало, отправил захваченный в качестве трофея шатер Керборга для украшения церкви св. Николая в Бари[280]. Такие норманнские прелаты, как Жоффруа, епископ Кутанса, и Одо, епископ Байё (который также был эрлом Кента), считали в свою очередь вполне уместным потребовать у кровной родни в Италии деньги на перестройку соборов у себя на родине, а немного позже с гордостью отмечали, что песнопения св. Эврулу разносились из аббатств в Калабрии[281]. Соответственно приобретение норманнским герцогом королевской власти, а вместе с ней и всего того, что подразумевает это понятие, представляло интерес для норманнов во многих землях. Факт коронации Вильгельма в Вестминстере в 1066 году с гордостью отмечался и в Италии, а более поздние писатели сообщают, что в 1087 году новость о смерти Вильгельма за стенами Руана разнеслась по Италии с невероятной быстротой и посеяла чувство страха среди норманнов[282].

Среди норманнских лидеров на юге проглядывает то же чувство норманнского единства. Роберт Гвискар, кажется, никогда не забывал, что вырос на полуострове Котантен, а Рожер «Великий граф» навсегда сохранил воспоминания о близости со св. Эврулом в юном возрасте. Более того, и после смерти Роберта Гвискара, несмотря на соперничество, вспыхнувшее в борьбе за его наследство, продолжали существовать те же настроения. Герцог Рожер Сицилийский был во всех отношениях человек более могущественный, чем его племянник Рожер Борса, который и унаследовал от Роберта Гвискара герцогство Апулия, но очевидно, что «Великий граф» все же признал феодальное превосходство герцога Апулии[283]. В 1096 году имело место еще более поразительное проявление норманнской солидарности. В тот год те самые соперники, Рожер из Апулии, Рожер Сицилийский и Боэмунд Тарентский, смогли объединить свои силы в кампании против Амальфи. Но и это еще не все: в том же году они встретились с крестоносцами, идущими с севера. Говорят, в этих обстоятельствах Рожер, герцог Апулии, не только приветствовал Роберта, герцога Нормандии, сына Завоевателя, но и всю зиму обходился с ним как со своим настоящим господином[284]. Очевидно, что и в последнее десятилетие XI века герцога Нормандии повсюду всё еще признавали в некотором смысле сюзереном всех норманнов.

Единство норманнов представляет огромный интерес и само по себе. Но воплотить эти настроения в жизнь удалось благодаря личным взаимоотношениям, сложившимся между норманнами как раз в тот период. Например, в процессе завоевания Англии самым удивительным было единение маленькой группы норманнских семей, которые в период с 1070 по 1087 год завладели почти половиной земельного богатства Англии, сохраняя (и приумножая) при этом недавно завоеванные владения в Нормандии. Если бы составили список ключевых фигур Англии при Вильгельме Завоевателе, то в него в основном вошли бы именно те люди, которые выдвинулись в Нормандии именно в период его правления как герцога. В первую очередь туда бы вошли: единокровный брат короля Одо, епископ Байё, ныне эрл Кента, Роберт, граф Мортейн, теперь обосновавшийся в Корнуолле, Жоффруа Монтбрай, епископ Кутанса с землями по всей Англии, Рожер Биго из Кальвадоса, Роберт Мале из окрестностей Гавра, Ричард фитц Гилберт из Тонбриджа и Клер из Брионна. На самом деле теперь Англия оказалась связанной с несколькими феодальными семьями из Нормандии, это были такие семьи, как Бомон и Монтгомери, Жиффард из Лонгвилль-сюр-Си, Монфорт из Ризля и Варэнн из Белленкомбра, не говоря уже о династиях Эвре и Эу. Такова была норманнская аристократия, которая имела одинаковую власть на политических сценах Нормандии и Англии[285].

В период с 1066 по 1087 год в круг интересов большинства наиболее значительных англо-норманнских семей попали территории и по другую сторону Ла-Манша, а взаимные браки укрепили внутренние связи этих семей. В то же время в Англии они могли почти полностью использовать ту власть над вассалами, которой им некогда удалось добиться в Нормандии. Во времена Вильгельма Завоевателя главные вассалы норманнских магнатов в Англии могли владеть землями, разбросанными на большой площади по всем английским графствам, но в их именах собственных часто был элемент, который указывал на то, что в Нормандии их род близко соседствовал со своими господами. Это особенно заметно, например, в случае с поместьями баронов Роберта Мале, Ричарда фитц Гилберта и графа Эу, есть множество и других примеров, и можно проследить, как зависимость рода Клер на Тосни, зафиксированная в норманнских хартиях до периода завоеваний, сохранялась и в XI–XII веках в Йоркшире. К тому же вскоре подобное сотрудничество получило дальнейшее развитие. К 1086 году местом, где устраивали норманнов с вассалами, стал Уэльс, а в Шотландии в этот период события развивались еще более примечательным образом. Правда, в Шотландии обустроенность норманнских семей и успешная пропаганда норманнских идей достигли своего пика только в XII веке. Но с уверенностью можно сказать, что процесс начался в 1072 году, когда Вильгельм Завоеватель привез в Шотландию своих норманнских последователей и объявил о своем превосходстве над Малькольмом, королем Шотландии[286].

