home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV. И корабль плывет…


Те же самые старые неприятности, обычные проблемы…

«Это было…» звучит слишком прямолинейно, задает совершенно неверный маршрут, на котором вскоре сталкиваешься с такими очевидными гносеологическими ловушками для простофиль, как «Да неужели?» и «Если это так, откуда нам это известно?». В «Представляется…» закралась некая казуистическая нотка, и присущее ему высокомерное сомнение выступает в качестве perpetuum mobile для отступления. «Можно видеть…» уже не так плохо или, допустим, «можно понять», хотя последнее априори создает определенные трудности для предмета, равно как и сам «предмет», подумай об этом… И — «думать»! Опять то же самое, та же проблема, та же неприятность. Это мнимая ходьба, ловкость рук, меж тем как сама вещь требует грубого обращения и жесткости рук рабочего. «Если бы было так (как оно было), это было бы…»

Так что же? Как это ухватить? Уклоняющиеся от дела пальцы извиваются и медлят в неуклюжих перчатках условного наклонения. Задаются неверные вопросы, и даже когда он лежит с закрытыми глазами, зарывшись куда-то с головой, меж тем как мозги его тушатся в приторно-сладком роме, — даже тогда это поднимается по его капиллярам, источается из его желез, начинает полыхать за горячими ширмами его век. Его воображаемые руки ощупывают сморщенную резиновую кожу; желанная греза, которая, как всегда, заканчивается тем, что он швыряет это на пол и выбивает из него кислотную желтизну дневного света. Ему хочется, чтобы она была мертва, эта пульсирующая хрящевая выпуклость, выделяющая что-то липкое, и поэтому он мечется, рычит, обслюнявливает свой рукав. Хотя он никогда ее не видел, это ничего не доказывает. Он узн'aет ее в тот же миг, как эта клейкая мерзость потечет к нему, если только ему удастся когда-нибудь выбраться из нее наружу. Но это ему не удается. Сколько рыб видели море? Оно огромное, оранжевое, оно сплошное чрево. Ему оно известно как Слизень.

Сопротивление бесполезно. Это слизистое чудовище попросту слишком велико, слишком надежно тебя обволакивает, и самые полновесные удары только отскакивают от его резиновых перегородок — у него множество выступов, клапанов и целые анфилады сфинктеров, — откатываются на мнимого атакующего, из-за чего все его члены дребезжат и подскакивают, как безумцы, прыгающие на батуте, а голова его раздувается и топорщится, как мешок с тонущими котятами, и наконец остается лишь втиснуть свой череп в ближайший дряблый уголок, прижаться лицом к неразрушимой мембране, измазанной липкой гадостью, и оплакивать очередное крушение надежд. Нет, из этого слизня выбраться невозможно. Выхода нет. Все стычки начинаются с рокового недоразумения. Вы, мы, они, он, она, оно и все остальные — никто не находится снаружи, пытаясь пробраться внутрь, но пребывают внутри, пытаясь выбраться наружу.

Просвечивающие трубки слизня и его многочисленные желудки — это упругие коридоры и камеры безграничной и вечной резиновой тюрьмы. Здесь все приглушено, смазано, затушевано, затуманено. На эти эластичные стены Зигфрид шел со своим Бальмунгом, Карл Великий — со своим Фламбергом, а Цезарь — со своей Желтой Смертью. Нож Задкиила перерезал глотки тысячам козлов, прежде чем затупиться в этих слизистых топях, а бритва Оккама сломалась о тот факт, что это отдельно взятое существо не имеет ни желания, ни потребности в самовоспроизведении. Даже четырехрукий Магомет, одновременно размахивающий Халефом, и Мезамом, и Аль-Батаром, и Зульфикаром, добился только того, что еще теснее вклинился между этими дрожащими мембранами, сильнее увяз в железистых секрециях, плещущихся вокруг его лодыжек, стоит ему нанести четырехкратный удар в пол. Толку никакого. Все они прошли через это, все испытали на себе натиск этой однородной дряни, ее фальшивые аффекты, безотрадное овладение всеми чувствами. Ансиас, Галас и Мунифакан, применив самые передовые технологии, о которых еще только грезят нюрнбергские оружейники, к сплавам, полученным из молота Тора и пилы, которой четвертовали Иакова Младшего, могли бы соорудить некий чудовищный уничтожитель слизня, который произведет нужное действие, но пока остается лишь старое как мир правило терпения и целая пригоршня изношенного благочестия. Вряд это уменьшит оранжевость или слизистость, а ведь есть еще и безвыходность. До чего же оно неприятно, это «что-то-вроде-лени».

Но находиться внутри слизня чревато также неопределенностью, разнообразными мучениями, необъяснимыми вспышками и болями, внезапным металлическим привкусом, быстро преходящей сладостью и слабыми звуками: шуршанием сухих листьев по выщипанному пастбищу, царапаньем трости по стене. Это перемежается ледяной неподвижностью, и — секунда, другая — раскачивающимся аркам снова не удается опрокинуться. Существуют долины столь топкие и плоские, что там больше нечему падать, нечему производить хотя бы малейший толчок, нечему случаться… В следующее мгновение это опять становится грохотом, хлопающими парусами, воплями, всплесками яблок, брошенных в зловонную стоячую воду под пирсами. Мальчишки кричат, что эта старуха — ведьма. Кто-то подходит, чтобы отвесить им по затрещине, и куски этой картины уже уносятся прочь, чтобы их заменили другие куски: чувство невесомости, лежащие на груди руки, солнце, накаляющее его голову и час за часом кипятящее мозги, пока разочарование раскачивает его взад и вперед, баюкает его, устраивает в своих покоях. Он знает, что это значит, но все равно сопротивляется, все глубже зарываясь лицом в мягкие углы, пока пульсирующий оранжевый свет не меркнет, сменяясь спокойной темнотой. Так оно лучше. Гораздо лучше. Он медленно погружается все глубже.

А потом все возвращается! Естественно: ему свойственно возвращаться с оглушающим разум постоянством. Быстро следует удар Мягким Молотом, затем — Капанье-на-самом-пределе-слышимости и ощущение, будто из ушей сыплется мелко просеянная мука. Ужасно! Он опять сопротивляется, но ему не хватает времени — секунды-другой… Затем являются обычные фантомные звуки, бульканье и грохот, несколько беспорядочных приступов боли (трудно сказать, в каком именно месте), внутренняя щекотка, зуд, настоятельно требующий расчесывания. Слизень жаждет его возвращения, и он не может более сдерживать его натиск. Это, конечно, на самом деле не слизень, та штуковина, внутри которой пребывает и он, и все мы, и все времена. Это нечто иное, еще худшее. И можно ли его вообще как-то поименовать…

Капитан Альфредо!

…из пропитанного ромом укромного уголка, который он выдолбил для себя в удаленной полости своего черепа, этот тиранический зуд, этот туго натянутый слизистый мешок, которым снабжают нас при рождении? Конечно, есть. Это…

— Капитан Альфредо ди Рагуза! Просыпайтесь, вы, пьянчуга!

Жажда. Кричащие люди. Он обоняет запах морских брызг и затхлость — затхлость быть самим собой. Открывает один глаз. Все, как всегда, начинается снова. Голова болит (в этом и состоит ее назначение). Он снова пришел в… Небо зеленое, как апельсин. Это…

Не-е-е-е-ет…

Да.

…в сознание.

Паруса неряшливо убраны, впередсмотрящий не выставлен, вся команда ретировалась под палубу, где рулят по заднему компасу, лениво наваливаясь на румпель. В славные свои дни капитан Альфредо гонял бы их кофель-нагелем, но сегодня то время осталось далеко позади, а сам он, как отмечено, все еще довольно-таки похож на мешок с репой, валяясь мертвецки пьяным на палубе наверху. Великан выволок его наружу и бросил там по приказу того, кто называет себя «капитаном Диего», когда они были в полулиге от пирса. Теперь все четверо совещаются у него в каюте, прямо над этим сборищем лентяев. Здесь темно, потому что они так глубоко, и вдвойне темно, потому что настала ночь, и втройне — потому что сердца их разбухли от дурных намерений, вымученного чувства товарищества и просачивающегося наружу черного страха. Они переговариваются полушепотом, много кивают и думают о четверке наверху: о Сальвестро, Бернардо, этом «Диего» и таинственной девушке с платком, закрывающим лицо, которая его сопровождает. Да, о ней тоже. Все они в одной лодке.

На прошлой неделе, в укромном уголке задней комнаты «Последнего вдоха», Якопо провел несколько почти одинаковых встреч с вереницей местных соискателей, привлеченных толками о неумеренных расценках за службу на борту рахитичного судна, уже несколько месяцев гнившего возле пирса. Из уст в уста переходило имя некоего дона Антонио, и выяснялось, что это тот самый «дон Антонио», который без возражений принимал немыслимые цены, предлагаемые припортовыми купцами скорее ради того, чтобы поторговаться, нежели в надежде на согласие. Пьяницу, валившегося во время этого скрытного трепа на прилегающий стол, Якопо называл их капитаном. Предлагавшиеся расценки были, по слухам, до нелепости щедрыми, в чем крылся некий подвох, как полагало большинство будущих моряков. Подвох касался пассажиров — ожидалось, что их будет двое. Теперь, похоже, возник еще один подвох — неожиданное развитие событий или неприятный сюрприз. Число пассажиров подскочил до четырех.

— Дон Антонио ни разу не упоминал об этой девчонке, — бормотал Якопо, главным образом себе самому. — И о Диего тоже, если на то пошло. Не очень-то мне по нраву его вид. А, Бруно?

— Бруно — это вот он, — сказал моряк, к которому он обращался. — Я — Лука.

— Ну, тогда Лука, — сказал Якопо. — Как ты насчет того, чтобы помериться силами с этим Диего?

— Только не я, — сказал Лука.

Восемь человек стояли в деревянной коробке не более чем в три шага шириной, ощутимо разделявшейся надвое тяжелой балкой, которая была румпелем «Санта-Лючии». Подвешенный над ним компас сообщал, что они направляются на один или два градуса западнее юго-юго-запада. Корабль лениво покачивался, почти неподвижный в этих водах, лишенных течений и приливов.

— А как насчет тебя, Энцо?

Энцо помотал головой. То же самое сделали Артуро и Пьеро. Бруно и Роберто соскребали с румпеля сухой лишайник и не подняли взгляда. Три месяца назад в задней комнате «Последнего вдоха» это звучало так просто. Теперь, на плаву, это вдруг стало казаться устрашающим. Их было восемь человек, а наверху — вполовину меньше народу, причем один из четверых был всего-навсего девчонкой — или так они предполагали. Она еще не поднимала платка, скрывавшего ее лицо. Может, она была мальчишкой. Может, у этого капитана Диего такие вкусы. Убить содомита было бы куда приятнее.

— Ну а как ты, Руджеро?

Энцо, Бруно, Пьеро, Роберто, Лука и Артуро обернулись на Руджеро. Сами они все были из одного теста — низкорослые, плотные, с вьющимися черными волосами; все явились из деревень, разбросанных возле Фьюмичино и острова Изола-Сакра. Они могли бы быть кузенами и теперь неуверенно посматривали на Якопо из-под густых бровей, сразу же отводя глаза, стоило тому перехватить их взгляды. Робкие деревенские кузены смотрели в равной мере подозрительно и любопытствующе на более высокого, чем они, мастерового: тот взошел на борт, имея при себе перекинутую через плечо сумку с инструментами, и ничего не говорил, если к нему не обращались напрямую. Втиснувшись в узкий дверной проем, проделанный в переборке между рулевой рубкой и нижней палубой, и упершись ногами в противоположные дверные косяки, он вроде бы был занят тем, что выковыривал грязь у себя из-под ногтей.

— Мое имя — Руджеро Ди Пальма Кастильоне, — отозвался он, не поднимая головы. — Меня взяли плотником в дурацкое плавание к Гвинейскому побережью — от имени дурака по имени Антонио, которого ни разу не видел. Толковали о каком-то звере, о том, что потребуется клетка, а может, еще и лодка. Помню, мы обсуждали это с типом по имени Альфредо, капитаном этого корабля и, как оказалось, пьянчугой, — и с вами. — Он указал на Якопо. — Теперь — поправьте меня, если я ошибаюсь, — вы хотите, чтобы я перерезал горло какому-то типу, потом — его женщине, потом — двум его компаньонам. Правильно я понимаю?

— Я же не мог объявить о своей цели в присутствии капитана Альфредо, — начал Якопо.

— Что ж, тогда мы должны добавить его к списку, — насмешливо сказал Руджеро. — Сколько в нем теперь? Пятеро?

Последовала короткая пауза. Якопо уставился на Руджеро, а остальные обменивались между собой темными взглядами.

— Он расскажет, — сказал наконец Энцо. — Он им все расскажет. — Он вскинул глаза к потолку.

