home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Достижения норманнов во второй половине XI века были обусловлены не только их военной мощью. Они являлись еще и следствием особых факторов в норманнской политике — политике, наверняка связанной с более широкими движениями европейских мыслей и настроений, для распространения которых немало делали и сами норманны. Главным среди этих факторов можно назвать растущий интерес к ведению войны от лица религии. Понятие «священная война»{43}, своим развитием во многом обязанное норманнам, наложило значительный отпечаток на политическую активность в Европе того периода. Эта идея способствовала успехам норманнов и была искажена их деяниями. Она служила объединяющей основой большинства предпринятых ими военных кампаний. Комментируя действия норманнов в период с 1050 по 1100 год, никто не посмеет пренебречь тем фактом, что норманны непосредственно связаны с развитием этой идеи{44}.

Религиозный элемент присутствовал если не во всех, то в большинстве великих сражений на всем протяжении человеческой истории, и обращение к Богу за помощью во время боя нельзя приписать какому-то одному периоду или какой-то одной вере{45}. Тем не менее христианский мир XI века наделил это понятие особой выразительностью, и норманны не только помогали в пропаганде этого понятия, но и сами в значительной степени находились под его влиянием. Действительно, контрастов более разительных, чем те, о которых мы говорим здесь, в истории мало. Незадолго до этого норманны справедливо причислялись к тем врагам христианского мира, против которых и велись священные войны. Поражение Рольфа Викинга у стен Шартра можно провозгласить победой христианства, а в 1053 году Папа благословил армию и начал военные действия против норманнов в Италии. Однако еще в XI веке норманны заняли видное место среди так называемых солдат Христа и, добившись такого положения, значительно облегчили себе процесс завоеваний.

Норманны использовали и поддерживали понятие священной войны, и их стали активно ассоциировать с развитием европейской политической мысли, которая, уже пройдя значительный путь, достигла своего пика лишь в те десятилетия, когда норманны осуществили свои завоевания. Современные исследователи показали, насколько постепенным был процесс, в результате которого в политической теологии западного христианского мира осуждение войны померкло, а ему на смену пришла вера в то, что при определенных обстоятельствах война дозволена и даже благословенна[214]. Этот непростой и длительный процесс часто рассматривают непосредственно в связи с крестовыми походами. Но на самом деле наиболее характерные результаты появились еще до того, как состоялся или даже был запланирован первый крестовый поход, и норманны сыграли здесь не последнюю роль. Разумеется, этот вопрос всегда рассматривался как один из самых деликатных, ибо «благословенны миротворцы», и тем, кому было предписано врага любить, канонизировать войну могло показаться сложным.

Следовательно, хотя некоторые Отцы Церкви и в частности св. Августин, кажется, признавали войну в некоторых случаях оправданной (хотя и не священной)[215], на заре Средневековья наиболее ответственные западные прелаты были больше озабочены тем, как войну осудить, сократить количество поводов к ней и ограничить ее размах. Такая практика, как прекращение военных действий в установленные Церковью дни (это могли быть определенные дни недели или время года), является свидетельством этих попыток, а на тех, кто убил или даже ранил противника в сражении, часто накладывались тяжкие епитимьи{46}. Человек, сражающийся по приказу или в соответствии со светскими обязательствами, скрепленными религиозной клятвой, может умереть, а спасение его души окажется под вопросом. До IX века, согласно доктрине западной Церкви (хотя еще и не окончательной), войну признавали необходимым злом и с ее необходимостью соглашались только в самых исключительных обстоятельствах, но и тогда крайне неохотно.