Люди эти, несомненно, были жадными и несдержанными, а следовательно, постоянно существовала угроза внутренней вражды и восстаний против короля. Но в целом в тот период крупные англо-норманнские семьи осознавали как общность своих интересов, так и необходимость разделять их со своим королем. Таким образом, они пытались избегать разногласий и сотрудничали с королем в правительстве объединенного королевства, которое он создал. С 1066 по 1087 год такие люди, как Роберт и Генри де Бомон, Рожер II Монтгомери, Роберт де Мортейн, Одо, епископ Байё и эрл Кента, появлялись при дворе короля Вильгельма в Нормандии так же часто, как и в Англии[287]. Подобное положение вещей, конечно, можно было изменить, изменив порядок наследования, и постепенно возник обычай, в соответствии с которым старший сын наследовал земли в Нормандии, а второй сын получал поместья в Англии[288]. Но правда и то, что на протяжении девятнадцати лет, с 1087 по 1106 год, политически Англия и Нормандия были разделены. Однако, несмотря на все эти процессы, наиболее крупным англо-норманнским семьям все эти годы в целом удавалось сохранять единство. И это в свою очередь, безусловно, как способствовало политическому единству англо-норманнского государства, так и помогало этому государству занять особое место в норманнском мире XI века.

Близкие личные взаимоотношения связывали норманнов не только на территориях Нормандии и Англии, эти отношения простирались и на другие завоеванные ими страны. Поскольку сегодня рассказ Ордерика Виталия о ранних благотворителях св. Эврула можно дополнить более ранними свидетельствами итальянского происхождения, то эта информация представляет здесь значительный интерес. Итак, среди свидетелей того, как граф Роберт Лорителло (племянник Роберта Гвискара) сделал дар епархиям Чиети, был некий Вильгельм «де Скальфо»[289]. Этот человек был не кем иным, как Вильгельмом из Эшаффура, сыном известного Арнольда из Эшаффура, который вел жизнь, полную насилия ради наживы, пока это не привело примерно в 1059 году к конфликту с герцогом Вильгельмом. Нам известно, что мятеж Арнольда против герцога продолжался 3 года, но в конце концов Арнольд отбыл в Италию, где он посетил своих друзей и родственников, которые владели огромными поместьями в Апулии, и в конечном счете вернулся в Нормандию с огромной суммой[290].

По всей видимости, он купил примирение с герцогом и умер в 1063 году. Но к этому моменту другой сын Арнольда, Беренгар, стал аббатом монастыря Св. Троицы Роберта Гвискара в Веносе. При таких покровителях неудивительно, что по прибытии в Италию Вильгельм успешно продвигался по службе у великого герцога Апулии[291]. Возможно, он принимал участие в войнах Роберта Гвискара и на Сицилии, и на Балканах; в XI веке он стал владельцем не менее тридцати укрепленных крепостей в южной Италии[292].

Но наиболее важным родственником семьи Эшаффур в Италии был единокровный брат Арнольда Вильгельм Монтрей, которого на юге прозвали (несколько эвфемистически) «Добродетельный норманн». Вильгельм Монтрей женился на дочери Ричарда, князя Капуи, и свое состояние в Италии нажил сначала как союзник, а потом как враг своего тестя. Как и надлежало, он отправился в Рим и поступил на службу к Папе Александру II, и это в свою очередь тоже обернулось для него преимуществом, так как он получил знамя Папы и силой оружия подчинил себе Кампанию, вернув, таким образом, в подчинение святому апостолу Петру тех коренных жителей, которые из-за различных ересей были отрезаны от католического единства.

Едва ли можно найти более показательный пример норманнских методов и пропаганды, и результат был столь успешным, что еще при жизни Вильгельм Монтрей стал обладателем огромных территорий в княжестве Капуя и приобрел герцогство Газта. Таким образом, чтобы объяснить, как с 1050 по 1100 год этой семье удалось расширить свое влияние усилиями различных ее членов, достаточно сослаться на Вильгельма из Эшаффура, его отца и его дядю, «Добродетельного норманна». Не приходится сомневаться и в том, что к своим действиям они относились с особым рвением. Они настаивали, что их достижения «наводили ужас на „варваров“ в Англии и Апулии, во Фракии и на Сицилии»[293].