— Тогда шестеро, — незамедлительно отозвался Руджеро, — включая меня, если вы сможете решить, кто из вас, храбрецов, займется этим делом. — Он не сводил глаз с Якопо.

— Не думай, что я не займусь, — проворчал Энцо.

— Заткнитесь-ка оба, — вмешался тогда Якопо. — Просто Руджеро ничего не знал еще час тому назад. Так что он удивлен, вот и все. Все выйдет любо-дорого, если мы будем держаться вместе. Все, как я говорил; мы от них избавимся. Поведем «Лючию» к Тунису. Я знаю там кое-кого, кто хорошо нам за нее заплатит. Деньги разделим между собой…

Когда он дошел до этого, вмешались Энцо и Артуро — им хотелось знать, как именно он предлагает разделить деньги, сколько кому достанется и прочая, и прочая, и прочая, потому что, хотя они очень мало знали о плаваниях, а еще меньше — об убийствах, они разбирались в дележке, в долях, в практических трудностях, связанных с тем, кто что должен получить и почему. Они гнули спину в пойме Тибра с той поры, когда еще и не мечтали о Риме, и ожидали кончины своих папаш с поры еще более ранней.

— Нет, — объяснял Энцо Артуро после часового препирательства. — Ты получаешь двадцать семь долей. Ты же прекрасно знаешь, тебе достанется тот виноградник, что за участком старухи Изабеллы, как только умрет твой дядя, и не говори мне больше о своем кузене, что живет у Тольфы, он с тем же успехом мог бы жить и на Луне. Ты не женат, поэтому не получаешь девяти долей за жену, к тому же позади твоего участка есть стена, и поэтому ты теряешь еще три доли. С другой стороны, это правда, что твой брат умер и тебе приходится кормить его жену, но у нее нет детей, да и вряд ли появятся, если ты не будешь распускать руки. Да и участок брата теперь твой.

— Я одолжил Пьеро больше пятидесяти сольдо, — встрял Лука. — Как насчет этого?

— Насчет чего? — огрызнулся Энцо. — Ты и так уже получил тридцать девять долей, жадный ублюдок…

И так оно и продолжалось — шестеро матросов спорили между собой, ссылаясь на своих умерших и живых жен, на своих больных дядьев и голодных детей, на свои пустые колодцы и усохшие лозы, на свои поля, на которых не произрастало ничего, кроме камней. Якопо смотрел, слушал и ничего не говорил. Никто и ничто не прерывало их шестистороннего словопрения, кроме звука распахнувшейся наверху двери, когда кто-то вышел из каюты, а потом снова захлопнувшейся при его — или ее — возвращении. Оба раза они умолкали, поспешно поднимая глаза, но мгновением позже снова оказывались среди своих изгородей и канав, своих водных долей и прав на проезд, усердно разрубая на куски — уже сейчас — тот самый корабль, на котором плыли. Руджеро продолжал трудиться над своими ногтями и не участвовал в их обсуждениях, пока Лука не обратился к Энцо с вопросом:

— А как насчет этого?

Все еще раз обернулись на плотника.

— Так что, — сказал Энцо, — ты в деле или нет?

Руджеро проговорил своим ногтям:

— Высадите меня в Тунисе. Не надо мне ваших тридцати одной с половиной долей или чего там еще. Я пилю и сколачиваю дерево, вот и все.

Энцо кивнул.

— Тем лучше. Только не вставай у нас на пути, плотник. И не раскрывай слишком широко рот, если не хочешь проглотить какое-нибудь свое долото.

При этих словах Руджеро улыбнулся, затем, распрямившись, исчез за дверью.

— Надо бы его тоже убить, — сказал Лука. — Я ему не верю. Он все расскажет, точно расскажет…

— Заткнись-ка, ты, — сказал Якопо. Это были его первые слова, произнесенные после того, как остальные начали делить между собой корабль. — Не трогайте его, и он вас не тронет. Всех нас повесят, если поймают, его тоже, и он это понимает.

Упоминание о виселице заставило всех замолчать. В тесной деревянной коробке было жарко. Они опять помрачнели, встревожились и стали болезненно щуриться, глядя на желтый свет масляной лампы. Тупость, жадность и страх, подумал Якопо. Сыновья земли — и все в море.

— Между собой вы будете делить половину того, что мы выручим, — сказал он. — Другая половина достанется мне. — Он смотрел, как набухает их ярость, как расширяются у них глаза, как выступает на их лицах угрожающее выражение. — Если только никто из вас не хочет нанести первый удар… Кто-нибудь хочет быть первым? Лука? Пьеро?

Он по очереди заглянул в лицо каждому. Энцо опустил взгляд последним, но таки опустил.

— Нет желающих? Что ж, тогда, надо полагать, этим займусь я сам. — Говорил он легко, играючи. Им так хотелось оказаться на берегу, дожить до старости и раздобреть. — Я убью первого, поскольку ни у кого из вас не хватает духу. Потом мы разделаемся с остальными. Все мы, имейте в виду. И вместе.

Теперь они были напуганы и в то же время испытывали облегчение. Он завел их достаточно далеко.

— Который будет первым? — Этот вопрос задал Лука, губы у которого были нервно поджаты.

— Здоровяк. Бернардо. Без него управиться с остальными будет легче. — Прямые черные волосы обрамляли его лицо, словно шляпа без полей. Смотревшие на него люди испытывали тревогу и молчали. — Я сделаю это сегодня же ночью, — заявил он, — если только они когда-нибудь выберутся из этой чертовой каюты.

Все семеро пристально посмотрели на потолок.

— Чем это они там занимаются? — спросил Энцо, отрывая взгляд от досок у себя над головой и ни с того ни с сего устремляя его на Луку.

— Разговаривают? — с сомнением в голосе отозвался Лука. — О чем бы они могли разговаривать?

Якопо не ответил. Он думал о случайных замечаниях дона Антонио насчет «двух наших шутов» — эта фраза изменялась крайне редко. Однажды он окрестил их «нашими звероловами», причем даровал этот титул с весьма саркастической интонацией; однажды, тем же тоном, он назвал их «нашими узаконенными бандитами», и эта фраза озадачивала Якопо до тех пор, пока он не увидел, как они вдвоем спешат за «капитаном Диего» и девчонкой через причал к пирсу, никем не замеченные, поскольку все взгляды были прикованы к барке и ее облаченному в сутану пассажиру. Они шли в ногу, по сути, маршировали, а когда этот капитан приказал поместить девчонку в каюту, предварительно вытащив и бросив на палубу ее пьяного обитателя, а потом занять свое место на корме, чтобы снять шляпы перед его святейшеством, они повиновались без промедления или раздумий. Тогда выражение «узаконенные бандиты» стало означать для него только одно.

— По-моему, раньше они были солдатами и вместе воевали, — сказал наконец Якопо. — Когда-то.

Все как один нахмурились, и он тут же проклял свой длинный язык.

— Давным-давно, — добавил он поспешно.

Но они уже внутренне мотали головами, ускользая от него прочь, возвращаясь к своим тяжким трудам, к нудным земляным работам. «Солдаты» были темным пятном, появлявшимся на их горизонте, чудовищем с десятью тысячами молотящих конечностей, которое за ноги выволакивало их из домов, а потом их женщин и детей… Никто не предупреждал их, что эти люди будут солдатами. Якопо презрительно их оглядывал. Дон Антонио как-то забыл упомянуть о том, что один из «шутов» на две головы выше его самого, что к ним примкнет их бывший командир, если он и вправду им был, который, ко всему прочему, проведет на борт женщину. Дону Антонио придется ответить на несколько вопросов, если они когда-нибудь встретятся снова.

— Здоровяка беру на себя, — бросил он им. — Потом будем действовать все вместе.

Покидая клетушку, Якопо споткнулся о порог. Он услышал, как двое из матросов захихикали ему вслед.


Сначала это были муравьи. Потом они превратились в червей, в клубок червей размером с яблоко (а затем и с кочан капусты) — неугомонный и скользкий клубок в недрах его желудка. Рот его наполнялся слюной, которую он сглатывал каждые несколько секунд или около того. Черви пили ее, размахивали своими хвостами и спаривались, производя других червей — более крупных. Может, он съел что-нибудь не то, но ведь он ничего не ел с прошлого вечера в «Сломанном колесе», когда у него в глотке исчезли пять или шесть пирогов Родольфо; те не выказывали никакого намерения вернуться. Может, он выпил что-нибудь не то, да, вполне вероятно, или же это все нервы, которые продолжали дребезжать с того мгновения, когда он выпустил из рук карлика, полет которого оборвался на полпути, и оказался лицом к лицу с тем самым человеком, который преследовал их под Прато, а также в Риме, переваливая через горы и преодолевая реки, пока наконец не настиг их здесь, в рыбачьем порту, ожидающих корабля, чтобы уплыть «куда-нибудь, где безопасно», — так он это понимал. И вот их преследователь здесь, на борту корабля.

Каждые несколько минут Бернардо поглядывал на Сальвестро и видел, что его друг поглощен разговором с тем самым человеком, от которого они и бежали: с полковником, который теперь, кажется, не собирался их убивать и который, кажется, теперь был не «полковником», но «капитаном». Так что, по всей вероятности, все дело было в нервах Бернардо, а если нет, то в этом странном заплесневелом запахе, царившем на корабле, в ядовитых испарениях того рода, что вызывают лихорадку, а если и не в этом, тогда в движениях самого судна, хотя они были легкими, почти неощутимыми. Из мебели в каюте имелось что-то вроде стола, встроенного в кормовую переборку, табурет и стул, на которых сидели, соответственно, Сальвестро и Диего, открытый спереди буфет, сплошь заставленный пустыми бутылками, а также две койки, расположенные одна над другой. На нижней сидел он, на верхней спала девушка. Никто из них до сих пор о ней не упоминал. Один угол был завален грудой грязного тряпья, возможно одежды. В другом стоял маленький сундук, обитый полосами железа и запертый на три внушительных замка. Время от времени его содержимое позвякивало, особенно когда корабль качало. Черви, пироги, выпивка, нервы, вонь или движения «Санта-Лючии»… Бернардо чувствовал, что его очень скоро может стошнить. Капитана Альфредо в каюте не было. Не было и ведра.

— Несвятая Троица, — говорил Диего, покачивая головой. — Альдо, Медичи и я. Если бы на переговоры с ним отправился я, все было бы по-другому. Медичи, разумеется, не собирался этого допустить, а что до Альдо, то он был болен, болезнь пожирала его изнутри, и я — у меня не было особого желания дышать тамошним воздухом. Этот запах ощущался даже в прихожей… Нет, они говорили наедине.

Этот кусок Бернардо уже слышал и даже почти его понял. Он помнил долгое ожидание у стен Прато. Точнее, долгое голодание. Потом это и произошло. Диего и кардинал обсудили с Альдо условия сдачи… Нет, эту часть он понял неправильно. Кардинал обсудил условия с Альдо, и Альдо сдал город, на условиях, которые… Он не вполне уловил то, что было сказано насчет «условий». Потом кардинал прискакал обратно в лагерь и рассказал о вызывающем поведении Альдо, которое стало предлогом для всего, что последовало затем. Бернардо чувствовал, что с этим что-то было не так, но была ли в этом вина Диего или кого-то другого, пока оставалось для него неясным.

— Мальчик это знал, — говорил Сальвестро. — Сын Альдо. Из-за этого он считал своего отца трусом.

— Значит, все они знали, — ответил Диего. — Неудивительно, что Медичи держал их взаперти. Альдо, однако, был очень даже храбр. У него не было выбора…

Для Бернардо все это разворачивалось слишком быстро. Он воспринял кусок о переговорах, кусок о сдаче города, но кусок об Альдо и его семье был ему не по зубам. Да и «условия» ничуть не прояснились. Он слышал, как перевернулась на другой бок девушка на койке над ним. Очень скоро его затошнит. Да, очень скоро.

— Медичи вышел из той комнаты, качая головой и жалуясь на «свиноголовость» своего старого друга Альдо. Он был чуть ли не в слезах, этот шарлатан. Помню даже, как он пытался убедить Кардону не атаковать. Вообрази, что было бы, если бы тот согласился! — Диего быстро ухмыльнулся, но потом его лицо снова осунулось. — Кардона, конечно, должен был все понимать. Даже тогда он должен был сознавать, что Альдо не мог не сдаться, что Медичи лжет ему без зазрения совести, а рядом был я, офицер, непосредственно ему подчинявшийся… Он должен быть знать, на кого именно падет вина.

Он говорил каким-то задыхающимся голосом.

Лоб у Сальвестро собрался складками.

— Почему? — сказал он наконец. — Почему он хотел, чтобы город был разграблен?

— Я жду возможности спросить у него об этом. Жду возможности спросить о многих вещах. Зачем бы еще я оказался здесь, на борту плавучей помойки, выполняя дурацкое поручение человека, которого ненавижу больше всех на свете?