Тем не менее в истории Церкви рано появилась вера в то, что воевать от имени Господа и с Его одобрения можно. Это видно, например, из рассказов о Константине Великом, предзнаменованием победы которого на Милвианском мосту в 312 году послужил появившийся в небе крест, но еще более яркое выражение это нашло в городе на Босфоре, в названии которого и было увековечено имя Константина и который он посвятил Святой Троице и Богоматери[216]. С IV по XI век Константинополь был не просто вторым Римом, он был столицей христианства, и все последующие восточные императоры неустанно отстаивали свою роль вооруженных защитников христианского мира. Утверждали, что император своей рукой обеспечивает выполнение воли Христа, перед его армией несли иконы, а людей непрерывно убеждали, что войны, которые они веками ведут против персов и арабов, — это войны с врагами Веры[217]. Этим духом были порождены большая часть законов и войн Юстиниана, эта теория нашла яркое отражение в военных кампаниях Ираклия в VII веке, целью этих кампаний было найти Истинный Крест. Нечто похожее произошло и в X веке: заявив во всеуслышание о неприязни врагов к христианству, македонским императорам удалось значительно расширить власть Византии. В 961 и 967 годах обе стороны сочли религиозные основания достаточными для начала войн, в результате которых в лоно христианского мира вернулись Крит, Алеппо, Антиохия и большая часть Сирии. Исходя из вышесказанного, было бы разумно сделать вывод, что к 1050 году концепция священной войны уже многие века служила частью политического сознания Византии[218].

Однако на Западе развитие этой концепции шло медленнее. Западная Церковь неохотно расставалась с осуждением войны как зла, и если не считать Испанию, то в VII веке военная экспансия ислама (что само по себе является примером священной войны и приглашением к ответным действиям) на Западе причинила меньше вреда, чем на Востоке. Признаки перемен стали заметными только после 800 года, когда Карл Великий вновь основал на Западе империю. По сути власть Карла Великого была светской, но нельзя отрицать и тот факт, что на правах признанного и воинственно настроенного представителя христианского мира он вел сотрудничество с папством. Он, вероятно, заявлял, что защищать Церковь от врагов — это его обязанность, а Папа Стефан II, вероятно, уверял его, что «пока вы ведете войну от имени святой Церкви, Иисус Христос будет отпускать вам грехи ваши»[219]. Подобные заявления можно считать дипломатической речью, но факты наполняют их смыслом. Нельзя забывать, что в Италии Карл Великий защищал Папу, воспоминания о других последствиях его кампаний еще ярче. Разве результатом его войн в Германии не стала принудительная христианизация саксов? И разве он не совершил если и не успешный, то, по крайней мере, героический поход против сарацин в Испании, результатом которого стало его поражение близ Ронсеваля? Растущее в Западной Европе воодушевление по поводу священных войн впредь будет неразрывно связано с воспоминаниями о Карле Великом и с легендами вокруг его имени.

После смерти Карла Великого ситуация в Европе была особенно благоприятной для дальнейшей пропаганды этих идей. В период с 850 по 1000 год западный христианский мир чувствовал, что его обступают враги. Сарацины, завоевав Сицилию, угрожали Италии и неумолимо продвигались к северу Испании. Венгры так яростно теснили с востока, что сила их набегов ощущалась даже по соседству с Парижем. На севере яростные атаки проводились из Скандинавии. Неудивительно, что в разгар этого острого и затянувшегося кризиса политические и религиозные мотивы войны смешались. Писатели того периода — франки, англичане и итальянцы — никак не различают между собой тех, кто так настойчиво атаковал западный христианский мир. В основном всех их называют просто pagani (язычники) или infideles (неверные), а войны против них можно описывать не только как попытку самосохранения, но и как защиту Веры. Так оно, видимо, было и на самом деле. После поражения при Чиппенхэме в 878 году христианство принял Гутрум, при схожих обстоятельствах, после поражения при Шартре в 911 году, крестился и Рольф Викинг, это его поражение стало истинным началом средневековой Нормандии. Примерно 40 годами позже Оттон Великий не без оснований заявил, что «защита нашей Европы неразрывно связана с растущей роскошью христианских богослужений»; вполне естественным считалось и то, что, отправляясь в 955 году к Лечфельду, где он одержал победу над венграми, ему следовало иметь при себе священные реликвии. К началу XI века западноевропейская мысль уже была готова принять идею священной войны.


предыдущая глава | Норманны. От завоеваний к достижениям. 1050–1100 гг. | cледующая глава