В тот период история многих других норманнских княжеств развивалась по схожему сценарию. Первый норманнский князь Капуи, Ричард из Аверсы, женился на дочери Танкреда Готвилльского, так что Джордан I, с 1078 по 1090 год князь Капуи, был племянником норманнского герцога Апулии и Калабрии Роберта Гвискара[294]. Кроме того, старший сын Вильгельма Завоевателя Роберт Коротконогий был женат на Сибилле, дочери норманнского графа Конверсано (близ Бари) и внучке Роберта Гвискара[295]. Ниже мы поговорим о близком родстве домов Готвиллей и герцогов Принципата, Лорителло и Катанцарро и о том, что многие важные члены контингента, последовавшего за Боэмундом Тарентским в Антиохию в 1096 году, были его родственниками из южной Италии. Среди баронов дяди Боэмунда, герцога Рожера Сицилийского, было несколько человек, чьи имена могли навести на мысль о том, что эти люди недавно прибыли с севера, например Роберт Сурдеваль с полуострова Котантен. В 1093 году он принимал участие в возвращении Катании, а в 1095 году был свидетелем появления норманнской хартии о привилегиях в пользу монастыря на Липарских островах[296]. Был там и Рожер Барневилль, который в 1086 году стал очевидцем того, как Рожер Борса сделал пожертвование для монастыря Ла-Кава, а в следующем году наблюдал передачу привилегий собору в Палермо. Он явно процветал и умер в 1098 (или 1099) году во время осады Антиохии[297].

В деталях проследить связи этих людей с оставленной в Нормандии родней трудно, но в некоторых случаях можно добиться большей точности. Так, из норманнской хартии 1027–1035 годов, составленной для Жюмьежского аббатства, видно, что семья Пантульф находилась в вассальной зависимости от рода Монтгомери в области Си, а ровно через 50 лет те же отношения были воспроизведены в Шропшире, где Вильгельм Пантульф был одним из главных баронов Рожера II Монтгомери, который был тогда эрлом Шрусбери[298]. Таким образом, интересы семьи Пантульф вышли за пределы Нормандии и достигли Англии. Но в область их интересов вошла уже и Италия. Так как этот самый Вильгельм Пантульф посетил Апулию уже в 1075 году, а по возвращении на север его заподозрили в соучастии в убийстве герцогини Мабель Беллемской. Он оправдался и позже вновь посетил Апулию, где и снискал милость Роберта Гвискара. Вновь вернувшись в Англию, он увеличил свои владения по обе стороны Ла-Манша и, хотя у него в жизни бывало всякое, дожил до 1102 года, когда Генрих I поставил его во главе замка Стаффорд. За период с 1050 по 1100 год род Пантульф, безусловно, расширил область своего влияния, но никогда не изменял своему норманнскому верноподданству. Сообщают, например, что Роберт Гвискар обещал Вильгельму Пантульфу, что если бы тот остался в Италии, то получил бы большое поместье в Апулии и три укрепленных городка. Но вассал Монтгомери отказался. Его господин наградил его землями в Шропшире, а родиной его семьи была Нормандия, поэтому он вернулся на север и для основанного им в Нороне монастыря привез из Бари зуб св. Николая[299].

Как бы широко ни были распространены родственные взаимоотношения норманнов в тот период, семьям, выходцам не из Нормандии, все же иногда удивительным образом удавалось одерживать над ними верх. В качестве довольно интересного примера второстепенных героев истории 1050–1100 годов можно привести трех человек, чьи имена ведут свое происхождение от маленького городка Киош близ Бетюна[300]. Двое из них, Сигар и Гунфрид Киошский, до 1086 года, без сомнения, содействовали Завоевателю, а позже приобрели обширные земельные территории в четырех английских графствах. Третий, Арнульф Киошский, был духовного сана и стал наставником дочери герцога Вильгельма Сесилии, впоследствии Сесилия стала аббатисой в Кане, а он — капелланом герцога Роберта в Нормандии. В этой должности в 1096 году он сопровождал герцога в его походах на Апулию и Сирию и в конце концов в 1099 году по предложению Роберта был назначен патриархом Иерусалима{52}. Все три этих человека заняли видное положение благодаря близости с Вильгельмом Завоевателем: мирян наградили землями в Англии как главных владельцев лена норманнского короля, а представитель духовенства служил дочери и сыну Завоевателя и в конце концов в кульминационный момент первого крестового похода под влиянием норманнов был назначен латинским патриархом в Иерусалиме.


предыдущая глава | Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг. | cледующая глава