Разговор плавал и извивался вокруг этого вопроса. Бернардо напряженно за ним следил, уверенный, что если будет слушать достаточно внимательно, то роль Диего во всем этом деле и его присутствие на корабле сделаются совершенно понятными — или, по крайней мере, перестанут быть столь необъяснимыми. Зверь, постепенно улавливал он, занимал центральное место в проекте Диего, который намеревался получить доступ к Уху Фернандо. Возможно, Ухо тоже было центральным, но все равно одно явно вело к другому: Зверь был ключом к Уху, и это имело какое-то отношение к «Славе». Когда доступ к Уху будет получен, все остальное более или менее встанет на место. Будет петиция, обращенная к Фернандо (через Ухо) против несправедливости, учиненной с Диего человеком, которого (по его выражению) он «ненавидит больше всех на свете». Это мог быть только Папа, догадался Бернардо, основывая свою уверенность на том факте, что всякий раз, когда звучали слова «Медичи» или «Лев», им неизменно предшествовали эпитеты «мерзкий» или «подлый», а сопровождались они придаточными предложениями, предвещавшими насилие, — например, «чью голову я смертельно хочу увидеть на колу». Это Папа был убийцей в Прато, хотя и через действия людей, не знавших, кому они служат (здесь был упомянут Руфо), которые полагали, что они служат Диего, меж тем как на самом деле служили Папе, а потому должны были, когда их поймают, выступить свидетелями против Диего, но им или кому-то из них удалось бежать, а Диего все равно оказался в опале. И эти люди в той же мере были жертвами обмана, что и Диего, потому что их убедили, будто они защищают семью Альдо, хотя на самом деле они охраняли ее только для того, чтобы убийцы, которыми были не они, могли расправиться с семьей Альдо позже. А потом в убийстве обвинили бы этих людей, с Диего заодно.

В этой последней части было что-то очень знакомое. Обвинение в том, чего он не совершал, — это затронуло глубинные струны в душе Бернардо. Он наблюдал, как Сальвестро и Диего воздвигают здание догадок и предположений, глядя друг на друга через стол. Потом его осенило: под «людьми», убийцами семьи Альдо, которые не были убийцами семьи Альдо, и солдатами, служившими Диего, которые не были на службе у Диего (хотя думали, что были), о которых эти двое говорили между собой, на самом деле подразумевались он сам и Сальвестро.

Последовало что-то еще об этих людях — тех же самых, которые, если будут найдены и Зверь, и доступ к Уху Фернандо, станут первым звеном в цепи событий, которые помогут вывести на чистую воду «человека, которого я ненавижу больше всех на свете», где его вина сделается очевидной, и таким образом будет восстановлена честь Диего и, наверное, их честь тоже, хотя Бернардо был далеко не уверен в том, что терял ее — или вообще имел ее, чтобы мог затем потерять. Ко всему прочему, тошнило его все сильнее. Он икнул и сглотнул.

— Кардинал Медичи, — говорил Сальвестро.

— Да. Наш возлюбленный Папа. Гореть ему в аду…

— Я пойду наружу, — вмешался в разговор Бернардо.

Двое обернулись на него, и девушка тоже подняла голову, разбуженная незнакомым голосом. Два других говорили уже несколько часов.

— Меня тошнит, — добавил Бернардо, бросился к двери и захлопнул ее за собой.

Сальвестро и Диего тупо посмотрели друг на друга, словно не понимая, как оказались в деревянной клетушке, плывущей посреди моря, меж тем как мгновение назад стояли на твердой почве в маленьком городке на выходе из долины Муньоне, в сотнях миль к северу. До них чуть слышно донесся звук рвоты: бульканье на палубе, мягкий всплеск за бортом.

— Мы были в авангарде, когда поступил приказ наступать. Я нашел Альдо в его дворце, в той самой комнате, возле которой ждал, пока он разговаривал с Медичи. При нем была одна только старуха. Охраны не было, а будь там охрана, мы бы ее перебили. Никто его не защищал, ты же помнишь? — (Сальвестро кивнул.) — Он был почти уже мертв, разлагался изнутри, судя по запаху. Он сказал только: «Значит, то, что рассказывают об испанцах, правда», а потом попросил о встрече со своей семьей, но, как я думал, все они бежали. Он улыбнулся, когда я это сказал, и, по-моему, так было лучше. Он уже знал, что умрет жалкой смертью. Позже прибыл кардинал и попросил у меня разрешения произвести последний обряд «для его старинного друга». Я, естественно, согласился. Еще одна ошибка. Когда он ушел, Альдо переменился, едва ли не обезумел. Он снова спросил о своей семье, и я сказал, что они уже далеко, возможно даже во Флоренции. На этот раз он стал возражать, громогласно заявил, что они по-прежнему в городе, что я должен найти их и охранять, как для его блага, так и для моего собственного. Он был умным человеком. И уже понял, что происходило. Я не обратил на него внимания. Я ничего тогда не понимал.

— Но вы же выслали патрули, разве нет? — спросил Сальвестро.

— Слишком поздно, — сказал Диего и уставился на масляную лампу. Этот вопрос мог быть задан кем угодно.

Дверь снова открылась, и Бернардо осторожно переступил через порог. Она захлопнулась за ним, и этот звук заставил Диего вскинуть голову, словно бы пробудив ото сна.

— Меня вырвало, — сообщил Бернардо. Сальвестро бросил на него испепеляющий взгляд.

— Что? — запротестовал Бернардо. — Что с того?

— Остальное ты знаешь, — сказал Диего, — если то, что ты говоришь, правда. — Он глядел на Сальвестро. — «Последнего обряда» для Альдо не было. Медичи захватил его семью в качестве заложников, чтобы добиться от него молчания, а вас хотели выставить людьми Диего и тем самым возложить вину на Диего. Человеком Медичи был Руфо, но вы не спрашивали, как его зовут, так ведь?

Сальвестро не ответил, поэтому Бернардо кивнул головой. Ему было немного лучше, хотя лоб его по-прежнему усеивали бисеринки холодного пота. Луна была очень яркой. Его рвота напоминала замоченную в воде рубашку, и он, по-видимому, пропустил несколько важных эпизодов, пока выходил. Сальвестро растолкует их ему позже.

— Альдо умер на двадцать пятый день разграбления, — продолжал Диего, — хотя два дня об этом никому не было известно, даже Медичи ничего не знал. Еще один день, и я бы спас его семью. — Здесь он нахмурился. — Ему сообщили об этом сами жители Прато. Овцы, выкликающие волка.

— Колокола, — сказал Сальвестро, и теперь пришла очередь Диего кивнуть.

— На другой день уже начали перешептываться. От меня стали отворачиваться те, с кем я вместе сражался по всей Италии, вдоль и поперек. Я и нашел тела, но это ничего не доказывало. Позже состоялся трибунал, и ваш старый приятель Гроот исполнил все трюки, которым его обучили в подвалах под крепостью…

— Гроот! — вломился в разговор Бернардо. — Гроот жив?

— Жив, — подтвердил Диего. — Разве не это привело вас в Рим?

— Нет, это монахи, ну, на самом деле это мы их привели, — начат Бернардо и уже приготовился к долгому выстраиванию своих мыслей для рассказа о том, как это они оказались в Риме, но тут Сальвестро знаком велел ему сидеть тихо.

— Так или иначе, он жив, — продолжил Диего. — Причем живет на пенсион от Папы, я полагаю. — В его голосе звучало слабое насмешливое удивление. — Он признался в убийствах, совершенных по моим приказам. Этого было достаточно.

— Гроот никого не убивал! — опять вмешался Бернардо. — Он и я, мы там были одни, а потом появились другие солдаты…

— Это неважно, — нетерпеливо сказал Диего.

— Но он не…

— Я знаю! — Диего в первый раз повысил голос и тут же сморщился, словно тем самым выказал каким-то образом слабость. Он начал говорить спокойнее, рассказывая о последовавших унижениях, о том, как стали держаться от него в стороне равные ему по положению, как ворчали люди, которыми он командовал, наконец, об откомандировании в Рим, где ему пришлось ходить за послом, «как мастиф на привязи», по его выражению. — Суда никакого не было, — сказал он. — За этим проследили Медичи и Кардона. А что до Уха Фернандо, то это весьма уклончивый орган, он крайне разборчив в отношении губ, которым дозволено к нему приближаться, и слов, которые им разрешается произносить. Порой Ухо Фернандо даже становится совершенно глухим. Иногда приходится бить рядом с ним в барабан только для того, чтобы быть услышанным… — Он на мгновение остановился, поглощенный этой мыслью. — И я добьюсь, чтобы меня услышали. Это мое право. — Он поднял голову и улыбнулся, но не Сальвестро или Бернардо, а лежавшей на верхней койке девушке. — Это произойдет перед церковными чиновниками и прислужниками Папы, перед портингальцами, и арагонцами, и кастильцами, и, кто знает, может, даже перед французами? Двое головорезов будут моими свидетелями и адвокатами… Моим адвокатом будет чудовищное животное.

— Эзоду.

Бернардо взглянул вверх, напуганный этим голосом. Девушка неотрывно смотрела на Диего, подперев голову ладонью, без какого-либо выражения на черном лице. Они не сводили друг с друга глаз несколько долгих секунд.

— Эсс-оду-у, — старательно повторил он. — Так она называет Зверя.

— Думаю, — сказал Бернардо. — Думаю, что…

Опять эти черви, пока еще слабосильные, но крепчающие с каждой секундой. Они уже прошли через стадию яблока и приближались по размерам к небольшому кочану капусты, начинали елозить и размножаться и сформировали небольшой авангард, чтобы взобраться вверх по его пищеводу. Бернардо сглотнул, поднялся и снова поспешил к двери. Сальвестро заметил, что на лице у девушки появилась и исчезла слабая улыбка.

— Она знает этого Зверя, — сказал Диего. — Она его видела…

— Она? — Девушка села на койке.

Диего уставился на нее.

— Ее зовут Эусебия, — сказал он. — Или Уссе.

В ответ на это Эусебия-или-Уссе фыркнула, прочищая нос.

— Уссе, — сказала она. — Эусебия годится только для того, чтобы чесать кому-нибудь пятки.

— Уссе, — рассеянно повторил Сальвестро.

«Эусебия» и «Уссе». «Сальвестро» и «Никлот», который был так далеко, так давно, где-то брошенный и потерянный. Для чего годилось имя Сальвестро?

В каюте было тихо, и все движения «Лючии» сводились к убаюкивающему колыханию, содрогания замедлились настолько, что стали напоминать покачивание ведра с водой, осторожно поднимаемого из колодца. Сальвестро погрузился в смутные мысли о своем побеге из Прато, о маленькой девочке, скрывшейся в темноте. Об Узедоме, о том, как он извивался, когда его, свалив с ног, волочили к берегу. О Риме… Был еще какой-то мальчик, плывший в черной воде Ахтервассера, нырявший все глубже и глубже. Это он? Или он тот, кто убегал? Для этого имя Сальвестро годилось.

Взгляд Диего метнулся к двери.

— Это сколько же ему желудков требуется опорожнить?

Сальвестро помотал головой, прогоняя ненужные мысли, и поднялся на ноги.

Снаружи он увидел, как бушприт пересекает тонущий ковчег луны «Лючии», и с кормы ему показалось, что их судно увлекается вниз по длинному белому коридору отраженного света. Мачты были затенены, а все паруса убраны, кроме зарифованного фока, ставшего узкой полоской отсвечивающей парусины. На уступчатой палубе царила путаница острых углов и теней, и сначала Сальвестро подумал, что Бернардо нигде на ней нет. Потом на узком участке палубы между главным люком и полубаком, который находился прямо перед фок-мачтой, но был прикрыт корпусом насоса, он увидел сгорбленную тень, припавшую к полу, словно в попытке спрятаться. Он прищурился, но лунный свет, рассекаемый линями, бросал на скорчившееся тело решетку светотени, которая не давала толком всмотреться. Выглядело все так, будто один человек склонялся над другим, который пытался подняться. Он увидел руку, твердо прижимавшую… что-то. Он напряженно всмотрелся. Голову.

— Эй! — крикнул он, пробираясь вниз, на крышку люка.

Но во время движения что-то ухватило его за лодыжки, с громким глухим ударом опрокинув на палубу. Он оглянулся и увидел большой мешок — возможно, с репой, — бездумно брошенный на палубе. Он снова поднялся на ноги, чтобы добраться до тех двоих, и с вызовом обратился к агрессору:

— Кто ты такой, чтобы…

Бернардо в удивлении обернулся. Он стоял на коленях рядом с кем-то, кто лежал на палубе ничком. Этот кто-то пытался подняться, и в то же время казалось, что он пытался не подниматься. Сквозь его стиснутые зубы прорывалось сдавленное ворчание.

— Это Якопо, — пояснил Бернардо. — Он поранился.

— Ну так перестань наваливаться ему на голову, — велел Сальвестро, потому что Бернардо держал помощника капитана за затылок и не давал ему подняться.

— Не могу, — пробормотал Бернардо. — Он все время пытает встать.

— Вот и пусть встанет… — Сальвестро хотел было отчитать Бернардо, но потом заметил, что одна из рук помощника вытянута вдоль палубы, что кисть его с растопыренными пальцами распластана и прижата к доскам обшивки и что причиной этих неправильностей является шестидюймовый заостренный штырь, который вошел в кисть чуть ниже сочленения между большим и указательным пальцами и пригвоздил руку к палубе.

Якопо осторожно повернул голову.

— Думал. Он. Выпадет. За борт. Схватил. Поскользнулся.

Открылась дверь каюты.

— Осторожно! Там мешок с репой! — крикнул Сальвестро Диего, и тот преодолел препятствие, просто перепрыгнув через крышку люка.

— Так вот что это такое, — сказал Бернардо. — Я дважды из-за него падал.

Диего подоспел через секунду.

— Наступить на руку, — сказал он. — Потом ухватиться за рукоятку. И тянуть.

Прежде чем кто-либо еще успел пошевелиться, Якопо издал чудовищный крик, и все его тело пружиной взвилось с палубы. Диего распрямился и шагнул назад.

— Странный инструмент для такого позднего часа, — заметил он, взвешивая штырь в руке.

Якопо морщился и неповрежденной рукой рылся у себя в кармане в поисках тряпки, чтобы обмотать раненую руку. Секунду казалось, что он ничего не слышит. Потом он сказал:

— Я клетневал растяжку кливера по правому борту, когда… — Тут он обернулся и неожиданно вскрикнул: — Что еще за черт?!

Уссе неслышно прошла по узкому продольному мостику и стояла теперь позади Диего. Якопо ошеломленно смотрел на нее.

— Мавританка?

Ему никто не ответил.

— Разумеется, — проговорил Диего, рассеянно глядя в указанном направлении, — растяжка кливера…

Он повернулся и стал пробираться обратно к каюте. У двери он остановился и ткнул «мешок» ногой. Девушка что-то ему сказала, и Диего ткнул его снова. Послышалось ворчание.

— Завтра мы его разбудим, — сказал он ей.

Луна теперь была по левому борту и опускалась за горизонт. Якопо оставил их, не сказав ни слова, и медленно спустился в люк.

— Он теперь не хочет нас убить, правда? — спросил Бернардо.

— Правда, — отозвался Сальвестро, — Хотя какая, к псу, разница.

Он думал о богато одетых мужчинах и женщинах, теснившихся на скамьях трибуны. Ярусы лиц образовывали пирамиду, на вершине которой восседал Папа. Он не был похож на человека, который напутствовал их, гарцуя на коне перед воротами Прато, — возможно, располнел, а может, дело было в его одеянии. Они с Бернардо упорно махали, как им было указано, пока толпа на пристани не стала застывшей массой неразличимых тел, а люди под навесом трибуны не усохли до маленьких кукол, толкающихся и карабкающихся под водительством того, кто был наверху и дергал за ниточки. Береговая линия стала серой кляксой, а затем они оказались здесь и теперь плыли посреди моря.

— Думаю, — сказал Бернардо. — Думаю, сейчас меня…

Сальвестро поглядел поверх темных вод, в которых плыл корабль. «Лючия» легонько поскрипывала, а волны перешептывались между собой. Желудок Бернардо опорожнился внезапным потоком, за которым быстро последовали два поменьше, которые разбрызгались по водной поверхности, образовав тонкие желтые пленки, те удлинялись, растягивались и, наконец, разрывались. Он зевнул. Бернардо сплюнул. Звезды вверху безразлично мерцали. Под ними был неподвижный воздух и корабль, который более или менее плыл дальше.


Капитан Альфредо…

— Капитан Альфредо ди Рагуза! Просыпайтесь, вы, пьянчуга!

Он кричал уже битый час, или же так ему казалось. Диего чувствовал, что горло у него начинает саднить. Первоначальные мягкие тычки сменились полновесными ударами ногой по ребрам, прежде чем из-под туловища выпросталась рука и ощупала палубу в непосредственной близости от себя. После быстрой последовательности шлепков голова ненадолго приподнялась, но ни один глаз не открылся. Потом она снова скрылась. Рука возвратилась на прежнее место. То, что осталось, по-прежнему выглядело как мешок.

Диего удвоил усилия, и вот впервые появилась нога, робко вытянувшись в сторону, словно ступня искала чего-то твердого, на что можно опереться, и при этом уговорила присоединиться к себе б'oльшую, но и более боязливую часть конечности. Вторая ступня последовала за своей двойняшкой-первооткрывательницей и устроилась на отдых рядом с ней. Мешок-который-был-капитаном-Альфредо остановился, чтобы поднакопить сил. Затем, неуверенно и неуклюже выставляя себя на свет, разлитый над Тирренским морем, словно это рассеиваемое облаками сияние было вулканическим взрывом иссушающего кожу пламени, переходя к бодрствованию с осторожностью эфесского отрока и начав быстро извиваться над сырыми мшистыми досками обшивки, появилась рука. За ней последовала другая, с мясистым стуком шлепнувшись рядом со своей товаркой. Толстые волосатые пальцы стали шарить вокруг — сначала слабо, затем все более настойчиво.

— По-моему, он что-то ищет, — сказал Сальвестро; остальные члены команды внимательно наблюдали.

— Бутылку, — прохрипела куча у их ног, все еще похожая на мешок, но становящаяся все более капитано-Альфредо-подобной в ответ на действие этих раздражителей.

Последовал слабый стон, и голова снова начала подниматься. Редеющие вьющиеся седые волосы разделяли лицо капитана на загрубелые участки, поросшие какой-то стальной стружкой, кожа под которой была испещрена красными пятнами и располосована лопнувшими венами. Краснота преобладала на носу — непомерно большом багровом штевне, на котором когда-то давно полопались прыщи, оставив кроличий садок дыр чуть выше ноздрей, пещеристых и густо поросших волосами. Во рту у капитана было погребено множество зубов — их надгробные камни склонялись друг к другу под разными углами. Издав сетование, рот так и остался открытым, позволяя исследовать себя таким образом или же ожидая, чтобы в него вставили требуемую бутылку. Когда стало ясно, что этого не произойдет, открылись глаза.

Глаза капитана Альфредо удерживались на месте толстыми выступами розовых век, которые морщились и собирались в складки, втягиваясь, чтобы обнажить собственно глазные яблоки. Их радужки были того синего цвета, который в серости штормовых туч ждет, чтобы солнце растворило его, распространив по всему безоблачному небу, — пугающе яркий кобальт, в данном случае оттеняемый столь же пугающе яркой розовостью там, где полагалось быть белкам. Эти глаза уставились на лица, глядевшие сверху. Рот что-то пробормотал («Ах, слизень…»?), затем осознал, что все еще открыт, и закрылся. С минуту или около того ничего больше нельзя было услышать или увидеть. Диего подумывал о ведре воды, но, прежде чем он успел претворить эту идею в жизнь, где-то в середине человеческой кучи, бывшей капитаном Альфредо, началось медленное шевеление, сопровождаемое ропотом и рокотом, ахами и охами, писком изношенных хрящей и скрипом старых костей, меж тем как окоченевшие мышцы изгибались и напрягались, пропитанные алкоголем кровеносные сосуды выдавливали венозную и артериальную жидкости в дремлющие конечности, а жизненно важные органы пытались вспомнить функции. Слюнные железы восполнили запасы мокротного клейстера, от которых отпрянул язык, и в пустой желудок закапали пищеварительные соки — в упреждающем ударе против предвкушаемой «первой за день». Прозвучало негромкое пуканье, и началась битва с тяготением. Члены начали двигаться: нога, другая нога, рука, другая рука… Спустя наполненную ворчанием минуту голова капитан Альфредо оказалась выше, а ступни — ниже всего остального. Формально он теперь стоял.

— Он в самом деле проснулся? — несколькими мгновениями позже спросил Артуро; его приятели вгляделись пристальнее.

Капитан Альфредо пребывал в вертикальном положении. Глаза у него были открыты. Он дышал. Но, казалось, он совершенно не осознавал присутствия тех, что сгрудились вокруг него, не говоря уже о корабле и море, в котором он покачивался. Диего подался вперед и легонько постучал его по носу. Глаза было моргнули, затем стали смотреть так же тупо, как раньше.

— Бутылка, — сказал Диего.

Глаза повернулись и застыли на нем.

— Сюда, — произнес он, указывая назад, в сторону каюты.

Капитан Альфредо последовал за ним.

Сальвестро был оставлен снаружи, среди членов команды, которые шаркали ногами по палубе, сплетали и расплетали руки, прочищали глотки и находили разные штуковины, чтобы вертеть их в руках или облокачиваться на них. Какое-то время никто ничего не говорил. Бернардо стоял немного ближе к баку, перегнувшись через борт и делая рвотные потуги. Якопо сидел на корточках с рукой на перевязи. Он шумно вздрагивал, когда его забинтованная кисть ударялась о грудь, и Сальвестро заметил, что матрос по имени Энцо ухмыляется. Из каюты сколько-то минут не доносилось ни звука. Дверь оставалась закрытой, и люди снаружи предавались праздности. С нижней палубы поднялся Руджеро с досками в обеих руках, увидел кучку матросов, собравшуюся на палубе у грот-мачты, и спросил, что происходит. Якопо ткнул здоровым большим пальцем в сторону полуюта:

— Альфредо проснулся.

Руджеро аккуратно сложил свои доски под переходным мостиком и пробрался вперед, чтобы обследовать поврежденную фок-мачту. К ее оставшейся части немного ниже линии облома были привязаны три шеста, чтобы казалось, будто мачта цела. Он с любопытством поглядывал на Бернардо, которого все еще рвало. Люди на палубе продолжали бездельничать. Вскоре из каюты на полуюте громкий голос недоверчиво выкрикнул:

— ЧТО?!

И несколькими минутами позже:

— ОТКУДА?..


В следующие дни по палубам корабля расхаживал задумчивый капитан Альфредо. Его пьяное ковыляние превратилось в валкую и важную походку, многоцелевую иноходь, которая была разработана и усовершенствована в течение последних трех десятилетий, чтобы удерживать его на ногах при любой качке, наклонявшей палубу менее чем на шестьдесят градусов, и которой теперь он передвигался по «Лючии», чтобы знакомиться с командой. Обнаружив, что «рыбаки», нанятые его помощником и лоцманом, были скорее из разряда «уда-и-леса», нежели «лодка-и-сеть», он опечалился еще больше. Тем не менее Альфредо разделил их на вахты, одной из которых командовал сам, а другой — Якопо, на которого капитан возложил дополнительную ответственность за обучение членов команды азам моряцкого дела, потому что никто из них не мог отличить эрнс-бакштага от браса, не говоря уже о разнице между штагом и вантой. Сальвестро и Бернардо были выставлены впередсмотрящими и размещались на полубаке, пока не будет починено «воронье гнездо» на фок-мачте прямо над ними. Тем временем оно напоминало о своем существовании, регулярно сбрасывая им на головы куски дерева, а однажды во время вахты Бернардо оттуда упал большой кусок известняка, хотя выяснилось, что его случайно уронил Якопо, чей крик «Осторожно!» донесся долей секунды позже падения камня слева от затылка Бернардо, а спустя еще долю секунды сверху явился и сам Якопо, который провалился сквозь дно разрушающегося сооружения и непременно переломал бы себе ноги, не поймай его Бернардо. Капитан Альфредо привнес в свою важную походку перемежающееся топанье, а его доморощенная команда начала входить во вкус тонких различий между, скажем, выбленочными тросами (предназначенными для лазания), гитовами (предназначенными для втягивания) и мартин-бакштагами (предназначенными для того, чтобы держаться от них подальше, потому как мартин-гик обломился много лет назад, а бушприт собирался за ним последовать). По указаниям, которые проревел Альфредо, были подняты паруса, а после долгих часов, проведенных на палубе полуюта с картами, компасом, краспицей, таблицами деклинаций, нахмуренным лбом и высунутым меж зубов языком, был установлен и курс. Они прошли в виду Устики, а несколькими днями позже показался остров Ла-Галита, от которого горячие пыльные ветры, дувшие с побережья, отбросили «Лючию» на северо-запад. Руджеро носился по кораблю с заостренным гвоздем, который втыкал в разные бимсы, планки и поручни, а затем оставлял на них таинственные пометки куском желтого мела. Каждый раз, проделав это, он поднимал сумку с инструментами, висевшую у него на плече, все выше, хмурился и ворчал себе под нос, пока не стал выглядеть так неприступно, что даже капитан Альфредо не вставал у него на пути. В двадцати лигах к югу от Картахены с жуткой одновременностью лопнули два штага, из-за чего рей бизани тяжело рухнул на палубу вместе со стоявшим на нем Якопо. Бернардо, которому случилось быть внизу, аккуратно отошел в сторону, а затем вытащил помощника из путаницы линей и парусины, и Якопо уковылял прочь со слегка вывихнутой лодыжкой. Бернардо продолжил свой путь к кормовому поручню, где должным образом исторг за борт завтрак того утра: соленые анчоусы и галеты. Сходные вложения были сделаны им у мысов Кабо-де-Гато, Пунта-де-лас-Энтинас, Кабо-Сакратиф, Пунта-дель-Кала-Мораль и во многих других точках между ними. Огромные желтые пятна плыли в кильватере «Лючии», проявляя в этих спокойных водах замечательную силу сцепления и, как ни растягивал их ветер, оставались видимыми на расстоянии до двух фарлонгов, меж тем как мелкие рыбешки питались ими и подыхали. Диего на палубе видели редко, а девушка не показывалась вообще. К тому времени, когда Сальвестро увидел Гибралтарскую скалу, немного впереди («по курсу», поправился он) и далеко справа («по правому борту»), они находились в море двенадцать дней, а «Лючия», чего не могла не заметить команда, оказалась с носа до кормы покрыта маленькими желтыми иероглифами. Руджеро завершил свой осмотр.

— Прежде чем мы начнем, я хотел бы объяснить, что означают эти пометки, — сказал он капитану Альфредо.

Они сидели на корточках на носу корабля, неловко растопырив ноги среди сваленных там канатов и швартовов. Руджеро поднес масляную лампу к массивному полукруглому шпангоуту, который с обеих сторон загибался кверху на уровне пояса и на котором был нарисован круг с точкой внутри.

— Этот значок напоминает человека, попавшего в водоворот, и означает червоточину, — сказал он.

— Верно, — сказал капитан Альфредо.

Руджеро пробрался в спутанные кольца канатов, хватавшие их за ноги, и указал вниз, где носовые шпангоуты проходили под передним гаком. Значок здесь был простым крестом.

— Этот похож на человека, плывущего лицом вниз, после того как его корабль разбило штормом, — и означает гниль. А вот этот, — пробравшись глубже, он указал на неправильный овал, — этот выглядит как рот человека, кричащего в ужасе, когда волны погребают его под собой, и означает, что шпангоут по неизвестной мне причине имеет консистенцию свиного жира и так же упруг, как мокрый шнурок. Ну что, начнем?

Имелись и другие значки: один — для ржавчины, другой — для плесени, еще один — для участков, густо поросших белыми грибами, вторым была благодать в трюме, а один — кружок, пересеченный линией, то есть человек, перерезавший собственное горло, как пояснил Руджеро, — обозначал низкое качество работы. Последнюю фразу капитан Альфредо находил все более раздражающей, пока Руджеро продвигался к корме по нижней палубе, мимо гамаков, в которых дремали Энцо, Артуро и Пьеро, среди бочек и бочонков, поднимая лампу, чтобы указать на щели в бархоуте или на те места, где фальстем отставал от форштевня. На свет являлся заостренный гвоздь, погружавшийся на четыре или пять дюймов в шпангоуты, которые после его извлечения сочились в местах проколов неопределимой черной жидкостью. Не лучше дела обстояли и в трюме, где другие бочки, гниющие канаты, кусочки дерева от сотен невидимых поломок, а также маленькая гребная лодка плавали в зловонной жидкости глубиной в фут. Руджеро постукивал молотком по балкам и доскам, пока весь корпус не наполнился эхом сырых и рыхлых звуков. Опустившись на колени в жидкую грязь, он шарил в ней молотком, пока не раздалось отчетливое дзинь!

— А! — сказал капитан Альфредо.

Руджеро осуждающе задрал бровь, затем еще раз ударил по предмету, погруженному в жижу.

— Полагаю, ты хочешь знать, что это такое… — начал капитан.

— Я знаю, что это такое, — осадил его Руджеро. — Это якорь. Я хочу знать другое — что он здесь, внизу, делает? И почему за последние двадцать лет ни единый кусок дерева на этом корабле не видел кисти для осмолки? А еще — как этот изъеденный червями, гниющий и плесневеющий ночной горшок вообще держится на плаву? Это, — он указал на зловонные помои, плескавшиеся вокруг их ног, — надо убрать. Придется залатать насос, а также фок-мачту. Я еще даже не смотрел на реи, но если все остальное на этом «корабле» показатель…

Здесь он остановился, ибо возмущение плотника на какое-то время оказалось слишком велико, чтобы выразить его словами. Капитан Альфредо воспользовался возможностью еще раз взглянуть на гребную лодку — он не помнил, чтобы видел ее когда-либо вплоть до сегодняшнего утра.

— Это же дерево, — задыхающимся голосом подвел черту Руджеро, после чего замолчал окончательно, словно был столь глубоко оскорблен дурным отношением к своему любимому материалу, что мог лишь шумно дышать в яростном ошеломлении.

— Ну да, — отозвался капитан. — Корабли, они обычно из дерева.

Позади них раздался чей-то голос:

— И добавьте клетку к этому списку, плотник. — Обернувшись, они увидели, что на трапе стоит дон Диего. Он обратился к капитану Альфредо: — Мы входим в пролив. — Помолчав, добавил, словно вспомнил об этом только что: — А Якопо упал за борт, — после чего исчез наверху.

Когда капитан Альфредо снова появился на палубе, Бруно и Бернардо поднимали его помощника на канате.

— Я просто стоял здесь и, понимаете ли, ждал, — объяснял Бернардо, полностью вытащив Якопо из воды, — потом наклонился вперед, чтобы, ну, вырвало меня, вот в чем дело, — продолжал он, ухватывая промокшего помощника под мышки и перекидывая его через борт, — а Якопо вдруг, — при этих словах он опустил его на палубу, — словно бы перепрыгнул через мою голову…

— Не знаю, что такое на меня нашло, — задыхаясь, проговорил помощник. — Минута — я здесь. Другая, — он махнул рукой, — там, в море.

— Сейчас не время канючить об этом, — сказал Альфредо, с тревогой поглядывая на подветренный берег, который, хотя и оставался еще в добрых двух лигах от правого борта, надвигался на них быстрее, чем ему хотелось бы.

Здесь время от времени дули восточные ветры, которые, если ему не изменяла память, назывались «левантинцами», а после Тарифы были мели, но если ты шел в подветренную сторону от последних, то в итоге терял первые.

— Через минуту мы поднимем кое-какие паруса, но прежде всего мне нужно, чтобы кто-нибудь на носу замерял глубину лотом.

Он окинул взглядом собравшихся на палубе, затем указал на того, кто стоял позади всех остальных.

— Как зовут?

— Сальвестро, — ответил Сальвестро.

— Сгодишься.


Лот представлял собой большой заржавелый крюйсов, привязанный к линю, который по всей длине был размечен на сажени узелками стренг. Он плюхнулся в воду, и Сальвестро вытравил восемь саженей линя, чувствуя, что тяга воды усиливается, а сам линь изгибается, когда тяжелый крюйсов уносит под киль.

— Свободно! — крикнул он и вытянул лот из воды.

«Воронье гнездо» в тридцати футах у него над головой отрыгнулось облаком червивой древесной пыли и уронило на палубу кусок доски. Сальвестро снова бросил лот в воду. Берег был изгибающейся песчаной лентой, увенчанной чахлыми с виду деревьями. Он оглянулся. Бернардо помогал Энцо и Луке поднять треугольную бизань. Когда этот большой парус поймал ветер, они поспешили закрепить тросы, а «Лючия» стала очень медленно отклоняться влево. Они удалялись от берега, и вода, более неспокойная, раскачивала судно. Если бы он нырнул прямо сейчас и пустился к берегу, то в пределах часа оказался бы стоящим на твердой почве. Надо сейчас, говорил он себе. Он полагал, что они зайдут в Тунис или даже еще в Неаполь. Или же встанут на рейде у Марселя, а если нет, то уж непременно зайдут в Картахену… Во всех этих расчетах он ошибся, и теперь они находились в проливе, который выведет их из моря в океан, так что это требовалось сделать сейчас же, без промедления, без раздумий.

— Свободно! — крикнул он и снова бросил лот в воду.

Берег удалялся быстрее, чем он ожидал. Тяжесть слабо дернула его за руку, увлекая вниз, в воду, и если бы он только пожелал… Он посмотрел на хаотически чередующиеся впадины и подъемы на поверхности моря. Сейчас? Вытянув линь, он отвернулся и сплюнул. Он знал, что не прыгнет.

— Что дальше? — прокричал Бернардо в сторону полуюта, где к капитану Альфредо присоединился дон Диего.

Капитан указывал то на паруса, то на воду. Диего кивал. Сальвестро понял, что судно очень медленно поворачивается. Двое быстро говорили между собой, а потом Альфредо проревел матросу на румпеле:

— Круто влево! Круто, как только можешь!

Корабль приостановился, затем продолжил поворачиваться.

— Проклятье! — выругался капитан.

Энцо, Лука и Бернардо смотрели на него снизу вверх, пока он размышлял.

— За мной, матросы! — крикнул он, спрыгивая с полуюта и бегом бросаясь по продольному мостику. Трое последовали за ним на полубак. — Здесь надо прибавить парусности, — сказал он, указывая на фок-мачту. — Надо развернуть нос, а то и моргнуть не успеем, как окажемся на берегу.

Корма корабля была направлена в сторону берега, и их сносило назад. Лука прыгнул на выбленки, за ним последовал Бернардо, но ни один из них еще даже не добрался до паруса, когда сама мачта накренилась. Штаг по левому борту разорвался, по правому — провис, и остаток «вороньего гнезда» обрушился на палубу в облаке древесной пыли и щепы. Все застыли.

— Слезайте, парни, только потихоньку, — сказал капитан Альфредо.

Когда Бернардо ступил на палубу, мачта снова содрогнулась. Купитан настороженно посмотрел вверх, на парус, затем вниз, на воду.

— Вроде водоворот какой-то, — пробормотал он себе под нос. — Но и ветра много. Если сможем его поймать…

Его глаза блуждали туда и сюда, лоб избороздили морщины. Все, кроме Пьеро, стоявшего на румпеле, были на палубе, даже девушка, смотревшая на приближавшийся берег в мрачном молчании. Сальвестро поднимал и бросал лот, каждые несколько секунд оглядываясь через плечо. Море у береговой линии было более бурным, теперь он это видел. Там были низкие утесы, а под ними — скалы. Море вспенивалось, разбиваясь о них. Он бы там утонул.

— Лодка! — внезапно крикнул Альфредо. — Артуро, Бруно, в трюм…

Потребовалось несколько минут, чтобы убедить Бернардо, и еще несколько минут, чтобы опустить лодку за борт, поскольку казалось, что она обречена перевернуться, как только коснется воды. Произошел короткий спор относительно требуемой длины и толщины троса, за которым последовали смутно окрашенные паникой поиски чего-нибудь впереди фок-мачты, достаточно прочного, чтобы выдержать натяжение, — но в итоге все и вся оказались на местах: Пьеро — на румпеле, Диего и Уссе — на полуюте, усыпанный древесной пылью Сальвестро — среди колец якорной цепи, угрюмый Альфредо — на полубаке, а промокший до нитки Якопо — с ним рядом. Руджеро забил последний гвоздь в самый твердый из кнехтов, и Энцо, Артуро, Роберто, Бруно и Лука ухватились за канат на случай, если гвозди не выдержат. Затем Бернардо начал грести.

Он греб влево, что заставило корабль развернуться, а потом стал грести вперед, словно дергая корабль за собой. Корма маленькой лодки погружалась в воду, выступая из нее всего лишь на дюйм, а трос, соединявший ее с носом «Лючии», поднимался из моря, когда Бернардо с такой силой налегал на весла, что они, казалось, непременно должны сломаться. Вскоре ветер снова наполнил паруса «Лючии», руль оттолкнулся от незнакомого течения, и судно начало набирать скорость. Бернардо просто продолжал заниматься своим делом, держа расстояние в пятьдесят футов между собственным плавучим средством и потрепанным двух-с-половиной-мачтовым, и когда Альфредо подвигнул команду несколько раз с нарастающей громкостью поприветствовать их подобного быку спасителя и крикнул тому, чтобы он поднимался на борт, то великан лишь провопил в ответ: «Нет!» — и не перестал грести. Он греб по диагоналям, потом стал грести зигзагами, потом выписал несколько неправильных кругов. Трос хлопал позади него, и команда снова разразилась одобрительными криками, а громче всех кричал Сальвестро, который еще и бешено хохотал. Геркулесовы Столпы медленно проползли мимо, последний мыс скользнул за корму, и перед ними предстал океан. Бернардо теперь стоял, опуская весла под углом и выколачивая из воды сверкающие капли. Гребная лодка подпрыгивала и вращалась на более ощутимой зыби, виясь впереди большего судна, словно последнее было недалеким хищником, выманиваемым на чистую воду. «Лючия» неуклюже двигалась вслед крохотному суденышку, весь ее остов прогибался, как полупустой винный мех, мачты и реи скрипели и стонали, пиллерсы, транцы, бимсы, шпангоуты и доски обшивки скреблись друг о друга с пронзительным звуком: пропитанное влагой, изъеденное червями, замышляющее мятеж судно без Зверя на борту.

Сальвестро вытянул лот и смотал линь. Бернардо был по левому борту, держась вровень с носом «Лючии» и не выказывая никаких признаков усталости. Две или три лиги отделяли их от побережья. Африка, понял Сальвестро. Позади него кто-то крикнул, чтобы все остальные получили свою жратву, и почти в то же мгновение впереди раздался легкий всплеск. Он с любопытством глянул поверх борта. Мимо проплыл бушприт.


Якопо подпрыгивал, чтобы его вес не приходился на вывихнутую лодыжку, и сальные волосы шлепались у него на лбу. Его разглядывали шесть пар сомневающихся глаз. Проткнутая рука болталась на перевязи.

— Сегодня ночью, — сказал он. — И больше никаких ошибок.

Пьеро кивнул, но никто другой не последовал его примеру. Они опять теснились как сельди в бочке. Оплошности мало-помалу лишали помощника суровой ауры и того титула, который они ему даровали поначалу. Якопо Рука Смерти?.. Нет, теперь он был Якопо Клоуном, до нитки промокшим буффоном, который сплевывал на палубу морскую воду и лопотал, будто не знает, «что такое на меня нашло»… Его они не боялись, но опасались его отступничества, потому что это заставило бы их разинуть рты и обратить свои лица друг на друга, такие напряженные и бледные нынешним вечером, когда они сгрудились здесь, как скот, неловко переминаясь с ноги на ногу. Уже полные недоверия, они подняли бы его на смех, если бы он снова провалился. Они хотели знать как. Он сказал им. Кивков стало больше. И переминаться стали сильнее. Промозглый корабельный запах, прилипший к каждому уголку судна, смешивался с маслянистым дымом лампы и вонью их немытых тел. Здесь, внизу, они не могли не обонять друг друга. На «Лючии» не было крыс, но имелись они сами.

— Первым уделаем Бернардо, — сказал Якопо, опуская руку на румпель. — А потом — всех остальных, чик, чик, чик.


— Сальвестро! Смотри!

Бернардо стоял в лодке, откинувшись назад, чтобы нос ее, задравшись, вышел из воды, и ожидая, что громадная подошва очередной волны доставит его на гребень. Руки его напряглись, затем погрузили весла глубоко в воду, с силой потянули их, раз, другой, третий, и маленькая лодка взмыла к небесам на вздыбленной морской воде, на секунду оторвавшись от поверхности, прежде чем снова обрушиться вниз в огромной туче брызг. Ухмыляющийся Бернардо торжествующе помахал рукой. Сальвестро помахал в ответ.

Позже, уже после полудня, капитан Альфредо велел Сальвестро отсоединить канат от кнехтов и протащить его на корму, где снова привязать к гакаборту, чтобы проделки Бернардо перестали сбивать корабль с курса. Мало-помалу он удалялся от берега, который теперь был не более чем дымчатой голубой полоской далеко по левому борту, уменьшающейся и утончающейся. Переведенный на новое место, Бернардо поначалу развлекался тем, что подскакивал в кильватере корабля, а потом, вонзив посреди полета одно весло в воду, обнаружил, что гребную лодку можно заставить делать пируэты. На усовершенствование этого маневра ушло еще несколько часов, в течение которых он прервался только затем, чтобы поесть. Резкие движения маленькой лодки привели в порядок его желудок, расстроенный мягкими рысканиями и колыханиями большего судна, и аппетит вернулся к нему в полной мере. За соленой рыбой и свининой, исчезнувшими у него в глотке, последовали большие ячменные оладьи, которые Артуро зажарил на горячих углях жаровни. Бернардо проглотил целую дюжину этих покрытых золой лепешек, после чего снова принялся за греблю.

— Чудное дело — плыть в такой вот денек, — сказал капитал Альфредо. Его обрамленные розовой каймой глаза блуждали, оглядывая работавших наверху матросов, затем устремились за корму, на Бкрнардо, от которого исходили всплески и гиканья. — А этот парень умеет орудовать веслами, — восхитился он. — С тех пор как мы отплыли, был червяк червяком, а теперь поглядите-ка на него! — Он на пробу постучал ногой по палубе. — Может, она и не очень добротно построена — в общепринятом смысле, имею я в виду, — но все же это хороший корабль, наша «Лючия», правда?

Сальвестро согласился, что это так. Берег ускользнул за горизонт, и садившееся солнце выглядело тонким красным диском, глубоко врезавшимся в розовое море. Ближайший берег был в двадцати милях, а возможно, и больше. Он услышал, как открылась дверь каюты и дон Диего сделал несколько шагов по мостику, соединявшему полуют с полубаком. Он посмотрел через борт, затем на темнеющее небо. Когда он повернулся и увидел Сальвестро с капитаном Альфредо, стоящих на носу, то его взгляд скользнул по ним так, будто оба они были просто частью царившего на палубе беспорядка. После первой ночи их плавания Диего почти ни с кем не говорил, кроме капитана Альфредо, предпочитая оставаться в каюте вместе с девушкой, которая показывалась еще реже его. Сальвестро осознал, что Диего, в отрыве от наваленных на него обвинений, стал размытым, абстрактным, каким-то получеловеком, и по-настоящему оживляется лишь во время приливов желчи, которая затемняет его лицо и заставляет вскипать в горле кровь, стоит упомянуть о Медичи. Если бы Папе суждено было мирно скончаться в своей постели, размышлял Сальвестро, Диего на другом конце света впал бы в оцепенение, неотличимое от смерти. Без своей ненависти и ее предмета он был бы таким, каким выглядел сейчас: праздным, двигающимся как во сне, невыразительно уставившимся в воду, словно он что-то в ней потерял и не может от нее оторваться. Он простоял там несколько минут, удостоил их двоих небрежным кивком и снова исчез в каюте.

Когда солнце скрылось за горизонтом, капитан Альфредо велел матросам убрать паруса. Якопо присматривал за ними. Ночь наступила быстро, и почти совсем стемнело, когда паруса были взяты на гитовы и усталые люди спустились под палубу. В небе висела полная луна, бледный свет которой на несколько минут полностью исчезал, когда она проплывала за облаками. Сальвестро обнаружил, что остался на палубе один, и посмотрел за корму, на гребную лодку, которую колыхало и килевой, и бортовой качкой на конце троса, привязанного к гакаборту. Бернардо в ней спал. Сальвестро быстро огляделся, потом ухватился за трос и начал его вытягивать. Когда лодка почти уже билась о корму «Лючии», Бернардо зашевелился и проснулся.

— Что это ты…

— Ш-ш-ш!

— Но?..

— Заткнись!

Сальвестро перебрался через борт и стал спускаться в лодку. Он использовал задние шпангоуты и балки побольше в качестве ступенек, осторожно нащупывая их ногами и пробираясь вниз по отвесной корме. Из-за закрытых люков каюты на полуюте приглушенно донесся человеческий голос. Голос Диего. Ниже, у конца румпеля, просачивался слабый свет. Сальвестро заглянул внутрь и увидел Якопо и остальных, собравшихся в рулевой рубке. Потом Бернардо взялся за весла и подвел подпрыгивающую платформу прямо под него. Сальвестро водил ногой туда-сюда, отыскивая ею дно лодки, движения которой, казалось, делались тем более беспорядочными, чем ближе к ней он подбирался.

— Прыгай, — шепнул Бернардо.

— Уже прыгаю, — прошипел он в ответ.

Он упал на Бернардо, который и сам повалился на спину, и в ночной тишине громко стукнули весла. Маленькая лодка поплыла назад, прочь от «Лючии», пока натяжение троса не заставило их остановиться. Сальвестро встревоженно оглянулся, но на палубе никто не появился, а единственными звуками были плеск воды, поскрипывание мачт «Лючии» и его собственное дыхание.

— Я не вернусь на борт, — сказал Бернардо. — Меня тошнило с тех пор, как мы отплыли, и я не вернусь, так что, прежде чем ты начнешь мне что-нибудь говорить, я скажу тебе вот что: я не вернусь, вот и все.

— Теперь тебя не тошнит, так ведь?

— Дело не в этом. Если бы я оказался там, — Бернардо указал «Лючию», — то через минуту снова стал бы тужиться, в точности к раньше. То же самое было бы. Ты не знаешь, что это такое, когда тебя все время тошнит. Просыпаешься — тошнит. Встаешь — тошнит. Ешь — тошнит. Пьешь — опять тошнит. Ложишься — тошнит, так что не можешь уснуть…

— Бернардо…

— …и даже все сны о том, как тебя тошнит, если не о собаках, а когда о собаках, то собак тоже тошнит…

— Бернардо, если бы ты просто…

— …и их тошнит прямо на тебя, потому что, когда ты просыпаешься снова, то оказываешься весь измазан их блевотиной. Тебя может затошнить, даже когда ты спишь, так что ни на секунду не думай, что я вернусь на борт, чтобы меня снова затошнило…

— Бернардо, заткнись. Никто из нас…

— …потому что я не вернусь. Это из-за тебя мы провели зиму в том рыбном сарае, это ты заставил нас идти в Рим, и вот как это все началось…

— Бернардо, никто из нас туда не вернется.

— …так что это ты в этом виноват… Чего?

Вот каково это море, разметавшееся тело воды, смолистая мембрана, которая прогибается и растягивается под весом скользящих по ней корпусов, опускаясь, морщась, открывая обманчивые впадины под покрывалами морской пены. Толстые волокна истончаются и разлетаются под сильными ветрами; мотки ее пряжи разматываются или рвутся. Вспухают упругие пузыри, которые затем лопаются, становясь отверстиями, глубокими ямами, длинными водными глотками, ведущими ко дну океана. Поверхность покрывается волдырями и отслаивается, как лак внутри жаровни. Вода внизу расплывчата и расплавлена: на короткое время она лишена кожи. Ее ничем не обрамленная масса ничего не поддерживает — ни кораблей, ни тех, кто на них плывет. Когда-то это море было… Но это было не то море. «Лючия» тянула за собой почти лишенный волн, точно пруд, кильватер, в котором плыла гребная лодка, а на ее банках сидели два застигнутых ночью человека и спорили.

— Я сказал, — сказал Сальвестро, — что никто из нас туда не вернется. Мы поплывем к берегу, потом потихоньку станем плыть вдоль побережья. До какого-нибудь дружественного порта тут не больше полусотни миль. Будем действовать постепенно. Сейчас помоги-ка мне с этим тросом…

— Грести к берегу? Ты хочешь, чтобы я греб всю дорогу…

— Ты же греб целый день, — парировал Сальвестро. — Тогда ты не причитал.

— Но как же насчет остальных? Как насчет Диего? И насчет Зверя? — Голос Бернардо жалобно возвысился.

— Диего? Ты что, его не слушал? Не думаешь же ты, что Папа станет сидеть и вежливо слушать, пока мы будем рассказывать всему миру, что он убийца женщин и детей, а храбрый полковник Диего совершенно ни в чем не повинен?

Бернардо боролся с этим новым оборотом дел. Он и старый-то оборот все еще пытался выстроить в какое-то подобие смысла. Там была сдача-города-которая-не-была-сдачей, а потом вопрос, по чьей вине это произошло, а еще — люди-которые-не-были-людьми-Диего. Он сам, Сальвестро и Гроот. Теперь во все это был втянут Зверь, обещавший разрешить все эти проблемы и недоразумения. Было еще что-то насчет «Уха Фернандо» и привлечения его внимания.

— Но когда мы раздобудем этого Зверя… — начал он.

— Зверя? — перебил его Сальвестро. — Ты имеешь в виду животное с броней вместо шкуры, Зверя, которого можно выманить только с помощью девственниц и у которого есть огромный рог, используемый им в качестве меча, чтобы выпускать кишки своим врагам? — Он с недоверием посмотрел на своего сотоварища. — Его не существует, Бернардо. Никогда не существовало, так же как и драконов.

— Но Диего…

— Диего обезумел. Это дело свело его с ума, или он и раньше был сумасшедшим, или же таким уродился, откуда мне знать. Здесь мы все находимся на борту корабля, который отправится на дно с первым же штормом, и плывем к побережью, где полно дикарей, которые, возможно, перережут нам глотки, плывем в поисках несуществующего животного, чтобы доставить его тому, кто больше всех на свете желает нашей смерти.

— Если все это так, тогда почему же он здесь? — запротестовал Бернардо. — Как это так получается, что ты намного умнее всех остальных, а, Сальвестро? Если его не существует, тогда почему он…

— Это дурацкое поручение, — прошипел Сальвестро, снова оглядывая палубу, встревоженный тем, что слышал на ней какие-то звуки. — И Диего это известно так же хорошо, как любому другому. А теперь помоги мне развязать этот канат.

Бернардо не шелохнулся.

— Так почему же он этим занимается? Почему вообще он здесь? — настаивал он, и в его угрюмых интонациях Сальвестро узнал обычную прелюдию к неохотному согласию великана.

Сальвестро склонился над тросом, его пальцы попытались вытащить первую петлю из неподатливого сложного узла.

— Потому что ему больше некуда деваться, — пробормотал он, а затем добавил погромче: — Ты собираешься помочь мне с этим или нет?

— Просто потяни внутрь.

Сальвестро поднял голову и увидел, что «Лючия» находится более чем в сотне футов от них. Трос ушел под воду. Сальвестро потер мышцы рук, все еще болевшие от забрасывания лота, затем стал вытягивать трос, пока не добрался до конца. Оказалось, трос был не отвязан, но разрезан. Корма «Лючии» уменьшалась — черная стена, тонущая в ночи. Бернардо взялся за весла. Сальвестро бросил конец троса на дно лодки. Они были одни.

Тогда они начали грести. Сальвестро велел Бернардо забирать влево, и тот принялся мощно налегать на весла. Вскоре он вошел в ритм и начал бормотать себе под нос: «Раз-два, раз-два…» Ночь окутала их темнотой и урезала все, что их окружало, до узкой полоски воды. Лодка, занимавшая этот участочек океана, подпрыгивала вверх и вниз и раскачивалась из стороны в сторону. Когда несколькими часами позже зыбь усилилась, Сальвестро обеими руками ухватился за борта. Они взбирались вверх на волны и спускались с них, а нос лодки время от времени подбрасывал кверху целую занавесь из брызг. Вскоре Сальвестро промок до нитки, но ночь была теплой. Еще час, и они увидят разбивающийся о берег прибой, отсвечивающий белым в лунном сиянии. Или, возможно, берег просто воздвигнется под ними и вытолкнет корпус из воды еще до того, как они увидят землю.

Прошел еще один час. Бернардо спросил о воде, и Сальвестро осознал, что не сделал никаких запасов на случай бегства. Позже Бернардо спросил, когда же они достигнут земли, потому что он начинал уставать. Зыбь была не сильнее, чем прежде, но теперь она ударяла в нос лодки, сбивая ее с выбранного направления, и Бернардо приходилось останавливаться и делать поворот. В темноте и однообразии океанской поверхности, где единственными их ориентирами были они сами, движения лодки терялись на фоне куда более масштабных движений воды, и казалось, что они плывут в никуда. Бернардо вытаскивал нос лодки из подошв волн, в которые она зарывалась, и втаскивал ее на склоны. В конце концов они поменялись местами, но, проведя всего несколько минут на веслах, Сальвестро почувствовал, что его плечевые суставы вываливаются из своих гнезд, а полости заполняются пылающим песком. Он налегал на тяжелые весла и тянул. Ладони вскоре покрылись волдырями, а онемевшие пальцы начали соскальзывать. После того как он в третий раз выронил правое весло, Бернардо шагнул к нему, чтобы отсадить на другую банку.

— Скоро взойдет солнце, — сказал он, когда они поменялись местами. — Тогда мы увидим берег.

После этого они не разговаривали.

Небо посветлело, но не со стороны кормы. Сальвестро наблюдал, как по правому борту постепенно — сообразно тому, как с моря снимается тьма, — формируется горизонт. Вверху странные розовые огни, излучаемые все еще невидимым солнцем, растягивались в сверкающие ленты. Вокруг них тянулось неосвещенное море, угольно-черное на фоне зари. Прошла целая вечность, прежде чем показался первый огненный осколок солнца, но к тому времени небо уже просветлело, и, неустойчиво встав в лодке, Сальвестро увидел, что горизонт окружает их со всех сторон, словно они находятся в центре водного мира, будучи единственными его обитателями. Их маленький надел погруженной во тьму воды за ночь разбух до целого моря, но беглецы оставались заточены внутри его, как и прежде, — расширение их владений ничего им не давало. Сальвестро уставился на восток. Солнце медленно высвободилось из воды. Берега видно не было.

Солнце поднялось выше — то же самое солнце, что так приятно согревало их на борту «Лючии». Теперь оно обдавало их жаром и вскоре вынудило обоих стянуть через головы рубашки и сильно сощуриться, спасаясь от слепящего света. У Сальвестро пересохло во рту, язык обратился в жесткую кожистую полоску. Когда он сглатывал, в горле словно скрипел гравий. За ночь лодку развернуло на девяносто градусов. Он велел Бернардо грести на восток, прямо на солнце, потому что, как он полагал, берег должен был находиться там. Должно быть, в темноте они плыли вдоль него; поверить в это не составляло труда. Они продолжали плыть, хотя Бернардо был уже на пределе и весла, которые он прежде при каждом гребке погружал глубоко в воду, находя там опору, теперь скользили в нескольких дюймах под поверхностью и поднимали тучи бессмысленно отнимающих силы брызг. Сальвестро понял, что даже самого слабого течения хватило бы, чтобы взять верх над этими усилиями. Он снова взялся за весла, а Бернардо грузно осел на носу. Когда через несколько минут здоровяка одолел сон, голова его ударилась о планшир, и Сальвестро даже не подумал его поднимать. Вокруг его глаз образовались соленые корочки. Губы растрескались и кровоточили. Слабые гребки становились все слабее, затем прекратились вовсе, и он, обнаружив, что силы уходят, даже если просто тянуть за собой весла, уложил их в лодку. Обхватив руками колени и прижав их к груди, Сальвестро посмотрел на Бернардо, который лежал напротив него, неподвижный как труп, и попытался окликнуть великана, но из пересохшего рта вырвалось лишь подобие карканья. Красные облака, плававшие на периферии его поля зрения, были остаточными образами солнца, впечатанными в сетчатку раскаленным молотом. Волны ударялись в борта лодки, заставляя ее выписывать судорожные круги. У Бернардо открылся рот. Солнце било прямо ему в лицо, и голова его опускалась все ниже. Лодка поворачивалась и поворачивалась, нежно покачиваемая морем. Они дрейфовали.

Прошло несколько минут или часов — они то впадали в дремоту, то выпадали из нее, на разный манер пробуждаясь и снова изнемогая, — время отсчитывалось только по медленным вращениям лодки. Ее углы и выступы въедались в изголодавшиеся по сну тела. Лодка носила их, натирая то одно, то другое — и каждый раз на несколько мгновений выталкивая из ступора. Солнечный свет сверкал, отскакивая от воды, и Сальвестро казалось, что эти лезвия через глаза проникают прямо внутрь его черепа. Там трепетал и пульсировал узел охваченной огнем плоти. Солнце то ли должно было через несколько часов сесть, то ли недавно поднялось. Он не знал, где восток, где запад. Сон окутал его плащом убийцы. Он ударялся головой, но теперь это было безболезненно и звучало так же, как удары о борта корабля оторванных реев, плававших в трюмных помоях «Лючии». Он слышат этот звук сквозь сон. Тук, тук, тук… Другая жизнь. Он донесся снова, приглушенный и неравномерный стук. Сальвестро потряс головой. Он попытался открыть глаза, но их покрывала соленая корка. Он глубоко залез себе в рот и слюной протер склеившиеся ресницы. Удерживая один глаз открытым, он склонил голову за борт. На него уставился Якопо.

Сальвестро отпрянул, из-за чего лодка опасно закачалась. Сомнений не было. Глаза у Якопо были открыты, волосы выглядели именно так, как он их запомнил. Он плыл рядом с лодкой, параллельно, подчиняясь тем же капризам течения, тем же легким толчкам и ударам. Голова его расслабленно покачивалась возле борта. Горло было перерезано от уха до уха.

Донесся звук с того места, где сидел Бернардо, — тяжкий вздох. Сальвестро стер соль с другого глаза. В лицо помощнику капитана плескалась вода, но глаза его смотрели вверх не мигая. Бернардо снова вздохнул и указал за борт.

Они походили на полузатопленные бревна — маленькая флотилия, что покачивалась в воде. Шестеро? Ближайший был не более чем в двадцати футах от лодки. Бернардо потянулся за веслами, и они вместе вставили их в уключины. Самый дальний был в пятидесяти ярдах и привлекал не только их внимание.

Борта «Лючии» вздымались из воды, как огромные утесы. Ее мачты выглядели шпилями, а паруса были слишком тяжелы, чтобы их мог поднять ветер. На палубе стоял только Руджеро — перегнувшись через борт, он выуживал из воды ближайшее тело с помощью багра и отрезка цепи. Руджеро перебрасывал цепь поверх тела, чтобы ее тяжесть подтягивала труп ближе к нему. Увидев их, он остановился. Бернардо ухватился за цепь. Сальвестро перевернул тело, взял его за плечо. Это был Лука, тоже с перерезанным горлом. Они оставили лодку привязанной борт о борт с кораблем и осторожно вскарабкались на борт.

Лицо у Руджеро застыло от шока. Они с жадностью напились воды из бочки, потом повернулись к нему.

Он смотрел на них молча, но онемел ли он из-за событий этой ночи или же из-за их собственного появления, сказать они не могли. Где-то под палубами раздался громчайший мужской голос, и Руджеро зажал уши руками, словно не мог его слышать. Этому реву противостояли пронзительные интонации Уссе, и по одному этому Сальвестро понял, что внизу кричит дон Диего — хриплым, срывающимся голосом. Руджеро присел на корточки, бормоча себе под нос: «Ужасные часы, ужасные часы…» Рев Диего внезапно оборвался, и Сальвестро мягко отвел руки плотника от его ушей.

— Что здесь произошло? — спросил он.

Руджеро помотал головой и отвернулся. Он так и продолжал сидеть на корточках, когда они его оставили.

Капитан Альфредо лежал, распростертый, на палубе полуюта, в руке у него была открытая бутылка, а вокруг валялись несколько пустых. Он держал бутылку над лицом и постепенно ее наклонял, пока тонкая струйка не проливалась ему в рот. При появлении Сальвестро с Бернардо он быстро сглотнул и попробовал приподняться на локте, но сдался после пары бесплодных попыток.

— Думал, больше мы вас не увидим, — сказал он. Слова его были смазаны и трудноразличимы. — Перерезали канат, чтобы вас унесло, так ведь? Несчастные ублюдки.

Он громко отрыгнул. Затраченные усилия, казалось, совершенно его истощили.

— Кто? — спросил Сальвестро.

К его ногам подкатилась пустая бутылка. Он взял у капитана полную и присел рядом. Спиртное обжигало огнем.

— Якопо. Все они, кроме Руджеро. Набросились на нас, как собаки. — В горле у него негромко забулькало, голова мягко ударилась о палубу. — Два кораблекрушения. Трижды брали на абордаж. Однажды высадили на необитаемом острове. Штормов было больше, чем можно запомнить. А теперь — это. — Альфредо тихонько постучал по палубе. — И кто же теперь поведет нашу старушку? — пробормотал он.

У Сальвестро стало покалывать в затылке. Наступившая тишина настораживала его, заставляла напрягаться его внимание. Он медленно обернулся. За спиной у него стоял Диего со скрещенными на груди руками. Лицо у капитана было пустым и каким-то осунувшимся. Казалось, он нисколько не удивлен их присутствием. Они с Сальвестро молча смотрели друг на друга, потом позади Диего появилась Уссе. Солдат опустил голову и не сводил с Сальвестро глаз, пока тот не вынужден был отвести взгляд. Когда он посмотрел снова, капитана с девушкой уже не было. Он услышал голос Уссе, донесшийся из каюты под ними. Встав на колени рядом с капитаном Альфредо, он расталкивал его, пока тот не раскрыл затуманенных глаз.

— Мы могли бы заковать их в кандалы, — сказал капитан. — Связали их внизу, да. Всех скрутили, но не… — он болезненно сглотнул, — не для этого. Они визжали как свиньи.

— Якопо и остальные?

Капитан застонал, заявляя тем самым о своем опьянении. Сальвестро не отставал от него.

— Вы их связали, — настаивал Сальвестро. — Для чего?

Что-то в его тоне затронуло пропитанный спиртом мозг Альфредо. Его глаза широко раскрылись, а одна рука попыталась дотронуться до Сальвестро или ухватить его за рубашку.

— Не для этого, — повторил он. — Диего мне обещал. — Он задыхался и сопел, когда говорил. — Он пошел вниз. Девица — за ним. Это она его заставила. Я их слышал, слышал, как она это сделала. И Диего перерезал им глотки.

Его рука дотянулась-таки до рубашки Сальвестро и ухватилась за нее, когда он вытолкнул эти слова наружу. Сальвестро мотал головой.

— Как? — настаивал он. — Что значит — «она его заставила»?

Он никак не мог этого понять.

— У нее над ним власть, — продолжал Альфредо. Кашлянув, он притянул Сальвестро ближе и прошипел ему в ухо: — Кто еще управляет нами? Кто еще, Сальвестро? Это она. Теперь мы все у нее в руках.


Акулы пожрали тела. Альфредо протрезвел. Корабль плыл дальше, Сальвестро понял, что той ночью они гребли, описывая правильную широкую окружность, в центре которой пребывала практически неподвижная «Лючия», и к ее носу они в итоге и прибыли. Отклонились ли они на запад, в открытый океан, а затем снова пошли в сторону берега, или же на восток, к берегу, от которого затем отдалились, — этого Сальвестро так и не понял. Он все думал: а ведь сначала лодка, двигаясь по кривой, подходила все ближе и ближе к берегу. Но вот где-то посреди этой лишенной ориентиров тьмы один-единственный гребок усталых рук Бернардо стал уводить их обратно — возможно, когда от берега они отстояли не более чем на долю лиги. Жестокая шутка, которую они сыграли сами с собой.

Урезанная команда «Лючии» наобум выставляла вахты, вместе поднималась по вантам, откачивала воду, рулила, кормилась и спала. Руджеро в трюме орудовал пилой и молотком. Он построил клетку и починил насос. Бернардо провел один полный тошноты день, откачивая жижу из трюма, после чего вернулся в гребную лодку, которую «Лючия» буксировала, как и прежде. Уссе работала вместе с мужчинами, карабкалась по мачтам, раскачивалась на концах реев и дергала за тросы, управляющие жестким полотном, когда требовалось увеличивать парусность либо взять паруса в рифы. Ее черная кожа лоснилась от пота, когда она спрыгивала на палубу, постепенно восстанавливала дыхание, а потом вливала себе в рот воду из питьевого бачка. От малейшего движения ее конечностей под кожей вздымались маленькие плоские островки мышц. Сальвестро смотрел на девушку голодными глазами, потом вспоминал о Якопо и остальных, вспоминал, что Диего тоже на нее смотрит. Солдат стал более замкнутым, рассеянным и подавленным. В нем скрывался безумец, тот, который ревел и бесновался в трюме. Теперь он молчал, но Уссе, разговаривая с Диего, понижала голос, словно боялась рассеять хрупкие чары, сковывавшие эту его часть, и остальные четверо были в его присутствии настороже, опасаясь затаившейся в нем угрозы. Руджеро показал Сальвестро в трюме бимсы с засечками, оставшимися там, где их зацепил клинок Диего, потом — гниющие, потом — изогнутые шпангоуты и растрескавшиеся доски, через которые просачивалась вода, набухавшая крупными каплями, прежде чем скатиться вниз, пополнив лужу на дне.

— Мы связали их здесь, внизу, — сказал он, вонзая свой гвоздь в грот-мачту там, где она входила в киль. — Спиной к спине. Она обошла вокруг них… Энцо, по-моему, был уже мертв. — Руджеро не отрывал взгляда от толстого комля мачты. — Но не остальные.

Сальвестро огляделся по сторонам, стоя в протекающем трюме. Масляная лампа Руджеро разливала тусклый свет в ограниченном пространстве, меж тем как шпангоуты отбрасывали увеличенные тени вдоль бортов, тени корабля вдвое больших размеров. Когда они сидели здесь, привязанные спинами к мачте, вода, должно быть, доходила им до пояса. Они наверняка видели, как девушка тихо спускалась вниз, смотрели, как она шла вброд по направлению к ним, озадачивались ее присутствием… Он повернулся к трапу. Руджеро снова занялся своими проверками и починками.

Они миновали Берег Белых Песков и после этого стали прижиматься к береговой линии, потому что, памятуя об указе дона Маноло сбрасывать прямо в море моряков всех кораблей, кроме португальских, капитан Альфредо настаивал на том, чтобы держаться как можно восточнее от Канарских островов. В канун святого Мартина они наблюдали прилив у мыса Бохадор, внушавший морякам законный ужас: он разбивался о северный берег мыса и выталкивался обратно в океан. Корабль лавировал вниз вдоль берега, устремляясь из одной точки в другую по цепи спрямленных дуг, соединявших залив Рыбы с рекой Золота, хотя то была не река и никакого золота там не содержалось, потом — с заливом Гонсалву де Синтры, который на самом деле был небольшой бухтой, а Гонсалву де Синтра в действительности погиб, когда плавал у острова Наар в заливе Аргин, находившемся около восьмидесяти лиг к югу, затем — с заливом Сан-Сиприано, откуда они вышли в день святого Григория, и мысом — Санта-Ана, куда они добрались в канун святой Цецилии. После же длинной отмели Кабо-Бланко земля отодвинулась в сторону и появилась снова в виде расплывчатого багрового пятна по левому борту. Негромкая перекличка отдаленных цапель, становящихся на крыло, а затем, на протяжении многих дней, — ничего. Не было ни мысов, ни кос, ни рек, а береговая линия, когда они ее видели, представлялась низким и нескончаемым песчаным гребнем, отороченным белыми бурунами. Солнце поднималось из-за него, взбиралось над кораблем и погружалось в океан на западе. Они просыпались, работали, засыпали снова. Руджеро соорудил фишбалку, чтобы поднять якорь из трюма. Сальвестро карабкался вверх и вниз по выбленкам. Бернардо дождался, чтобы волдыри у него на ладонях зажили, и вокруг «Лючии» снова запрыгала гребная лодка, подчеркивая своим радостным плесканием неоспоримую медленность продвижения главного судна, меж тем как Бернардо стоял на ее корме и переставал молотить несчастную воду лишь затем, чтобы поспать или забросить себе в глотку изрядную порцию соленой свинины, — веселая двуногая зубатка с прекрасными зубами и аппетитом. По мнению Сальвестро, там ему было гораздо лучше. На «Лючии» царила атмосфера розни, дымчатая завеса взаимного пренебрежения и несовместимых желаний. Их курс представлял собой сумму различных маршрутов, плаваний, исполненных противоположных надежд, движением по касательной, компромиссным направлением, по-настоящему устраивавшим только девушку. Однажды на рассвете они обогнули острова Зеленого Мыса, а на следующем — мыс Мачт, где в роли «мачт» выступали три огромных, давным-давно высохших пальмовых дерева. Северо-восточные ветры дули устойчиво, и паруса переустанавливали только к ночи. Альфредо сидел на полубаке, положив рядом компас и развернув у себя на коленях карту Диего, на которой время от времени вычитывал зловеще-туманные фразы: «Сенегал есть окончание земли темных мавров и начало земли черных», или: «Острова Бижагош окружены мелями и песчаными банками, намываемыми Рио-Гранде примерно на пятнадцать миль к северу от устья», или, этак грубовато-небрежно: «Тангуарин. Избегать». Когда они плыли мимо Малагетского берега, их курс постепенно отклонялся к востоку, и наконец, после того как корабль обогнул мыс Пальмас, солнце стало каждое утро подниматься над носом, а каждый вечер — опускаться прямо за кормой. Здесь они в последний раз видели землю, потому что карта сообщила, что португальцы держат форты в Аксиме и Мине. Плыть у португальцев на виду они не осмелились. С невидимого берега дул сухой ветер, который покрывал все и всех на палубе мелкой красной пылью. Руджеро подогнал и остругал последние доски, чтобы приладить новую верхушку к фок-мачте, и они вместе с Сальвестро целый день балансировали на рее, пока Руджеро отсекал расщепленный конец бревна, выпиливал паз и закреплял в нем лапку верхнего отрезка с помощью трех аккуратно подогнанных шипов. Восстановление «вороньего гнезда», как и бушприта, сочли безнадежным делом, и в любом случае у них не было больше дерева.

Всплески и колыхания мягкого западного течения находили достаточно опоры на обросшей ракушками подводной части «Лючии», чтобы тащить судно вперед, и в итоге кренящийся, покачивающийся, протекающий, пропитывающийся влагой, становящийся с каждой пройденной лигой все более желеобразным, с бортами, отстающий от шпангоутов, и со шпангоутами, изрешеченными червями, с трюмом, омываемым ядовитой жидкостью, характерной для днищ разлагающихся кораблей, — и неискоренимой, несмотря на усердные упражнения с помпой, которые дважды в неделю совершал Бернардо, — с мачтами, расшатавшимися в гнездах, с их удивительными отклонениями от вертикали, вызывавшими интересные искажения перспективы, если бросить взгляд вверх, с канатами, истончавшимися до состояния нитей, с набухшими шпангоутами, сочившимися влагой, с податливыми палубами, прогибавшимися и опускавшимися, упорно борясь с волнами миролюбивого моря, тяжело падая с гребней повыше и давя те, что поменьше, задыхающейся камбалой, пробираясь к земле, корабль плыл дальше.

Бернардо развлекался на гребной лодке, Альфредо занимался навигацией на полуюте, Диего налегал на румпель или пребывал неподвижным в каюте, Руджеро же суетился на нижних палубах, и его деловые отметки выглядели теперь внезапными желтыми высыпаниями, покрывавшими кожу злосчастного пациента, а самого его на протяжении всех ночей не оставляла лихорадочная тревога по поводу того, что все сооружение может просто разломиться пополам, развалиться на куски, даже раствориться… Все это, однако же, не затрагиваю Сальвестро. И Уссе. Сколько еще ей теперь оставалось?

Она в одиночестве стояла на полубаке — носовая фигура, вырезанная из эбенового дерева, — с такой сосредоточенностью устремив взгляд вдоль узкого коридора их курса, что, появись по левому или по правому борту киты или водовороты, она бы на них не взглянула даже мельком. Она укоренилась там, и «Лючия» следовала вперед, ведомая не чем иным, как силой ее воли. Никто не смел ее отвлекать. Скоро Уссе доставит их к огромному смутному пятну, которое они обогнули и вдоль которого проплыли. Его пыль уже была с ними. Там было их будущее, ожидавшее, когда придет время поселиться в их раскачивающихся телах и отнять их силу, пока она будет резвиться среди них, такая же непроницаемая, как сейчас. Наблюдая за ней, Сальвестро чувствовал себя вором. Только величайшая, устрашающая решимость могла бы объяснить ее поступки. Что она чувствовала, обращая нож против бунтовщиков? Какая огромная и узловатая рука обкатывала ее собственную, когда она вырезала в их плоти знаки своих намерений? Наблюдения ничего не давали Сальвестро. В отсутствие Уссе Диего впадал в расслабленные грезы, характер его помимо воли размягчался. При девушке к нему возвращалась целеустремленность. Он верил в нее, и Сальвестро видел, как наступления и отступления ее воли отражались на оцепенелости солдата. Она заселяла его, когда это было ей по нраву. По своему усмотрению она становилась инструментом его избавления от опалы. Или же все они были орудиями ее возвращения, и все другое ничего не значило. Он не понимал. Альфредо первым крикнул: «Земля! Земля по правому борту!» — но Уссе, должно быть, увидела ее намного раньше старого моряка. Она не шелохнулась, даже не повернулась. Они проплыли мимо берега Мины и Невольничьего берега. Теперь они находились восточнее того и другого. Береговая линия была здесь обозначена странным лесом, простиравшимся вверх и вниз по побережью, насколько хватало взгляда, лесом, растущим из моря, или набором бессчетных островков, или зарослями, прорезанными тысячами ручьев и протоков, — зарослями неведомых деревьев, корни которых торчали высоко над водой. Они плыли вдоль этого берега добрую часть дня, и Уссе ничего не говорила. Уже почти наступили сумерки, когда растущие из моря необычные деревья остались за кормой и с подветренной стороны открылся залив. Окаймленный пальмовыми деревьями и питаемый широкой рекой, он был первым разрывом в бесконечной поросли. Сальвестро видел, как напряглось тело Уссе, когда она озиралась, скользя взглядом то вперед, то назад. Потом она простерла вперед руки и выкрикнула что-то на неизвестном ему языке. Мужчины собрались на палубе и смотрели на нее снизу вверх. Она разговаривала сама с собой на собственном языке, вне их, уже далекая и такая же непроницаемая для их взглядов, как затененная масса суши, заполнявшая горизонт впереди нее. Но вот Уссе порывисто обернулась, и всех потрясло ее внезапно ожившее лицо.

— Родина! — крикнула она. — Моя родина!


III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда» из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515 и весной 1516 года | Носорог для Папы Римского | V. Нри